Часть 2. chapter 1

Pov Мия

Все мы рано или поздно проснемся. В собственной шкуре ли или в чужом теле ― не важно. Мы проснемся. И тогда начнется шторм. Шторм с пучинами кошмаров и ужасающими чудищами, которые дышат тебе в спину. И в этом шторме ты не хочешь выживать, потому что погибнуть намного проще. Стоит дождаться девятый вал, который затащит своей волной тебя на самую глубь, откуда спасения нет. Но ты выживаешь, не подозревая, что способна на многое. Ты становишься сильнее. Ты постепенно учишься блокировать убивающие мысли, ты уже не боишься кошмаров, который не давали тебе спать. Разумеется, ты кричишь каждую ночь, от этого уже не избавиться, но ты усилием воли заставляешь себя просыпаться без чей-либо помощи, хотя Мари уже мчится по первому твоему зову. Ты ненавидишь каждый новый день. Но ты живешь. Потому что так надо. Потому что свет впереди, нужно постараться лишь добраться до него. И вдруг чудища становятся твоими близкими друзьями. Вдруг ты уже не боишься их. Потому что ты сама ― чудище. ― Ты опять ничего не ешь, милая. Ну же, выпей хотя бы молока. Мия? Ты меня слышишь? ― А? ― Я поднимаю взгляд на Мари, которая пододвигает ко мне еще одну тарелку с шарлоткой. ― Нет, я больше не хочу... ― И снова замолкаю, пялясь на жаренный картофель, которую в детстве любила. Любила. Ха! А люблю ли сейчас? Переломное состояние. Никто ничего не понимает. Во мне будто бы живут два человека, и ни один не в силах вытолкнуть другого. Порой происходит настоящее замешательство: мне хочется сделать одно, но выполняю я совершенно другое. Кажется, меня раздробили по полам, неудачно зашили некрепкими нитями и бросили на растерзание жизни. Иногда я стою перед стеной и не могу что-либо выбрать. Не могу понять собственных чувств. Мне приходится заглядывать в самую внутрь, приходится держать все в контроле, иначе через несколько минут я рухну на пол и буду верещать на всю улицу от болезненных воспоминаний. Многие соседи уже думаю, что внучка Мари больна эпилепсией, отчего заглядывать сюда стало меньше людей. Мари живет в поселке, в небольшом домике, где сейчас прохладно и хорошо. В детстве, оказывается, мы часто сюда приезжали. И, как вспомнилось, мы прятались здесь временами, когда у отца начинались проблемы с его бизнесом. Я стараюсь не выходить лишний раз комнаты, которую она выделила мне. Только вечерами мы сидим с ней на задней веранде и молчим. Порой, не выдерживая собственных едких усмешек, я могу вскрикнуть: ― Ха! А ведь каждый медосмотр он возил нас в свою часть, где нам писали чертовы справки. И к гинекологу водить не пришлось! Очень-очень умно! Браво! Она смотрит на меня с жалостью, пытается погладить по волосам, но я вскакиваю и начинаю быстро ходить из одного угла в другой, продолжая логическую цепь, итог которой ― новая ночь без сна. У Мари на одной из стен висит старое советское зеркало, на которое я люблю глядеть. В отражении все чаще кажется, что у меня два лица. Одно ― светлое и счастливое, другое ― загруженное и убитое. Я начала подозревать, что схожу с ума. ― Ты старайся ни о чем не думать. Новая жизнь. Все с чистого лица. Вот сдашь экзамены, и все будет хорошо. Правда же? ― О, обязательно. ― Соглашалась в приторном тоне, разглядывая выражение ее лица в надежде встретить каплю раскаяния. Озлобленность не проходила. Замкнутость сжирала все попытки поговорить со мной ― я стала скрытна. И все это происходило только неделю. Большую часть времени я была предоставлена самой себе, хоть бабушка и старалась проводить со мной весь день. Почти что все мои вещи остались в городе, куда ехать никакого желания не было. Мари все обещалась съездить, привести их, чтобы я окончательно обосновалась здесь. А мне не хотелось. Вспышки воспоминаний так резко вонзались в сознание, что хотелось убежать в неизвестность. Она делала все, чтобы я не слышала ни единого упоминания об отце, за то на Мэри подобное