20 ГЛАВА

Я влюбился в нее по самые уши первого сентября прошлого года, когда не понимал еще ни черта, не знал, что так бывает, смотрел на свою мечту недосягаемую, шутил неуместно, ее в краску вгонял и кайфовал. А как иначе, разве мог я перед ней устоять? Я же ополоумел совсем, сдурел окончательно, а когда коснулся ее впервые, вдохнул фруктовый аромат, совсем себя потерял. Ей отдал, сам того не осознавая.А она, училка моя, вся такая неприступная со своим грозным «Кораблин» во мне лишь азарт охотничий подогревала. И отпустил ее, потеряв целый год. И как я так тупо купился на несуществующего мужика?Ну не дебил, скажите? Дебил, как есть.Поверил, в глаза ей смотрел и очевидного не видел. Какие, нахрен, мужики, когда она в моих объятиях дрожала, когда меня целовала. Какой, к черту, жених?И, блядь, я Белому по гроб жизни должен буду за дурость его и безрассудность эту. За что, что шило в заднице не позволило ему тихо и мирно сидеть в Европе. Потому что если бы не придурок этот бешеный, я бы, наверное, свою Александровну уже и не встретил, а если и встретил бы, то, наверное, реально уже замужнюю и счастливую.И разошлись бы мы с ней, как в море корабли, так что, Белый, спасибо тебе за то, что ты такой придурок дурной.И вот теперь обнимая ее, к себе прижимая, после, должно быть, самого идиотского признания в любви, я понимаю, как сильно мне повезло и какой я долбанный счастливчик, потому что она, Александровна моя, никому не досталась, потому что она моя.Смотрю, думаю и удивляюсь, как она, краса такая, невероятная просто, никого себе не нашла, евнухи ее что ли окружали все это время. Она же нереальная, настолько охрененная, что я едва ли слюни не пускаю, как только ее вижу. С первого дня, с первого, мать его дня.И хорошо, конечно, хорошо, что мужики вокруг оказались дебилами конченными, раз такую конфетку не заметили, потому что я, наверное, не сдержался бы, убил просто, придушил к чертовой матери. Меня от одной мысли о потенциальном мужике разрывает. Ревность по телу разливается, все внутри огнем сжигая.Не отдам, никому я тебя не отдам, Александровна. Я же совершенно точно на тебе помешался, поехал крышей, если хочешь.И нет, я ничерта не жалею о сказанном, и от нее вот прямо сейчас ответа не жду. Понимаю, конечно, что глупо ожидать от нее признания. Хочется, дико хочется, но рано пока, наверное. Не готова она пока к таким признаниям, не готова до конца мне довериться, и это, конечно, жутко бесит, раздражает так, что меня лихорадит просто, но это не ее вина, естественно, а мудака того, что бросил ее беременную, наверняка навешав лапши в три короба, чтобы в трусы нырнуть.И, сука, добился своего, а она, я полагаю, девчонкой восемнадцатилетней влюбилась и, как это часто у девочек наивных, добрых, слишком правильных бывает, утонула в нем, поверила. Таких уродов воспитывать надо жестко, чтобы девочек хороших не портили, чтобы детей им не делали и не сбегали, разбив вдребезги мечты розовые.Я не ангел, конечно, нет. Вообще ни разу и никогда им не был. Но фиалок нежных таких никогда не трогал, не посмел бы просто. У меня все девчонки прожженные были, они прекрасно понимали на что шли, и чего хотели. Все по согласию, без претензий, потрахались и разошлись.А таких наивняшек, как Александровна, я стороной обходил, потому что нельзя таких трогать, если реально ничего серьезного не планируешь. Потому что они другие, у них ценности другие и мир они видят иначе. И это же ясно как день. Надо быть уродом просто отбитым, чтобы ломать вот таких красных шапочек.— Ну чего ты, Ксюш, чего испугалась? — улыбаюсь своей красе ненаглядной, бесконечно бы на нее смотрел и из рук не выпускал. И как я так втрескался?А она взгляд потерянный отводит, руками мою футболку комкает, явно ища правильные слова в своей чудесной, полной воинственных тараканов головке.— Я не знаю, что сказать, я…

