16

— Митюшка! — окликнула возлюбленного Зилия, отходя от окошка. В корчме, где они вчера остановились, были необычайно тяжелые ставни, и Митя сам предложил закрыть их на ночь, чтобы Зилия не надрывалась. А теперь колдунье непременно хотелось запустить в клеть весенние лучики солнца. — Отопри окно, а?

— Как скажешь, свет моих очей. Хотя мне боле любо было, когда мне только ты светила, — Митя легко встал с их общей кровати. Ткань заскрипела под напряжением сильных Митиных рук, и когда ставни открылись, Митя встряхнул блескучими локонами. Зилия зажала губы, чуть не вскрикнув от восторга, какой же ее ненаглядный обворожительный! Зилия упустила момент, когда же ее Митенька стал таким мужественным, вежливым и... настоящим любовником.

— Рядом со мной настоящий мужчина. Настоящий защитник, — растянувшись по стене, сказала колдунья. — Как мне приятно видеть тебя, Митенька! Останемся тут еще на пару дней? — с ним счет времени потерялся, и упускать эти драгоценные мгновенья она не хотела.

— Идолы Чернобога! Темные амулеты! Перчатка с руки Повелителя! Продаю недорого! — послышалось на улице.

— Митя! Это же тот мужик с лаптями!

Зилия наполовину высунулась из окна, и заботливые ладони Мити легли на ее бедра, придерживая от падения.

— Он встал на истинный путь! Понял, где ему будет лучше, — гордо заявил Митя. — Он осознал... Осознал, что видит вокруг то, что подчиняется воле Чернобога! Власть Чернобога не знает границ... И когда мы с тобой, Зилюшка, освободим Повелителя, напитаем его силой немереной! Вот тогда глупый народец признает его могущество! Чернобог будет править и Навью и Правью, как великий и немереный...

— Митюш, чем, прости, не мерянный? Локтем? — перебила его Зилия, повернувшись лицом вперед. — Чернобог странный, хоть и вежливый. Помогать ему пока не в тягость, но ежели чего лишнего запросит — гнать его надо!

— Это значит, что нет предела его власти. И скоро все будут подчиняться его законам, и даже цари встанут на колени!

— Ну и спорол ты, чухню какую-то! — искренне заржала Зилия. — Цари! Тебе самому не смешно? Да наши цари этого Чернобога обратно в Нави засунут, и будет он там торчать тридцать лет и три года.

Митино лицо почернело, из-под гладкой кожи просвечивались темные прожилки. Стало так не по себе, что Зилию передернуло. Поездка на ярмарку пошла ему на пользу, но в последнее время он стал совсем другим. Их прикосновения стали чаще, а его речь стала чище и более приятной на слух. Митя откуда-то узнал столько пышущих жаром ласковых слов, что при каждом воспоминании Зилия терялась.

Свеча зажглась. Перед Митей стояли двое: первый наставлял пищаль, а второй водил пером по листу.

— Кто ты будешь такой? На оборотня не схож. Дыханья нема, сам бледный, крови тоже нет.

Митя оглядел свое тело: притворный образ Теплова растворился, и перед Ловцами он сидел в своем обличии.

— Савин... Андрей. Сын дьяка...

— Интересно, — записывал второй. — Что расскажешь?

Запутавшись в паутине собственных выдумок, Митя заерзал на месте, пытаясь сбросить вполне настоящие веревки. Он ведь хотел придумать что-то эдакое, чтобы иметь отговорку, но позабыл. Стены темницы были пронизаны трещинами и следами от пуль. Единственный источник света брыкался среди густой ночной темени. Вновь эти три разномастных силуэта возникли позади чужих спин.

На голове каждого был козырьковый головной убор, но вот остальные очертания расползались в мокрые пятна. Воздух в темнице пропитался кислым запахом гниения и крови. Митя поморщился, и Ловец вновь задал тот же вопрос, что и ранее.

Из соседней темницы раздался громкий и отчаянный крик. Как только голос утих, что-то тяжело упало. Тут пытали нечисть. Нелюди, прикованные цепями, страдали от изощренных способов расправы, наблюдая, как гибнут соратники.

— Что там... Такое? — Митя метнул взгляд к двери, но обзор быстро перегородило дуло пищали.

— Тама? А, это надувание, — отмахнулся Ловец. Как будто на ходу за Митю выдумывал! Он же ничего им не рассказывал и ни в чем не признавался! Заметив негодование, Ловец пояснил:

— В анус вставляют меха, а остальные отверстия затыкают. Рот оставляют в том случае, чтобы негодник признался в злодеянии.