табу, к сожалению, не распространялось. ― Ну, я поеду, да? ― Неуверенно она встала из-за стола и поправила свои седые волосы, собранные в низкий пучок. ― Ага. ― Кивнула я и вышла вон из кухни. Минут через пять звякнула калитка. Схватив заранее приготовленные деньги, что были бесстыдно вытащены из кошелька бабушки, и кепку, которая скрывала все мое лицо, с рекламой известной нефтяной компании, я убралась подальше из этого дома. В вечерней глазури он казался слишком маленьким. Поразительно, как много старой мебели в нем умещалось. Но от накатывающей тошноты я поспешила дальше, стараясь особо не оглядываться на прогуливающихся людей и галдящей от безделья молодежи. Свернув за угол я дошла до нужного мне дома и зашла во двор, где одна властная тетка промышляла тем, что стригла местных парней. Заметив меня, она вытянула свою жилистую шею и сложила руки на талии. ― Мы договаривались с вами. ― Кивнула я ей, вытаскивая из кармана купюры. ― Ну, как хочешь. ― Только и пожала она плечами, указывая на скамейку у сарая, где ютились овцы черно-белой масти. Она вынесла из своего дома коробку, а ее выбритый мальчишка принес удлинитель. Он с некоторой опаской смотрел на меня. Дети чувствуют злобу, исходящую от человека.― Садись давай. Я подчинилась и закрыла глаза, медленно начиная чувствовать некоторое временное облегчение. Бритвенный станок коснулся моей головы, и упал первый отросший светлый локон. Через секунду посыпалось еще больше. Ветер стал разыгрываться, и некоторые волосинки закружились по двору, словно снег. Мальчишка держал мою кепку, с сомнением поглядывая на мать. ― Мама... А, мама... Она же девушка... А зачем ей так коротко? ― Любопытство мальчика пересилило все границы его знаний о вежливости и тактичности. ― Отстань! ― Женщина отпихнула сына, чтобы тот ей не мешал. Одно ее неверное движение ― и мог остаться глубокий шрам до конца жизни. У меня появилась улыбка от этой сценки. Я вытянула руку к мальчику, он неуверенно подошел ко мне. Я поманила его пальцем еще ближе, пока женщина отходила, чтобы почистить свои орудия стрижки. ― Обычно у нас парни, что в армию собираются, только так коротко и стригутся. Ты тоже идешь в армию? ― О нет, малыш. Я иду на войну. Его и без того овальное личико вытянулось еще больше. ― А разве сейчас есть война? ― Совершенно не понял он меня своим детским умом. ― Война никогда не прекращалась. ― Я указала в его грудь. ― Она здесь, в твоем сердце. И она никуда не уберется. Мальчик поспешил отойти от меня. Его мать еще несколько минут трудилась надо мной. А локоны все летели и летали... ― Все, видать. ― Закончила она наконец, выключая свою жужжащую машинку. Для большей презентабельности женщина вынесла запыленное зеркало, кусок которого был отломлен. Я посмотрела на себя, провела рукой по совсем коротко остриженным волосам, чувствуя небывалое наслаждение. Мне стало намного легче. Груз, висевший все это время, постепенно уходил. Но только на время. ― И, правда, теперь ты совсем как солдатик. ― Даже пошутила она. Расплатившись с ней, я забрала свою кепку и пошла дальше. Было чертовски непривычно, но нереально свежо. Не проходило и минуты, чтобы я не проводила рукой по голове. На самом конце деревни жил один дядька и его племянник, который не мог ходить. Племянник был немного старше меня. Как я узнала, его привозили сюда временами и оставляли на попечение дяди. По лицу его было понятно ― он не совсем в своем уме. Впервые, когда я увидела его, мне стало его жаль, во второй раз ― я увидела в нем что-то близкое себе. В любой удобный момент я убегала сюда. Дядька, имя которого я никак не могла запомнить, весело приветствовал меня, но видя решительное выражение лица, тут же махал рукой в сторону сарайчика, в котором хранил ружье. Он разрешал мне стрелять из него, зная, кто мой отец. Дядя думал, что я просто практикуюсь, но я готовилась. Готовилась к своей новой войне.