Затыкаю ей рот, как умею, самым правильным, а главное, действенным способом. Просто целую ее, чтобы расслабилась, она всегда расслабляется, мне отдается, вся, без остатка. И я не знаю, что это: химия, физиологии — не важно. Главное, что Ксюша ко мне тянется, что меня хочет и мне сопротивляться не может. Все остальное вторично, решаемо.— Не надо ничего говорить, малыш, я ответных признаний от тебя не жду.— Не ждешь? — недоверчиво.— Не жду, во всяком случае пока, — усмехаюсь, потому что она явно выдыхает с облегчением, дурочка моя. — Скажешь потом.— Потом? — кажется, она все еще под впечатлением от моего внезапно прорвавшегося наружу признания.— Когда полюбишь, — подмигиваю ей, — а ты меня полюбишь, Ксюш, — отхожу назад, выпускаю Александровну из объятий.— А ты самоуверенный, да? — улыбается смущенно.— Нет, Ксюш, просто я настолько офигенен, что у тебя никаких шансов.

Она смеется, так открыто, так заразительно, век бы смотрел.— Так, Александровна, я там видел в холодильнике помидоры с огурцами, так что, раз уж ты такая активная, на тебе салат. А мне надо позвонить.

Она кивает, а я разворачиваюсь и выхожу из кухни, иду в прихожую, из кармана куртки достаю телефон и набираю нужный мне номер. Длинные гудки раздаются из динамика, и лишь спустя несколько долгих секунд я слышу голос на другом конце «провода».— Неожиданно, — не здороваясь, произносит Кир. В голосе слышится усмешка.— Ага, я весь такой непредсказуемый.— Ты по делу?— Голос твой услышать хотел, — посмеиваюсь, слушая, как глава семейства, видимо, в очередной раз справляется с подгузником.— Слава, я сам в состоянии его помыть, иди, блин, уже ляг, — кажется, я не вовремя, — так что ты там говорил, давай по-быстрому, я немного занят.— Мне помощь твоя нужна, не по телефону только.— Что-то случилось? — надо же, беспокоится обо мне.В общем-то, я ему бесконечно благодарен за то, что мозги мне вправил. Он вообще для меня много сделал. Я же тогда никого не слышал, и не хотел слышать, а его пришлось, заставил, аргументы у него уж больно убедительные были. А потом он со мной бухал, естественно, после наступления моего совершеннолетия. И слушал меня, долго и внимательно, пока я, ужравшийся в стельку, размазывал сопли по забору. Надеюсь, об этом позоре в моей биографии никто и никогда не узнает.— Нормально все, просто мне нужны деньги, много.— Сколько? — и даже вопросов не задает.— Ты не понял, я их заработаю, но мне нужны твои связи, ибо у меня их нет.— А отца попросить?— Ты сейчас серьезно?— Почему нет? Он у тебя нормальный мужик.— Ладно, я понял, не дурак, извини, что побеспокоил, — собираюсь уже отключиться, но в последний момент Кир меня останавливает.— Опять она, да? — спрашивает совершенно безэмоционально, а я от неожиданности только рот открываю. — Чего молчишь, видел я, как ты за красоткой своей рванул, в общем-то я тебя понимаю, скукота несметная, с брюнеточкой интереснее.— Ты там был?— Естественно я там был, мне по статусу положено всякие благотворительные мероприятия посещать. Ладно, подъезжай завтра к нам, часам к двенадцати, Славка рада будет тебя видеть, совести у тебя, Кораблин, нет, две недели в городе, а ни разу не позвонил даже.