— А как вы узнаете, кто виноват на самом деле? — дрожь сковала Митю сильнее веревок, и они уже не так ощущались, как ужас, который видениями возник в дурной голове.

— Как-как... Когда нечисть скажет, что виновата, тогда и узнаем. Сейчас сам узнаешь. Зачем к нам пришел? С какой целью?

— Я... — надутый через анус, как зеленая лягушка, мужик замаячил в фантазиях. А если он сейчас сам окажется на его месте? Бедра машинально стиснулись. Что, если он все-таки лопнет, а собирать свои органы будет попросту нечем... И никто ему не поможет. Зилия — далеко. Чернобог с ней.

— Эх! Каши с тобой не сваришь. Доставай батоги, — скомандовал Ловец, и его напарник отошел к столику, который до этого прятался в темноте.

Митю кинули лицом вниз. Один Ловец сел ему на шею, а второй, который писал, уместился в ногах. Дорогую рубаху задрали, обнажая спину. Ловцы взяли по два толстых прута с обрезанными концами.

Вскрикнув как-то по-девичьи, Митя дернулся, но уперся в Ловца. Они запретили любое движение. Ударившись головой о каменные полы, Митя простонал что-то невнятное, и силуэты трех сошли со стены. С каждым ударом они обретали все более объемные формы.

Кто-то начал говорить. Были это Ловцы или те твари, спустившиеся к Мите, разобрать сквозь свист батог было сложно. Грязные рубашки, старые картузы, взъерошенные волосы, дырявые левые сапоги и, конечно же, злорадные улыбки. Черти. Пока Ловцы безустанно колотили Митю, черт достал пилу. Как будто их никто не видит, черти начали резать Митино тело поперек.

Противостоять было поздно: пилили черти быстро и слаженно. Как только Митя был поделен на две неровные части, один черт потянул влево, а второй вправо. Ловцы медленно потянулись к оружию. Они, конечно, и так бы казнили Митю, но сперва им хотелось бы услышать хоть какую-то причину, для чего он залез к ним.

Хохоча, черти отворили тяжелую дверь темницы и потащили остатки Мити. Спусковые крючки щелкали вхолостую — пуль и пороха не было ни в одной пищали. Пропустив щекой несколько ступенек, Митя ощутил, что он все еще жив.

Бежали они по закрывшейся ярмарке, собирая за собой весь мусор, оставленный посетителями. Заверещал ловцовский свисток: началась погоня.

— Чего-то ты, хозяин, совсем расклеился! — с издевкой прикрикнул черт, подбрасывая верхнюю часть Мити. На крыше его подхватил другой.

— А голову ты дома не забыл?! — второй черт с бородой и короткими, почти сточенными, рожками, стиснул черепушку Мити в своих волосатых руках и, налюбовавшись, швырнул обратно.

Третий черт, чуть выше остальных, никак не успевал перебросить заднюю половину своим товарищам и то кидал, то принимал ее обратно.

— У него гуз-то легкий! А лапки — спички!

— Ты кого ищешь-то, добрый молодец? — дыхнув на Митю перегаром, спросил черт. — Теплова иль матушку свою? А может быть и того и другого?

Черти опять хором рассмеялись. Козьи копыта стучали по кровле крыш, а гогот перемешался с кучей ругательных слов, которые доселе Митя и знать не знал.

— Спрятался от тебя Теплов! А матушка давно сбегла от Ловцов! Неужто ты думал, что они ее у себя удержать сумеют?

— Митюш... Когда ярмарка кончится, мы... Может, мы свадьбу сыграем? — потерев мочку уха, Зилия сглотнула несколько раз подряд. Сломанное ребро криво зажило, и теперь она все время его теребила за выступающую часть.

— Я с тобой свадебку, а ты мне что? — не поворачиваясь, спросил Митя.

— В каком смысле... — стеснение упало тяжелым камнем в пятки, и Зилия сгорбилась.

— Тяжело мне с вами. Устаю быстро, а работаете вы медленно. Надо поторопить.

С плеч слетел сначала кафтан, а затем и кожа. Чернобог снял Митин облик, точно маскарадный костюм, смял и кинул на пол, как грязную тряпку. Как только Чернобог разоблачился, и он сам, и его притворная личина растворились.

