Пролог

«Homo Sapience» — человек разумный. Так мы назвали себя, так подчеркнули собственную уникальность. Мозг, в биологическом понимании этого слова, есть у многих животных, но только мы считаемся разумными. Но кем? Нами же. На протяжении столетий способности мыслить, анализировать, что-то искать и к чему-то стремиться заставляли человека верить, что эта особенность исключает его из общего ряда, ставит в сторону и вешает на него большую табличку: «Человек. Не животное — человек».

Сейчас я хочу опустить человека с небес на землю, скинуть его с олимпа всех живых существ и поставить в те ряды, где ему действительно место. На самом деле разум — лишь тонкая грань, особенность эволюции, разрушить которую и показать свету истинное обличие существа не так сложно. Под привычным мировосприятием, под законами, за которые маленький несчастный человек держится, как за плот в бушующем море, кроется основа, суть, которую никто и никогда не раскроет вам ни в одной книге по биологии или анатомии. И имя её — ярость. Слепое безрассудное желание уничтожать. Вы можете отрицать это, можете соглашаться и принимать, но ярость, эта основа безумия, будет всегда с вами. Возможно, сейчас она спит, возможно, будет спать ещё долго, но рано или поздно она даст о себе знать. И к чёрту разум, к чёрту закон и мораль, к чёрту, что я человек разумный. Всё это кажется ничтожным и глупым. Увидев её, познав её мощь, у вас уже больше не будет желания так часто говорить о человеке, как о чём-то ином, разумном, не животном.

Вы могли бы подумать, что я сумасшедший и что это ощущение, о котором я тут так складно говорю, подавило и меня. Что ж, вы правы. Может, я и не безумен, раз способен так оценивать себя, но уж точно больше не обычный человек.

Маленький занятный эпиграф к небольшой автобиографической истории. Знаете, сколько раз мне доводилось читать эти короткие складные рассказы людей о себе. Большинство из них похожи друг на друга, и только малая часть пишущих вдаётся в крайности. Я же постараюсь, ничуть не соврав, пустить других людей в свою душу, которую я и сам долгое время не мог понять.

Эта история началась ещё в школе. Довольно популярное место для начала каких-либо историй, тянущихся потом за вами, словно тень, всю жизнь. И всё же, до поры до времени я считал школу хорошим времяпрепровождением, и совсем не потому, что испытывал тягу к знаниям, нет, просто тот социум занимал мою деятельность целиком. Конкурсы, соревнования, обычные споры, болтовня — всё это вполне неплохо помогает раскрыть личность, оценить себя. Я не был лидером класса, но занимал достойное, хорошее место в этой особой иерархии.

Однажды мне поручили подготовить и показать классу один довольно занятный опыт, напрямую связанный с использованием химических реактивов. Я не особо радовался, когда мне сообщили эту новость, но в ходе подготовки немного изменил своё мнение в лучшую сторону. В какой-то момент, когда опыт, проведение которого я скрупулёзно тренировал у себя дома, подходил к своей кульминации, я ощутил себя едва ли не первооткрывателем, учёным-химиком, который подошёл к самому важному периоду своей научной деятельности. Эмоции захватывали, руки тряслись от радости. Всё это не могло не оставить самые положительные впечатления о работе.

На следующее утро я имел честь показывать это четырём классам, на тот момент проходившим тему, которую ярко описывал порученный мне опыт. Кто-то из вежливости старался слушать и смотреть, кто-то демонстративно отворачивался, но никто не решался открыто мешать или тем более срывать урок. Уже этим я был доволен. Сперва всё шло хорошо. Была проведена почти половина эксперимента, и, чтобы перейти к очередной стадии опыта, мне требовалось нагреть колбу. Я аккуратно взял её специальным инструментом за край, что делал уже много раз, поднёс к горящему спирту и стал ждать, пока вещество достигнет нужной температуры. В тот момент кто-то поднял руку и задал вопрос, а я, обрадованный хоть каким-то интересом к своим трудам, стал медленно и чётко излагать ответ.