И вот здесь мне реально стыдно становится, а он ведь прав, я не позвонил, не навестил. А у меня особо друзей и нет в общем-то, Белый, Славка с Киром, да братья Авраменко.— Буду, — отвечаю коротко.— Ну бывай, — он отключается, а я еще некоторое время пялюсь на экран.И все же мне повезло, конечно.Вернувшись на кухню, первым делом подхожу к Ксюше, перемешивающей овощи, обнимаю ее со спины, целую в макушку. Не могу ее не касаться, когда она так близко, нереально это просто.— Все нормально? — спрашивает настороженно.— Все отлично, Александровна, — еще раз чмокаю ее в макушку и иду к плите.Ужин готов, осталось только перемешать и можно садиться.К моменту, когда, разложив еду по тарелкам, я расставляю их на столе, в кухню возвращается малявка. Будильник в ней что ли вшит? Катя останавливается рядом с матерью, смотрит на стол, но садиться за него не решается. Воспитанная девчушка.— Ну что, будешь ужинать? — обращаюсь к крохе, она кивает усердно, и забирается на стул. Смешная такая, кряхтит, ручонками на стул опирается, ставит сначала одну коленку, потом другую и наконец повернувшись, садится.Перевожу взгляд на Ксюшу, она улыбается, поглаживает малявку по голове и смотрит на нее, как на сокровище.И, наверное, именно вот таким щенячьим взглядом я смотрю на Александровну всякий раз, когда она оказывается в поле моего зрения.Усмехнувшись, подхожу к ящикам, достаю из верхнего приборы, кладу их перед девчонками, и сажусь напротив мелкой, по другую руку Ксюши. Пока едим, неотрывно наблюдаю за малышкой, все-таки она хорошенькая, носиком смешно дергает, жует медленно, с расстановкой, то и дело на меня поглядывая. Периодически встречаюсь взглядом с Ксюшей, она, конечно, привязанности Кати не заметить не могла, и теперь лишь настороженно на меня смотрит, словно хочет что-то сказать, да не решается никак.Впрочем, я и так знаю, что она мне скажет.— Вкусно? — обращаюсь к малявке.Она кивает деловито и продолжает жевать. Лишь проглотив пищу, она снова поднимает на меня глаза и произносит:— Очень.

Такая маленькая, а понимает, что с набитым ртом разговаривать нельзя.— Кушай, — улыбаюсь ей. — А ты чего застыла? Ешь давай, остынет, — смотрю на сверлящую меня взглядом Ксюшу, что-то в ней меняется, какая-то расслабленность что ли появляется.Она ничего не говорит, только улыбается уголками губ, и возвращается к еде.А мне кайфово, просто вот так с ними, сидя за столом. И я реально хочу, видеть эту картину каждый день. И пусть кто-то скажет, что я с ума сошел, и это блажь все, плевать, я-то знаю, что серьезно у меня.После ужина отправляю девчонок по кроватям, сам, заверив Ксюшу в том, что все нормально будет, и заставив ее лечь в постель, иду в детскую.Ну должен же кто-то мелюзге сказку на ночь рассказать.К моему приходу кроха уже успевает почистить зубы и залезть в постель.— Ну что, сказку значит? — забираюсь на кровать, благо, она у малявки огромная. Катя сразу же ко мне прижимается, кладет маленькую светлую головку мне на грудь и обнимает совей маленькой ручкой.Нет, я не из тех, кто внезапно готов воспылать любовью к чужому ребенку, но с этой девчушкой у нас явно наладится контакт, можно сказать уже наладился.— Ну так, что, какую тебе сказку?— Про принцессу.— А может про королеву?

Она поднимает голову, смотрит на меня своими голубыми глазенками, хмурится задумчиво.— Про злую? — спрашивает вполне серьезно.— Почему про злую, про добрую, конечно.— Ладно, — кивает соглашаясь.— Ну тогда слушай, в одном далеком королевстве, жила была королева.— А она красивая была? — перебивает меня малышка.— Конечно, красивая.— А какая? Как мама?— Ну нет, конечно, твоя мама вообще самая красивая.— Да, — соглашается.— Так вот, значит была королева красивая и очень мудрая, правила она справедливо и…— А где король?

Где-где, в Москву укатил.— А не было у нее короля, только маленькая дочка-принцесса.— Это как? — повернувшись, и опираясь на мою грудь, малышка приподнимается и серьезно заглядывает мне в глаза.— Вот так, малех.— Так не бывает, чтобы была принцесса без короля, должен быть король, — произносит, вздернув носик. Вся такая серьезная, что меня от смеха распирает.— Ну ты же у мамы есть.— Мама сказала, что папа уехал далеко-далеко, — она грустнеет на глазах, опускает взгляд, надувает пухлые губки. — Мы ему не нужны, — добавляет, отправляя меня в нокаут.— Это тебе мама сказала?— Нет, Дима.— А кто такой, Дима?— Мальчик.— Ну я понял, что не девочка. Что за мальчик?— Он хороший, — видно, уловив едва заметную злость в моем голосе, малышка начинает тараторить, — он мой друг, мы вместе играем, когда мы с мамой ездим к тете Кате.— Так Дима сын тети Кати? — не знаю, на кой черт мне эта информация.— Нет, — она качает головой, — просто он живет в большом доме, который построили тетя Катя и дядя Максим, там много-много людей, они там живут, потому что у них своего дома нет.

