В «бархатном» кресле...*

4

В «бархатном» кресле Юрий Бурундуков совсем спёкся и задремал. Будто разлился по его жилам горячий, сахарный сироп и застыл желеобразной массой. Всё надуманное и возведённое в степень глобальных проблем - дела и делишки, мысли и мыслишки, - всё неистово нанесённое быстрой стремниной долгого дня, вдруг аккуратно и само собой сложилось в правильной формы, круглый ком и откатилось куда-то в сторону, освобождая место для парного сновидения. И уже промелькнуло что-то, ещё не вполне опознаваемое и кривобокое, но настойчиво приглашающее следовать за собой. И уже сдвинулся студент с места и медленно потёк по безбрежной пустыне, а из его полураскрытых губ в качестве приветствия неведомому зазывателю сорвался короткий храп, или «хрюк». Так бы и прохрюкал юноша до самого утра, если бы не разорвался, как замаскированная внутри головы мина, вопиющий глас Георгия Степановича: - Ну и сопеть, ты горазд, студент! Стоило мне на минутку отлучиться, а он уж тёпленький, как кукла-валяшка. - Валяшка? - оторопело переспросил очнувшийся после недолгой дремоты Юрий. - Почему, валяшка? - Ну, есть, неваляшка, - Георгий Степанович, минуя гостя, проследовал на хозяйское место и водрузил на стол объёмный пакет из ближайшего супермаркета, - она всегда стоит торчком и никогда не валяется, а ты, сам понимаешь, торчком стоишь, только когда у стены находишься и падать некуда. - А в бок? - А в бок знаешь, кто падает? - Догадываюсь, - пробормотал студент и дабы не загреметь по словесным буграм, скорёхонько переменил направление беседы и поинтересовался, разглядывая гладкий как соляное озеро, старательно выбеленный, потолок: - А что в пакете? - Там находится то, что тебя окончательно взбодрит. Степаныч, дружелюбно улыбнулся и жестом фокусника вытянул литровую бутылку водки, студент ойкнул, потом на столе после заковыристого пасса рук, образовались несколько бутылок колы, вслед за ними последовали огурчики, рыбка в вакуумной упаковке, хлеб, маслины и в довершение столь помпезного представления, выкатился желтобрюхий, упитанный лимон и дал отмашку.