Не успел я договорить последние слова, как звук трескающегося стекла ударил мне в уши. Он показался мне невыносимо громким, а руку обожгло что-то небольшое и острое. Я посмотрел вниз и с ужасом понял, что держал колбу над огнём слишком долго — она треснула, и жидкое, тягучее вещество вылилось на стол. Я резко отодвинул щипцы с остатками колбы в сторону и нечаянно задел коробку с порошком, которая стояла на подставке. Это было одним из составляющих элементов опыта, но тогда я напрочь забыл, что это такое. Коробка свалилась с подставки, порошок высыпался, какие-то его частички достигли разлитого вещества, и оно вспыхнуло. На мгновение меня обдало жаром, я с испугом отпрянул от стола, споткнулся и упал к стенке.

Учитель, который до этого был увлечён наблюдением за этим недолгим действом, наконец решил что-то делать. Он резко подбежал ко мне, почти перепрыгивая небольшой помост, нагнулся и протянул мне руку.

— Стол... — медленно вставая, прошептал я.

Спина сильно болела, но я знал, что вскоре она должна пройти, а вот лицо... Когда я бросил взгляд на стол, то, к своему облегчению, отметил, что никакого пожара нет. Вспышка была единичной, возгорание не произошло.

— Всё хорошо, — успокаивающе сказал учитель. — Такое бывает со всеми.

Мои одноклассники и ребята из параллели внимательно наблюдали за нами. Сперва они могли найти это смешным, но потом, после маленького взрыва, юмор улетучился, как дым. Смех, розыгрыш, курьёз — всё это никогда не должно влечь за собой последствий. Дети с интересом смотрели на моё лицо; девочка, которая сидела за первой партой, протянула мне платок. Я хотел было взять его, уже потянулся за ним, но учитель остановил меня.

— Нельзя, — сказал он. — Сначала рану надо обработать. У тебя есть маленькие ожоги.

Девочка виновато посмотрела на меня и спрятала платок в сумку. Учитель провёл меня к концу кабинета, усадил на стул, попросил сидеть там и никуда не уходить, а сам пошёл за медсестрой. Я ощущал небольшую боль на щеках, они горели так, словно я пробежал добрые две мили. Многие с сочувствием рассматривали моё лицо, и меня немного задевало то, что временно я стал для них чем-то вроде экспоната.

— А здорово эта штука бахнула! — сказал кто-то с лёгкой улыбкой. — Знаешь, в комиксах у людей после всяких взрывов и тому подобной требухи лицо почти такое же.

Я бросил на него вопрошающий взгляд. Девочка, сидевшая рядом с ним, ткнула его локтем в бок, а потом как-то медленно и осторожно вытащила зеркало и передала его мне. Я так и не понял, что же с моим лицом. Когда оно всё же отразилось на том маленьком пыльном стёклышке, я невольно подумал, что нечто подобное этот аксессуар отражает впервые. И тот парень был не так далёк от истины, когда говорил о комиксах.

Подбородок, нос, обе щеки, нижняя часть лба, веки, даже виски — всё было в тусклой чёрной краске. И только в некоторых местах, большей частью на левой щеке, виднелись небольшие покраснения — ожоги. Наверняка многие думали, что я грохнусь в обморок или закричу что-нибудь жуткое и нечленораздельное, но они ошибались. Я лишь жалостливо сжал губы, нахмурил брови, немного повертел зеркало, меняя ракурсы, а затем положил его на колени.

— Ну как? — спросил кто-то в классе.

— Поистине чёрное невезение, — сказал я, улыбаясь, и многие последовали моему примеру.

Смех меня немного расслабил. Мысль о том, что могло быть и хуже, малость взбодрила, и тогда я был уверен, что уже скоро буду рассказывать об этом своим друзьям.