Ничерта не понял.— Ясно, а почему Дима так сказал?— Потому что он папе тоже не нужен, как я, — она все также смотрит куда-то вниз, губы дрожат, щечки надуваются, явно старается сдержаться и не заплакать, а мне как-то совсем не по себе становится, маленькая она еще, чтобы о таких вещах думать.И теперь мне понятнее ее привязанность становится.— Эй, ты чего, плакать удумала?

Качает головой, но на меня не смотрит.— А ну иди сюда, — подхватываю ее на руки, приподнимаю над собой. Малявка тут же забывает о том, что еще секунду назад готова была разреветься, и начинает заливисто смеяться. — Кто плакса? — опускаю ее на кровать и под звонкий смех начинаю щекотать.— Не я, не я, Егор.— Не ты?— Нет.— А кто?— Никто, — продолжает смеяться, извиваясь.— Ну раз никто, тогда ладно, — прекращаю над ней издеваться, обнимаю и притягиваю к себе. — Сказку-то продолжать будем?— Да, — кивает.— Ну тогда слушай…— А ты нас не бросишь? — перебивает снова.У меня ком в горле встает. Нет, не потому что у меня ответа нет, он-то как раз есть, а потому, что спрашивает она настолько открыто и с такой надеждой в голосе, что меня на части просто рвет. Папаша у нее козел, конечно, конченный.— Не брошу, малех, куда я от вас денусь.— А ты маму любишь? — вот так просто.— Люблю, — отвечаю честно, а чего лукавить. Себе же признался.Кажется, моего ответа ей достаточно, малявка еще некоторое время крутится, и наконец принимает удобное положение. А я, прочистив горло, продолжаю импровизировать.Больше Катя не перебивает, и мне все же удается продолжиться сказку, правда, уже спустя несколько минут я слышу мирное сопение.Умотал малявку.Осторожно отстраняю от себя девчушку, укрываю одеялом и встаю с кровати. Смотрю на нее, мирно спящую и понимаю, что я сегодня не просто в любви признался, я ребенку обещание дал, а это куда серьезнее.Улыбнувшись, выхожу из детской и иду к Ксюше.Она, конечно, не спит. Делает вид, что читает. Я-то знаю, что не фига она не читает, наверняка себя все это время изводит, съедает сомнениями.— Как ты себя чувствуешь? — произношу сразу.— Хорошо, — она откладывает в сторону книгу и поворачивается ко мне. — Уснула?— Да, — киваю, подхожу к кровати, сажусь рядом с Александровной.— Егор, нам надо поговорить.— Я знаю, что ты сейчас скажешь, Ксюш. Прекращай уже себя накручивать, я тебе в конце концов в любви признался, тебе придется научиться мне доверять, малыш, я в твоей жизни надолго, и в жизни малявки — тоже.— Я просто… просто это все так быстро, я не знаю, я даже не знаю, как себя вести.— Как и раньше, Ксюш, как и раньше, — касаюсь осторожно ее лица, провожу пальцем по скуле. Ксюша прижимается щекой к моей ладони, прикрывает глаза. — Ксюш, ты послушай меня сейчас, пожалуйста. Я хочу, чтобы вы с Катей жили со мной.

Она резко распахивает веки, собирается что-то сказать, но я не позволяю.— Тихо, дослушай. Я хочу, чтобы вы жили со мной, и нет, я не тороплюсь. Сама понимаешь, в твоей квартире я жить не могу, это как-то не по-мужски, что ли. Своей у меня нет, но будет, у нас все будет, Ксюш. Я сейчас ищу подходящий вариант, пока в аренду, позже…— Егор, подожди, остановись, — она все-таки меня перебивает, — я не могу так, нет, пожалуйста, не перебивай. Это не недоверие, просто ты… тебе об учебе думать надо, а не вот об этом обо всем.— Ксюш.— Нет, Егор, это слишком, я согласна встречаться, но портить тебе жизнь я не буду, не надо пытаться казаться взрослее, чем ты есть. Тебе университет нужно закончить, а там, — она отворачивается, поджимает губы, — там видно будет.