― О, Мия! Опять дома наскучило сидеть? Проходи... Вот я племяша выведу, вместе посидите, поговорите! Ему-то с тобой интереснее, как-никак вы ж молодые, а я так... Старик уже! Я присела на чистые ступеньки. Дядя на руках вынес тощего племянника с желтым лицом, который, увидев меня, только и вздохнул. Он был болезненным и почти что мертвым. Я никак не могла понять причины, по которым его отправляют сюда, но однажды дядя мне все объяснил: "Мамка его личную жизнь свою обустраивает, а сын ей обуза вроде как... Она его сдать хотела в интернат для таких, как он... Да он же живой! Как его туда? Вот у меня и живет". Мы несколько минут глядели на воспламеняющийся закат, пока парень не кивнул мне в сторону сарая. Ему нравилось то, как я стреляла. Сам он этого делать не мог (сил держать ружье он не имел), и моя радость от стрельбы стала его радостью. Единственное, он запрещал мне стрелять по воронам. Жалел этих кладбищенских птиц. Мишень была поставлена, стойка готова. Я уверенно встала на ноги, сжала в руках ружье и прицелилась... Раздался громогласный первый выстрел, который только и зацепил край мишени. Сплюнула, прицелилась снова, но выстрелить не смогла. ― Да ты вдохни воздуху! Замри и стреляй! И только потом выдыхай! ― Крикнул издали дядька. Поднялась новая волна ветра, от которой кепка слетела к ногам племенника. Мой новый вид этим двоим показался больно интересным. ― Ух ты! Ты так на войну, что ли? ― Ага! ― Отвернулась я. Прицелилась и выстрелила слишком резко. Четко в мишень. Племенник вяло похлопал мне, но огонек веселья в его глазах все же промелькнул. К концу вечера я вложила деньги за пули в руки дядьки и поспешила домой. ― Мия! Вот я и дома! Привезла кое-какие твои вещи! Мия, ты где? ― Она вошла в гостиную и тут же ахнула, прикрыв рот рукой. ― Твои волосы? Где твои волосы?! О боже! Зачем, Мия? Зачем? Я пожимаю плечами, отстранено глядя в окно, а она все трясет и трясет меня, заливаясь горькими слезами потери. Потери счастливой внучки. *** Душа в деревне, разумеется, не было. Приходилось обливаться в особенно теплые дни водой прямо во дворе. Скинув в себя грязную одежду и не заботясь ни о чем, я вылила первое ведро холодной воды. Зубы замкнулись сами по себе. Я не издала ни единого крика. Готовила к себя последствиям похуже. ― Какая холодная! ― Возмутилась Мари, коснувшись рукой воды со второго ведра. ― Прекрати себя мучить! У тебя и так было переохлаждение! Не помнишь, как провалялась в постели несколько дней в полнейшем беспамятстве? ― О, как же такое забудешь. ― Выплюнула я и облила себя вторым ведром. С визгами старушка отскочила от меня, глядя как на сумасшедшую. Я заметила этот взгляд и едко улыбнулась. ― Здорово, правда? Ведь я была раньше такой же. Ну, бабуль, не возникает желания стереть мне снова память? Обычно этого удара она не выносит и уходит к себе в комнаты, но на этот раз Мари осталась. ― Это было для твоего же блага! ― Не надоело оправдываться этой ложью? ― Закатила я глаза. ― Вы сделали это не ради моего блага, а ради собственного! Ведь возиться с неуправляемым озлобленным ребенком, которого, в придачу, из-за вас трахнули несколько раз в юном возрасте, намного сложнее, чем просто стереть ему к чертям собачим память?! ― Проорала я, совсем не думая о том, что так или иначе причиняю ей боль. Мне самой было больно. И из-за этого я не видела ничего и никого дальше самой себя. ― Прекращай уже! И не смотри на меня!! Я ― плод вашего с папашей труда, так почему же ты не хочешь пожинать плоды? Она схватилась за сердце и поспешила уйти, но я ее просто так отпускать не хотела. ― Ты же видела, как они трахали меня, да? Видела!! И знала!!! И лучшее, что ты сделала ― отвела меня к какому-то психу, что стер у меня все, а?! Так что же тебе не нравится сейчас?! Снова не хочешь разбираться с убитой внучкой? Да пожалуйста!! ― Ору я во все горло ей в след, прекрасная зная, что она слышит меня. ― Я сваливаю отсюда!! Но я не успела дойти до забора, как она удержала меня