— Знаешь что, химик-неудачник, с такой рожей тебе не стоит соваться на Риджент-стрит!

Кто-то засмеялся, я поднял голову. Возле последней парты стоял Билли Брокер, худой долговязый парень со светлыми, как лучи солнца, волосами и вечно не спадающей с лица ухмылкой. Я не совсем понял смысла его слов, потому что половина из них почти не дошла до моего задумчивого сознания.

— Что ты сказал?

— Я говорю... — он наклонился на край парты, его до отвращения тощее тело изогнулось, он оскалил белые зубы и продолжил: — Тебе не стоит повторять опыт малыша Эрни.

Те, кто смеялся, перестали и теперь внимательно слушали его.

Я ничего не отвечал.

— Он нацепил на себя футболку с расистской надписью и даже не заметил этого, — Билли рассмеялся, но никто не поддержал его. — А нигеры, когда увидели это, не особо-то старались проявить толерантность. Они подвесили его за рубашку на ветку здоровенного дуба, и он торчал там часа три, пока этого полумёртвого идиота не сняли копы.

Многие вообразили себе эту сцену, и смех вновь покатился по кабинету. И вдруг я непонятно от чего крепко стиснул зубы, да так, что они заскрипели. Только спустя мгновение я вспомнил, что слышал о том парне. После того, как копы сняли уже охрипшего от криков и стонов Эрни, они отвезли его в больницу и там выяснили, что у него сильно повреждён позвоночник. Девять к десяти, что мальчуган останется калекой на всю жизнь.

Я сжал кулаки и резко встал. В голову ударила острая боль, перед глазами поплыли круги. Все замерли, глядя на меня, а Брокер так и остался стоять со своей улыбкой.

— У Эрни повреждён позвоночник. Он может, — я сделал два уверенных шага вперёд, и весельчак отшатнулся, — остаться калекой или того хуже — умереть.

Во мне рождалась неведомая сила. Сила, постичь которую я хочу и спустя тридцать лет. Я ощущал её по всему телу, она подступала к горлу и превращалась в огромный комок гнева. Я и сам не заметил, как резко двинулся на Билли, но кто-то встал и удержал меня.

— Довольно, — немного запинаясь, сказал одноклассник.

Я непонимающе посмотрел на паренька, на перепуганного весельчака, потом на себя и только после этого отошёл. Я словно видел себя издалека, словно всё то, что я делал минуту назад, совершал совсем другой человек. И я не был в беспамятстве, я всё отчётливо видел и ощущал, но совладать с собой не мог. Все глядели на меня удивлённо и испуганно. Билли Брокер походил теперь на забившуюся в угол и громко скулящую собаку. От его смелости, мнимого красноречия и плоского юмора не осталось и следа.

— Я не... — прошептал он, но я не хотел слушать его, не хотел видеть.

Я быстро подошёл к двери, лихорадочно нащупал ручку и вышел из кабинета, перед этим вновь взглянув на Билли. Он стоял почти там же, где я его оставил, но выражение его лица утратило прежний страх. Тогда я вдруг отчётливо увидел картину: маленький мальчик едет по коридору на кресле-каталке. Его глаза опущены. Страх перед сверстниками и перед их насмешками заставляет его крутить колёса всё быстрее. Он ездит так каждый день, снова и снова испытывая те же чувства. Я с трудом заставил себя закрыть дверь. Брокер пропал за ней, а вместе с ним и картинка с мальчиком-инвалидом. Я заметил, что тяжело дышал и всё ещё сжимал кулаки. Рубашка, покрытая пеплом, помялась и вылезла из штанов. Боль на лице уже почти не ощущалась, хотя уверен, что она была. Где-то далеко послышался разговор учителя и медсестры. Они шли за мной. Я облегчённо вздохнул. «Всё закончилось», — пронеслось у меня в голове. Если бы я знал, что тогда всё только начиналось...