Чуть не разбив колени, Зилия припала к месту, где стоял ее ненаглядный. Она щупала половицы, вдыхала еще некогда сладковатый запах. А потом поняла. Вдарив себе ослабевшим кулаком по скуле, колдунья втянула побольше воздуха, и когда легкие закололо — выдохнула. Наружу вырвался плач.

Зилия не знала, куда себя деть. Ее шатало из стороны в сторону, лоб покраснел от частых ударов, а сердце по-особому болело. Поддалась. Искусилась. Не признала. Слезы закатывались в распахнутый рот.

Зилия согнулась, царапая себе бока до треска сарафана. Она не ведала, как себя еще можно наказать, что можно с собой сделать, чтобы наконец-то ощутить боль, которую нельзя было передать через ушибы.

Сверху кто-то хрюкнул:

— Повелитель сказал двигаться в Кручино.

— Я без Мити никуда не поеду... — не поднимая головы, охрипшим голосом прошептала Зилия.

— А ты, дура, откуда узнаешь, кто из них Митя? — черти хором загоготали. — Тебе мешок с соломой подсунь, да Митей обзови — все любо будет! — они смеялись зло и громко.

Утерев грязным рукавом кафтана свиной пятак, черт поднял Зилию за косу и поволок на выход. Колдунья упиралась, зацепившись стертыми до крови пальцами, но чертей было больше. Перед глазами закрутился неразличимый хоровод, и она сдалась.

До телеги Зилия плелась как под конвоем. Ярмарка прошла мимо нее. Успела поесть кренделей да купить Мите красивую рубашку золотистого цвета. Не дослушала зычных песен, не испробовала яств иностранных. И Митю потеряла.

Изо рта хлынула то ли слюна, то ли черная кровь. Митя пришел в себя, и даже все его части туловища были на своих местах.

«Недолго твое веселье длилось. Быстро же тебя Ловцы раскусили, — на этот раз Чернобог говорил без ласки, совсем холодно, — но с тебя жертвочка, ты сам обещал! Матушка твоя уже в бегах. Страна у нас необъятная, и тебе ее не найти в дебрях сибирских лесов».

— И никто не подскажет мне, в какую сторону идти... — пошевелив задницей, Митя привстал. Где он оказался, так и не понимал. Все вокруг было незнакомым: и ветви не те, и тропы чужие, и даже лес пах по-другому.

Каменный порог вбит прямо посреди пустыря. Перво-наперво Митя, было, подумал, что это развалины, какие Чернобог ему показывал, но вот больно чисто там было. Не заброшено.

Вампирский купол.

Некогда величественные твари были проклятьем, стыдобой, болезнью. Сначала выкосило целый корабль с иностранными купцами, где находились вампиры, а затем хворь поползла по белому свету. Цари и короли объявили всемирную охоту, истребляя всех носителей заразы. Колдуны сжалились над вампирами и заточили их под купол, чтобы прекратить распространение.

Люди и нелюди умирали в муках, покрываясь страшными наростами, волдырями. Некоторые задыхались по ночам, а многие погибали от жара, испепеляющего изнутри. Они лихорадили, бредили, а глаза наливались кровью. С тех пор весь вампирский род навсегда обречен на заточение и изгнание из цивилизованных мест. А хворь стала называться под стать разносчикам — вапырь. Матушка готовила Митю в лекари и пугала этой болячкой.

«Сейчас тут будет проезжать волокушка с двумя загонщиками. Тебе нужно проникнуть в вампирские угодья! Там поселился Теплов с детьми, они и станут жертвочкой!»

У Мити вновь отнялись ноги, но не по-настоящему. Как-то понарошку. Мурашки поползли по худому бледному лицу. Чернобог выбрал Теплова.

Загонщики прибыли скоро. Привезли пару девок для изысканного блюда. Наверняка девственниц.

Митю соскребли с дороги и кинули в волокушку, как дополнение к чьему-то ужину.

Узкие улочки, ровные каменные дома, невысокие заборчики, такие же, как и в поместье, огороды и сады. Тут и яблони, будь они прокляты, и сливы, и еще что-то. Митя слов столько не знал, сколько тут было всякого! Красиво, чисто, опрятно. И вампиры тут ходили опрятные, а не как их описывали — чумазые и косые.

Пока загонщики выгружали девок, черное пятно скатилось вниз тонкими струйками по мощеной дороге, хватаясь крючковатыми лапами за камушки, выискивая нужную дверь среди сотни одинаковых.

