Глава 4

Боль пришла внезапно.Она не успела даже вздохнуть — двое рослых котов обрушились на неё с яростью хищников, вжали в землю. Холодный, неровный камень ударил в живот, воздух вырвался из лёгких с хриплым свистом. Её рёбра заныли, словно треснули от силы захвата.

— Держи крепче, — рявкнул один. Его голос звучал, как ржавое железо.

Из темноты вышел третий. Он не спешил — шаг за шагом, как кошмар из сна. Один глаз мутный, мёртвый, второй — жёлтый и хищный, прожигающий насквозь.

— Начнём с левой, — прошептал он, и голос его был ледяной.

Он схватил её лапу. Хватка — железная. Когти его сжали запястье так, что суставы заскрипели.

— Нет... нет, прошу! — голос её сорвался. — Не надо! Пожалуйста!

Хруст.

Один.

Боль вспыхнула — невыносимая, горячая, как если бы ей под кожу вогнали каленый камень. Она закричала, захлёбываясь, выгнулась — но сдерживавшие её коты вдавили сильнее, почти безразлично.

— Тише, — прошипел он, вблизи пахнущий старой кровью. — Это только начало.

Второй.

Звук был сухой, резкий. Она задыхалась от рыданий, кровь уже капала на камень.

Третий.

Слёзы залили морду.

Четвёртый.

Она всхлипывала, теряя ощущение времени, места, смысла.

Пятый.

Коты слегка хихикали. Тихо, будто смеялись не над ней, а просто между собой — как будто то, что с ней происходило, было для них обычной, даже забавной игрой.

Глашатай вышел из-за спин. Его голос был твёрд, почти усталый, как будто он произносил давно заученные слова:

— Это нужно. Ты будешь нашей. Доменной. И привыкнешь.

Она дрожала, сжимаясь, как зверёк под клыками. Слёзы струились по морде. Страх обжигал изнутри — не горячо, а ледяным дымом. Он сковал её, как цепь.

— Пожалуйста, — шептала она, — Звёздное племя, прошу… пусть это сон… пусть кто-нибудь… найдёт меня…

Но небо молчало.

Язвоглаз молча смотрел на неё. Его лицо не выражало ни злобы, ни сочувствия — только пустоту, как у выжженной земли.

Двое по-прежнему держали её. Когти одного впивались в загривок. Второй прижимал за плечи.

Коты продолжали тихо хихикать, будто происходящее было для них обыденной игрой. Они не смотрели на неё как на живое существо — лишь как на то, что надо удержать, сломать, подчистить под нужное.

Глашатай выступил вперёд, его глаза блестели в полумраке. Он стоял спокойно, как будто происходящее было обрядом, который он видел десятки раз. Голос его был ровным, почти холодным:

— По нашей традиции, мы ломаем кошек, как ты. И скоро ты будешь сдомлена. Скоро твоя жизнь изменится.

Она не понимала, как можно говорить это с такой безмятежностью. Всё тело горело, пульсировало болью. Лапа почти не чувствовалась, только глухой жар под кожей.

Она продолжала тихо плакать. Слёзы текли по щекам, оставляя дорожки в грязи. Она сжалась в комок, как могла, цепляясь за единственное, что у неё оставалось — молитву.

— Звёздное племя… прошу… я больше не могу…

Но небо молчало.

Язвоглаз наблюдал за ней неподвижно. В его мутном взгляде было нечто настораживающее — не жестокость, а полное равнодушие. Будто он смотрел не на кошку, а на заготовку для чего-то чужого.

Когти тех, кто её держал, не ослабевали. Один всё ещё вдавливался в загривок, другой впивался в плечи, не давая даже повернуться.

Язвоглаз медленно наклонился снова. Он взял в лапы её правую переднюю лапу — дрожащую, вымазанную пылью и кровью.

— Левую мы уже знаем, — произнёс он негромко, почти лениво. — Посмотрим, насколько ты цепляешься за правую.

— Нет… нет, пожалуйста… — выдох сорвался с её пересохшего горла. — Не надо… умоляю…

Но мольбы упали в пустоту.

Первый коготь.Хруст.

Крик вырвался, пронзительный, как удар молнии в ночь. Она выгнулась, но лапы удерживали крепко, как капканы.

— Прошу! Прекратите! Я… я всё сделаю! — она задыхалась, от боли рвались слова, а слёзы лились по лицу, смешиваясь с пылью и кровью.

Второй коготь.Треск.Мир сжался до боли.

— Хватит! Хватит! Прошу!

Третий.Громкий вопль сорвался из горла, она забилась в лапах мучителей, но всё было тщетно.

Четвёртый.Всё тело уже не слушалось. Она только дрожала, хрипела, глаза закатились к небу.

Пятый.Лапа обмякла, как обрубок. Из ранок текла алая кровь, капая в землю, создавая пятна на сером камне.

Язвоглаз разжал пальцы и позволил её лапе упасть. Она лежала, едва дыша, вся в слезах, с открытым ртом, из которого больше не рвались ни крики, ни слова — только глухой, рваный хрип.

Язвоглаз коротко кивнул одному из котов, не отрывая взгляда от сломанной, изувеченной фигуры на земле.

— Приведите Травника. Пусть залатает. Нам нужна она живой. Пока.

Коты молча разошлись. Воздух был густой от боли, страха и крови. Через несколько мгновений вернулись — рядом с ними шёл высокий, угрюмый кот с клочковатой шерстью болотного цвета. Глаза — мутные янтарные, с тяжёлым, непроницаемым взглядом. Он молча осмотрел белую кошку, не спрашивая ни о чём.

— Она ещё дышит, — проворчал он. — Хватит. Пока что.

Осторожно, но без особой мягкости, Травник обработал сломанные когти каким-то густым тёмным составом, от которого запахло горечью и железом. Она едва реагировала — почти не шевелилась, только дёргалась, когда он касался открытых ран. Слёзы всё ещё стекали по её морде.

— Забирайте, — буркнул целитель. — В руины. Там пусть валяется. В яме она только снова загноится.

Двое котов аккуратно подхватили её, как тряпичную куклу, и потащили прочь от центра лагеря — мимо кострищ, острых камней и настороженных взглядов. Под нависшими, обломанными стенами стояли руины древнего строения, где некогда, быть может, жили двуногие.

На каменном полу, покрытом сухой травой и пылью, её уложили. Один из котов, оставаясь у входа, опустился в тень — охранять, наблюдать.

Целитель опустился рядом, медленно начал смазывать травами лапы, накладывая промокшие тугие повязки. Он не говорил ни слова.

А она — не шевелилась. Только шептала едва слышно, почти не открывая рта:

— Звёздное племя… прошу… пусть это… пусть это сон…