Она вроде логичные вещи говорит, а меня такая ярость переполняет, что я просто не в силах ее контролировать.— Казаться? — получается слишком резко.— Я не то хотела сказать.— А что ты хотела сказать, Ксюш? Что я сопливый мальчишка, который наиграется в отца семейства и уйдет в закат?— Егор, я не то имела в виду.— Да? А что тогда означает твое «там будет видно»?— Я…— Ой все, — просто затыкаю ей рот поцелуем.Это вообще самое правильное решение. Какие разговоры, они с ней не работают. Ее целовать нужно, сразу как начинает чушь нести, и не только целовать, теперь не только.И вот я, конечно, мудак последний, но я снова ее хочу, и возьму, потому что вывела, потому что не доверяет. А надо сделать так, чтобы доверяла, но сначала, чтобы думать перестала. Я не церемонюсь, просто заваливаю ее на постель и наваливаюсь сверху, не прекращая целовать, не позволяя вырваться из капкана. Все, поймал, не отпущу больше.— Егор, — задыхаясь.— Помолчи.

От одежды я избавляюсь молниеносно, и ее от пижамы избавляю также быстро. Следом летят белые трусики. Александровна сначала сопротивляется, а потом сама меня руками обхватывает, стонет, когда я провожу рукой по уже мокрым губкам. И чего только выпендривалась? Она же также меня хочет, также дуреет и рассудок теряет. Дурочка моя, маленькая.— Б…боже, — она выгибается в спине, красиво так, пластично.— Можно просто Егор.

Останавливаюсь, убираю руку, заглядываю в глаза своей малышке. По взгляду поплывшему вижу, что слабо она сейчас соображает. Вот и хорошо, вот так и должно быть. Развожу стройные ножки, подтягиваю Ксюшу к себе и вхожу резко, до упора, вырывая из груди Александровны громкий стон.Каайф.Это нереально просто. И я, конечно, понимаю, что офигел в конец и она вообще-то болеет, вот только вся эта правильная ерунда у меня из головы вылетает, когда Ксюша в нетерпении начинается двигаться, насаживаясь на мой член. Сама! Сама, черт меня дери!— Хочешь меня? — дразню ее, сам едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться. — Ну?— Егор, — хнычет жалобно.— Ну так что, Ксюш, что там видно будет?

Скольжу медленно, выхожу практически, сам на грани, но ее… ее нужно наказать.— Я не слышу, малыш.— Егор! — обхватывает меня ногами, к себе притянуть пытается.Не так быстро, малышка, не так быстро.— Будешь со мной жить?— Кораблин, я тебя придушу, — шипит змейка моя. Ничего шипи-шипи.— Я жду, Ксюша.

Она кусает губы, смотрит на меня злобно, но противится, молчит, зараза моя правильная. Ну ничего-ничего, у меня вся ночь впереди, чтобы переубедить.— Маленькая, моя, красавица.— Черт…

Я вижу, как закатываются от удовольствия ее глаза, как малышка размыкает губы и стонет, Боже, как красиво она стонет. Это,  лучшее, что я слышал в своей жизни. Толкаюсь в нее сильнее, и надо быть осторожнее, нежнее, но как? Как тут осторожнее, когда она выгибается так нереально красиво, грудь свою охрененную под мои губы подставляет, и я беру, конечно, беру все, что Александровна мне дает, потому что это нереальные, запредельные просто ощущения, чистейший кайф.Она сладка, моя девочка, до одурения сладкая, зарывается пальчиками в мои волосы, сильнее прижимает к голову к своей груди, явно наслаждаясь движениями моего языка.Что же ты делаешь, Александровна, я же не сдержусь и все закончится раньше, чем планировалось.Моя скромная, вечно краснеющая и смущающаяся девочка, сейчас такая открытая. С ума же можно сойти, просто крышей поехать. И я понимаю, что мне мало, даже трех раз чертовски мало. Я хочу ее много, долго, чтобы зубками своими в плечо вгрызалась, ногтями в спину впивалась и кричала громко.— Ксюша, моя, моя, моя.— Еще, быстрее, — сама насаживается на мой член, сама двигается.— Еще?