5

- Пока тебя дождёшься, Юрий, трезвенником станешь, - прокомментировал Георгий Степанович, - так что не будем откладывать в долгий ящик, прямо сегодня и начнём. - Что, начнём? - Знакомиться. Примерно с четверть часа длилась обыденная процедура первого разливания и начального распития, потом, после второй, чуть подплывший студент запанибратски спросил: - Расскажи-ка, Степаныч, про четыре угла, так сказать из первых уст, а то домыслы всякие у меня в голове крутятся и подсобка твоя совсем на дворницкую не похожа. - Дворницкую? - густые брови Георгия Степановича поползли вверх и там остановились. - Почему, дворницкую? - Это, так, - Бурундуков махнул рукой, - когда шёл к тебе представил, блин, такую комнатёнку, в подвальном варианте, как в старых фильмах с псом и тулупом, и валенками пахучими, но как вошёл, так и... теперь даже и не знаю, что сказать. Хорошо тут у тебя, как в кабинете у министра. И мужик ещё в сарафане с пробочкой преследовал... - Какой мужик? - Георгий Степанович насторожился. - Мужик здесь был что-ли? - Да, не-е, - Юрий вяло махнул рукой, - мужик кончитавурстный, воображаемый. Я его тоже представил себе, такой бородатый и вообще весь волосатый. Брови Георгия Степановича так и застыли на верхотуре лба не собираясь опускаться. - Значит с воображением, ты. Кончитавурстный, говоришь... - медленно проговаривая слова, заключил он. Брови завхоза наконец воротились на положенное им природой место. Степаныч расслабился, громко хмыкнул и удовлетворённо кивнул. - Это хорошо, сам их не люблю. А я, Юра, простой завхоз, просто в нынешнее время простые завхозы в некоторых простых больницах так по-простому и живут. - Ничего себе по-простому... - Вот, вот, - если ты мне начнёшь помогать немного, то и для тебя всё значительно упростится, я тебе тоже помогу... - А что надо делать? - Не спеши, расскажу по порядку, и Сан Саныч, бог даст, скоро заглянет на огонёк, вот и сходим на твоего обожжённого посмотреть, а пока давай ещё по одной. - Ну, ты даёшь, Степаныч... - Юрий захлебнулся от восторга и в секунду набулькал в стопки прозрачной жидкости. - И Сан Саныча уговорил! За мной не заржавеет! - Не заржавеет, - завхоз опрокинул стопку и крякнул, почти не поморщившись. Затем, подцепив вилкой крепенький огурчик и отправив его в рот, продолжил чуть осипшим голосом: - Это хорошо, студент, а теперь слушай моё кредо. - Угу, - Юрий, последовав примеру старшего товарища, сгрибился, будто от резкой боли в пятке и только головой качнул, безуспешно пытаясь выловить вёрткую маслину. - Четыре угла, это не только у меня, это у каждого человека, как четыре столба, например, или у стола вот четыре ножки. На трёх ножках-то неудобно пребывать - хлипко, можно и под откос свалиться, или, как говорится, по наклонной плоскости... - По наклонной плоскости, лучше на санках. - Не перебивай! - Сан Саныч вздыбил вилку и замотал ей, как живой метроном. - Угол первый, Юрий - это дело. Заметь не работа, а дело. Работа может быть плохая или хорошая, престижная или не очень, работа может быть разная, для души, например. А дело это другое, дело это то, что кормит, даёт достаток, прибавление, прирост, укрепление... то, что детям надлежит передать. - Ага, давай за углы. - Подожди, Юрий, хватит пока, для Сан Саныча надо поберечь, для чего же я его приглашал-то? Так что, слушай дальше. Запомни студент - выслушать собеседника и сделать правильные выводы, это наука. - Ага. Бурундукову вдруг расхотелось перечить приземистому, цельному и таинственному завхозу, заседающему в министерском кабинете. Иногда, Юрий именно так и поступал, правда, чаще на трезвую голову, потому что на трезвую голову он прекрасно понимал, что и когда надлежит делать, когда спорить, а когда молчать и слушать. Что-то щёлкнуло в нем, неподвластное пониманию, перебороло хмель, дёрнуло за ручной тормоз, и загорелся в мозгу красный, предупреждающий сигнал светофора. - Вот, Юрий, теперь второй угол - это, брат - жена, или семья. Одинокий человек, как былинка на ветру, ни то, ни сё, колышется как говно в проруби - толку от него на грош, и уцепиться не за что, скользкий он со всех сторон. Так что совет тебе мой - жениться никогда не рано и всегда к лучшему. - Теперь, третий, Георгий Степанович, - Юрий тяжело вздохнул, хмель выветривался, и студенту становилось скучно. Завёл волынку Степаныч, хоть бы, что путное сказал. - Третий - это дети. Нет своих детей, не беда - усынови, вырасти, воспитай, вылепи из своего чада себя самого! - На этот раз Степаныч раздухарился, покраснел и раздобрился: - А-а-а, что с нас взять, давай ещё по одной, не обеднеем! - Давай, - Юрий почти аккуратно вровень наполнил стопки, и не сказал вслух: «Тем более что, мне беднеть некуда». - Давай за них, - предложил Степаныч. - За кого, за них? - За детишек, за маленьких, - на глазах у завхоза, от обилия рвущихся наружу чувств, навернулись слезы. «Неподдельные» - удивился Юрий, - «или притворяется старик». Он механически поднял стопку и выпил. На этот раз как-то прокатило особенно легко - скользнуло в горле горячее, горькое и свежее, и провалилось внутрь. - А четвёртый? - Что четвёртый? - Ну, мы три угла обошли, а четвёртый? - Четвёртый, - завхоз как-то поскучнел, заёрзал глазками по сторонам и пробормотал скороговоркой, - это отдушина, студент, хобби, без него никак. - Водка? - Что, водка? - опешил Степаныч. - При чем здесь водка-то? Водка вот на столе стоит, ещё что-ли, налить? - А можно хобби с делом соединить?.. Брови Степаныча опять взметнулись вверх и там застыли. Неожиданно в затылок Юрия дунуло сквозняком, и кто-то спросил: - Не помешаю?