эпизод 13

Долгие блуждания вымотали в край. Часовая стрелка подходила к четырем. Минут двадцать я просидел во дворе, куря и следя за черными окнами, с легкой надеждой на то, что хотя бы в одном окне Страховых появится свет.

Ощущение ускоренной реальности порождало во мне беспокойство. Следующая стадия тоска и снова жалость к себе. Художник сгнил, как и его концептуализм. Он проиграл, и его тоже жаль.

— Привет, ты где? — плачущий голос в трубке. 

Дерьмовое действие дает такие же последствия.

— Загораю на лавке во дворе. Я думал, ты спишь — света в окнах нет. Что-то случилось?

— Зайди, я не знаю, что делать. Кого в таких случаях вызывают... — Алиса говорила подавленно, глотая слезы. Я чувствовал ее страх через трубку.

Черный миниатюрный итальянец разрезал холодным светом темноту двора. Алик выбежал босиком, не выключив фары.

— Доигрались, блять!

В ледяной студии Алиса сидела на полу, сжимая в ладонях полотенце в кровавых пятнах. К мокрым щекам прилипли волосы, нижняя губа разбита. Хватило нескольких шагов осознать, насколько она чиста и красива. Кровь капала, выращивая на кафеле алые ягоды. Подозреваю, что смысл боли — очищать нас.

— Да не ко мне! — резко сорвалась Алиса.

Поначалу мы не заметили Макса, сидящего в трёхмерном камине, словно в кресле. Половина подсветки слабо выдавала холодную иллюминацию, вторая часть была разбита.

— Внимание! Внимание! Художник отключен от нашей действительности. Просьба экспонат руками не трогать! — шутка прошла мимо.

— Горин, тебе весело?..

Я поднял Алису, усадил на диван и начал осматривать руку. Меня захлестнула волна нежности, печальной, но чистой. Ее беззащитность и слезы выбили из седла. Ни я и никто другой не смог бы уберечь ее от этого хаоса. Вина вцепилась в горло. Сдавливая аорту, эта сука вывела на такой дефицит внимания, что в следующий момент я был готов, рыдая, душить присутствующих и сдерживал себя из последних сил, чтобы не поцеловать Алису.

Альберт молча курил. Лицо его выражало вязкий мыслительный процесс. Мне кажется, он не мог признать очевидного. Действительность такова: пять утра, пятница, выставка не готова. Художник, слегка выражаясь, тоже не готов. Приглашения отправлены, пресс-релизы в тираже. Лампочка, ради которой едет голландец, раскурочена. Деньги на организацию потрачены.

— Веселитесь?! Я думал, у нас сроки — меня начали переполнять теплые эмоции. Странно, но я почувствовал душевный подъём в этом упадке. Очевидно, выгонять троих из транса разной глубины придется мне, и почему-то я был уверен, что знаю, как исправить ситуацию.

— Это Макс тебя так? — выдавил Алик, не отводя взгляда от камина.

— Что?! Нет, конечно, нет! Я немного выпила и уже засыпала, слышу — грохот внизу. Думаю, нагулялись. Начала спускаться, поскользнулась — света же нет. Вот и навернулась, прямо на стакан рукой и губой об пол. Он бы никогда не посмел...

На кухне нашлись бинт, перекись, йод, водка. В своей сумке наковырял полграмма розового на чёрный день. Пришлось разлить три стакана. В один растолкать анксиолитик, в другой — четверть грамма шустрого и добавить апельсинового сока. Лекарства подобного рода плохо взаимодействуют со спиртом. Поэтом, старшим — сок, младшим — водку. Одной нужно хорошо выспаться, а другим, видимо, придется сутки работать. Даст бог, никто сегодня не умрет.

— Красивая, ты спать. Сильно перенервничала, нужно отдохнуть. Мы здесь разгребём. Макс очнется, разбужу, — Алисе трудно было сопротивляться моим словам, веки медленно опускались и без таблеток, но с ними надежнее. — Я тебя положу наверху, мы все исправим. Братца твоего тоже починим. Суббота —ответственный день, будем «СТУК» открывать. Выпей до конца и доверься.

Я положил Алису в постель. Нюхнул для бодрости, дождался нежного посапывания и, засучив рукава, отправился разгребать. Оказалось, Алик тоже весьма романтично прислушивается к дыханию Макса.

— Ему, без сомнения, удобно, но думаю, Макса пора вытащить из камина. Так мы сможем оценить ущерб...

— Давай его на диван перенесем. Как-то слегка разогнало! Мне кажется, камин мы сможем восстановить. У меня есть знакомый, который готовил свет для одного экспериментального театра. Парень с руками, очень способный.

— Я тебя понял. Давай-ка меньше слов, а больше дела. Прет тебя сейчас от шустрого, — я знал этого неонового мальчика. Алик любил присматриваться к его заднице.

— Ты же как лучше хочешь! Нам ведь сегодня потрудиться придется. Я вот думаю, что мы всё решим. Макс же как ребёнок... Знаешь, и обидеться хочется, но понимаешь... У нас с тобой напряжение в общении...

— Да мне насрать! Бери за ноги!

Отсутствие сна берёт своё. Бодрость есть, но мозги и руки трясутся. Алик не виноват, а если виноват, то меньше всех. Да, и в данной ситуации кофе бы не по- могло. Это не Макс ребёнок и не я, а Альберт. Ребенок, пытающийся строить из себя папашу, а Алиса — мамашу. Долго, неоправданно долго опекали засранца. Теперь получайте!

— Я не должен был срываться. У нас реально много дел! Если мы сейчас на блаблабла подсядем, то ни хера не сделаем!

Алик смотрел на меня глазами побитой собаки, но мои трезвые слова вроде как начали работать. Душевный подъем спал. Мы перетащили Макса на диван.

— Алик, ты рулить можешь? Отлично! Берешь этот фонарь и везешь своему талантливому мастеру! Я делаю промывание желудка. Ты возвращаешься. Вызываем фургон и перевозим выставку. План действий ясен?

— Кому промывание?

— Не тупи! Не мне! Мне только промывание мозгов поможет... Ты, главное, зарулем не параной! Наберёшь, как с фонарем разберешься.

Я остался один, и ноябрьское утро без пощады обрушилось на меня серостью и тишиной. Ещё минуту назад я был уверен, что играет какая-то музыка, оказалось— иллюзия. Только редкие машины размазывали грязный снег по асфальту. Пальто художника помогало согреться. В карманах нашлись два матраса нейролептиков, оба полностью пусты. Круглосуточный аптекарь наградил меня брезгливым пренебрежением, но выслушал.

— Зонд, воду для инъекций, два инсулиновых шприца и леденцы без сахара.

— Сынок, кто-то умер?

— Еще нет.

На обратном пути я неожиданно выпал из времени, а когда пришел в себя, испугался. Возможно, прошел час или два, а это может быть слишком долго. Моя рефлексия могла стоить художнику жизни. Чаша самоуверенности пошатнулась в сторону паранойи, и я побежал.

В голове продолжал крутиться мертвый образ пустого острова, удрать с которого не представлялось возможным. Рабочие тени потянулись к метро. Постепенно отделяя души от тел, их медленно засасывало, всех без исключения. Так, подобно смолам в легких, глубоко оседал день за днём.