Толкаюсь жестче, врываюсь в малышку до упора, едва сохраняя рассудок.— Так? Так ты хочешь?— Да, да, да, черт…— Будешь со мной жить? — останавливаюсь в тот момент, когда она уже готова кончить.— Егор…— Будешь? — повторяю, стиснув зубы, прекрасно понимая, что не продержусь, не смогу просто.Она хнычет, ерзает на постели, меня изнутри сжимает так, что хочется орать от кайфа.— Александровна, все равно же как я сказал будет, — усмехаюсь, нависаю над Ксюшей, заглядываю в совершенно ошалелые глаза, целую в губы, практически в них вгрызаясь, и начинаю двигаться, размашисто, сильно, врываюсь в нее до конца, заставляя стонать, уже несдержанно. — Как я сказал, — повторяю, когда, прикрыв глаза, малышка сначала кусает губы, а потом притягивает меня к себе, впивается зубами в мое плечо, подавляя громкий стон, и кончает, так охрененно сладко дрожа в моих рука, что я едва успеваю выйти из нее и кончить на плоский животик.Некоторое время просто лежим, пытаясь отдышаться, и улыбаемся. Ее улыбку я не вижу, но чувствую, просто чувствую, что ей хорошо и в данный момент она также счастлива, как и я. Ненадолго, естественно, через несколько минут тараканы в хорошенькой головке снова возьмут верх над Александровной. И бороться с ними словами бесполезно совершенно, нужно действовать, просто действовать, не позволяя думать, не давая погружаться в пучину, пусть отчасти оправданных, но от того не менее нелепых опасений. Потому что, если бы я хотел свинтить, я бы сделал это еще в тот вечер, когда узнал о наличии у Ксюши дочери. Просто ушел бы в закат, отвалив от своей соблазнительной училки.Вот только я это знаю и понимаю, а в ее головку эту информацию вбить практически нереально. Сомнения бесконечные, дико меня бесящие, из этой головки никак не хотят выветриваться, а значит их нудно притупить, а лучше заглушить. И они очень хорошо заглушаются, когда не думает она, не прокручивает в голове самые идиотские сценарии, а просто стонет и глаза от удовольствия закатывает… подо мной.Это не дело, конечно, все вопросы сексом решать, но иначе пока никак. Совсем никак.— Ты как? — откатываюсь в сторону, смотрю на Ксюшу, считывая каждую эмоцию.— Хорошо, — улыбается, не может просто не улыбаться, губы пересохшие облизывает. — Правда, хорошо.— Да?— Да, — опускает взгляд, и вот это мне совершенно не нравится. Привет тараканам. Вы нас не ждали, а мы приперлись.— Ксюш, прекращай, я даже слушать ничего не хочу.— Но ты должен…— Кому должен, всем прощаю.

Не давая ей возможности продолжить, поднимаюсь с кровати, подхожу к шкафу, с одной из верхних полок достаю небольшое полотенце и возвращаюсь к Александровне. Она дергается, явно позабыв о следах моего посягательства на своем животе. Улыбнувшись, вытираю малышку, полотенце откидываю в сторону. Утром брошу в корзину для белья.— Ладно, Ксюш, давай спать, у меня завтра еще дела, — забираюсь обратно в постель, притягиваю к себе Александровну, и накрываю нас одеялом.— Нам надо поговорить.— Завтра поговорим, Александровна, все завтра.

Она больше не спорит, только сопит недовольно, явно желая продолжить. Но сдерживается. Молчит.— Доброй ночи, Ксюш.— Доброй, — выдыхает разочаровано, но из объятий моих выбраться не пытается, льнет ко мне и утыкается носом в шею. А я кайфую, в очередной раз ловя себя на мысли, что вот так правильно, с ней, всегда.•Актив=глава________________Ставь ⭐ пиши комментарии ❤️🔥