и силком прижала к себе. ― Извини... Извини... Извини... ― Бесконечно шепчет она, заливаясь новыми слезами. От ее натянутого и протяжного голоса что-то разорвалось внутри меня, и я заплакала в ответ. ― Прости меня... ― Выдавила я из себя, пытаясь натянуть улыбку, как будто она что-то изменить сейчас. ― Я схожу с ума... Я просто схожу с ума. Я сама себя не понимаю... Это как раздвоение... И это так бо-ольно... Извини меня... Она гладит меня по голове, смотрит на небо и молится и помощи. ― Мы не должны были поступать с тобой... Но тогда не было другого выхода... Я просто хотела помочь... Мия, прости нас всех, пожалуйста. Постарайся простить. ― Я замолкла, приобняла ее в ответ, но резкость просочилась в моих движениях. ― О нет... Этот взгляд... Мир переворачивается. Просыпается новый гнев. ― Я не могу простить. Не так просто. Она схватывает мое лицо, пытается достучаться, но стена уже построена. Ее не сломать. ― Его нужна наказать. ― Нет-нет! Он твой отец!! Ты не Бог, чтобы наказывать людей. ― Но я его дочь, чтобы ненавидеть его. Мари выпустила меня, обессилено опуская руки. Чувство вины выбивало всю ее почву из-под ног. Она понимала, пусть и не в полной мере, то, что натворила, и с трудом переносила это бремя. Однако ее самочувствие меня особо и не волновало, и она видела это. Замечала, как я отчаянно, просыпаясь по ночам от новых кошмаров, принимала упор лежа и отжималась. Как выходила из дома и подтягивалась на турнике, что находился у противоположного дома. Она видела все это. Но ничего сделать не могла. В эту ночь мне совершенно не спалось. Около часа собиралась гроза, сгущая темные и громоздкие тучи. Полил дождь. Его необъятная сила обрушилась на железную крышу, отчего заснуть было почти что невозможно. Я слушала ярость природы и не находила себе места. Свет был выключен. Стоило закрыть глаза, как картинки замелькали сами по себе. Я схватилась за простыни, чтобы снова не рухнуть с неудобной постели. ...Они входят, а я не успеваю спрятаться. Дверь вышибли менее чем через минуту, после чего, несмотря на мои жалкие попытки оборонятся, меня вырвали из ванной комнаты и повлекли по коридору, огибая все распахнутые двери комнат. Мелькнули глаза Мари... А после спина отца, который даже не посмел взглянуть на меня. ― У-у-у, как ты трясешься! Ничего, малышка! Мы просто заберем свое и порезвимся! Ну, ты же хочешь поиграть с нами, да? Я зажмурилась, чтобы не видеть того, что произойдет дальше... Грохот грома разбудил меня. Я медленно перевернулась на другой бок, подложив ладонь под щеку. Одеяло съехало на пол, но поднимать его почему-то не хотелось, несмотря на то, что мне уже было холодно. А где была Мэри? Ее тогда, кажется, успели отправить в детский лагерь, где она благополучно проводила время, пока на нас, как коршуны, налетели конкуренты отца. Стоит мне закрыть глаза ― как я вижу чужие. Такие похотливые и грязные, что хочется вонзить в них нож. И волосатые руки, которые с особым садизмом проводят по моему животу. В глазах слез не было. В глазах была жгучая боль и ненависть. Втянув воздуха, я резко вскочила на ноги и подошла к окну. Сверкали молнии. На улице была истинная буря. С новой вспышкой улица осветилась как днем, и я замечаю за самым углом черную большую машину, бампер которой выступал из костлявых веток нерасцветшего куста. Днем ее здесь точно не было. Скрываясь за шторой, я внимательно следила за ней, не заметив, как пронесся один час за другим. Мари меня такой и обнаружила рано утром. Я сидела, словно в засаде, готовясь к нападению врагов. Ее ладонь легла мне на плечо. ― Ты как, милая? Может, тебе стоит погулять? Я покачала головой. ― Куда ты смотришь? ― Мари захотела отдернуть занавеску, но я, с оглушающим криком, не позволила ей это сделать. ― Мия, да что случилось? Кого ты там увидела? ― Их. ― Кого это ― их? Я приложила палец к губам, прося ее молчать. А после, как по щелчку, вскочила на ноги и рванула на кухню, где лежали все имеющиеся в доме ножи. Взяв...