Загонщик, схватив Митю за шиворот, волоком потащил его в сторону местной корчмы, где около черного входа уже ждали повара. Вампиры в испачканных кровью фартуках быстро приняли товар.

Темные, выкрашенные в кровавый цвет стены, трещины на светлом потолке, покосившиеся кривые деревянные столы, на которые ради приличия были накинуты чистые скатерти. И тогда Митя понял, отчего стены такого цвета. Чтобы не было видно пятен. В нос сразу ударил запах жареного мяса, специй и овощей.

В разделочной комнате Митя даже не пытался шевелиться — мало ли, что упыри придумают! Хотя его уже и надвое распилило, хуже уже в пыль перемолоть. Пыльно, узко и воняло гнильцой. Возможно, этот запах исходил от Мити, а он просто отказывался в это верить.

«Чую... Чую Теплова!» — почуял бы Чернобог, какие ароматы исходили от этой каморки — запросился бы обратно в книгу.

Один мешок с девкой ударили об пол, даже не развязывая. Та заверещала, но выбраться не сумела — брыкалась в попытках разорвать ткань. Когда вампир занес длинное лезвие топора, Митя отвернулся.

Натянув на нос марлю, вампир сначала срезал волосы с жертвы и, тонким ножом поддев кожу на голове, снял скальп, чтобы гостям случайно не попалась волосинка. Добычу разделывали, а позже вываливали все на стол, где уже распределяли, что в похлебку, а что в стаканы.

Заструилась выпущенная кровь первой девицы, вторая в мешке умолкла. Не став дожидаться, когда разберут на кусочки и его, Митя на цыпочках пошел к выходу. Вампиры переглянулись:

— Этого за пятый столик подадим. В прошлый раз на нас кляузу написал главе общины, а теперь пожарим ему этого!

— Лады, — согласился второй, закрывая перед Митей дверь.

Митя зажмурился до звезд в глазах и, когда поднял веки, смотрел на вампиров уже совсем по-другому: без жалости, будто Чернобог в нем опять сидел. Но Чернобог занимался другими делами. Его тут не было. Оба вампира стояли выпрямленными солдатиками. В бреду Мите показалось, что в его груди зияла чернющая дыра, а сама тьма поглощала еще розоватое сердце.

Он подчинил вампиров себе. Камень поднялся с онемевших пяток и приткнулся к горлу так, что Митя и слова не мог вымолвить.

— Я дура! Дура! — выла Зилия, развалившись на руках у Киры. Кикимора молча поглаживала ее по тугим косам, что-то блея себе под клюв.

— Понимаешь?! Ду-ра! — и Кира кивнула, опять прикладывая Зилию к своей коленке.

— Ничё-ничё ето бываит, токма успокоица нада. Ага?

Федька не показывался в хижине уже с обеда, как начала рыдать Зилия. Она появилась в лесу растрепанная и опухшая от слез, и чтобы не сражаться с ней в одиночку, Федька позвал самую терпеливую нечисть на свете — Киру.

— Я его люб... — Зилия заикалась, глотая собственные сопли. — Лю-ю! Ду-ра!

— Ежели ты есь, Бох, прости мня, за все грехи мои... — на выдохе шептала Кира, убаюкивая Зилию.

— Я ведь ду-думала, что он... Он! А он не он!

— От это да! — воскликнула Кира, вскидывая лапы. — Луше молви, чего эдакова привезла с ямарки!

— Митя пропал! Я его потеряла! А Чернобог стал Митей и обманул меня, потом прибежали черти, повезли меня обратно сюда и сказали ждать! А если Чернобог что-то с ним сделал? А если он больше не вернет мне Митю? С кем я поеду в Москву нечисть защищать? Кто меня защитит?! Как мне дальше жить? — из Зилии пересказ выходил вместе с оставшимся воздухом, поэтому на последнем слове она выдохлась и захрипела.

— Щастливо! Нашла повод, чтоб горевать! Придет твой Митя, — отмахнулась кикимора. — Зачем тебе Московия эта? Наделала бы чад, наделала бы огородов, да жила бы спокойна!

— Мы с Митей будем Москву захватывать, какие чада, Кира?! — размазывая грязь по щекам, Зилия опять зарыдала. — Без Митеньки я не смогу! Не смогу! И жить не смогу! Если завтра не явится, то в речке утоплюсь!

Оборотнями раньше называли всех, кто умел менять облик.

Картуз - фуражка с козырьком.

Гуз – жопа.