chapter 41.

Pov Мия"Твоя сила в прощении", ― шепнула мне тогда на прощание эта девушка. Ее слова были по-своему пророческими, но не в этой ситуации. Бывают моменты, когда о прощении не может быть и речи. Например тогда, когда мать твоего друга истошно плачет в коридоре больницы, зная, что виновата во многом подруга ее сына. На на то она и подруга, что мать даже не смеет и в слух произнести это страшное, но верное обвинение. Я не чувствовала угрызения совести, когда давала показания следователю прямо в больничном коридоре. Не чувствовала вину, хотя сама словила Джея, косвенно избила его, что и спровоцировало попадание Билла в это место. Не было всего этого, потому что в голове было строгое разграничение. Джей замешан, а значит, виноват. Он знал, что он под угрозой, а Биллу это известно не было... ― И вы готовы назвать имя того, кто избил парня? ― Недоверчиво спросил все тот же следователь. Мать Билла вскочила, пожирала меня глазами, желая услышать имя этого преступника. ― Да. Это Финн Джонсон. ― Чем вы можете это подтвердить? ― У подъезда нашего дома есть камеры видеонаблюдения. На них вы прекрасно увидите, как из машины этого человека вывалили Билла. ― Я замолчала. Обернулась в сторону сестры, которая ловила жадно каждое слово. ― И как туда запихали меня... Мэри, сидевшая на скамейке, вся ухнула. Под подозрительный взгляд отца Билла она вовремя успела подавить в себе все чувства. ― И вы будете готовы в случае чего выступить в суде? "Если доживу до него", ― промелькнула мысль. ― Да. ― Спасибо тебе, Мия! ― Крепко обняла меня тетя Леле. Странно. Ей следовало бы корить меня, но она благодарит. Женское благородное сердце... Нас ожидают еще долгие часы. Я отпрашиваюсь в туалет, Мэри идет за мной. Она входит в тот самый момент, когда я, склонившись над раковиной, захлебываюсь в кашле, извергая из себя часть мокроты. ― Это правда? ― Ты сама знаешь ответ на этот вопрос. ― Грубо ответила я, пытаясь остановить приступ кашля, ударяя себя кулаком по груди. Ноги страшно ныли, а сердце будто бы замедлило свою работу. ― Я так и знала, что этот Новый год не пройдет, как обычно. ― Как обычно? ― Вспыхнула я от ярости. ― А на что ты рассчитывала? На милые подарочки под елкой, марафон фильмов и теплые объятия?! Наша жизнь превратилась в Ад! Смирись с этим! ― Ты меня винишь в этом? ― Сестра прижалась к стене, сжимая пальцы. ― Не я привела в дом Джонсона. Ее рот раскрылся от такого обвинения, девушка выскочила из туалета за считанную секунду. А я все захлебывалась в кашле. Моя ярость на всю ситуацию нарастала с бешенной силой. И я поклялась себе в том, что доведу это до конца. Я не собиралась умирать от рук Джонсона. В комнату вломились молоденькие медсестры, которые, заметив меня, заметно испугались. ― Ой-ой! Девушка, вам плохо? Вам нужно немедленно к нашему врачу! ― Нет-нет, ― отмахнулась я, улыбаясь окровавленными от собственных укусов губами. ― Это так... К завтрашнему дню заживет! Спустя час подъехал лично мой отец. Коротко переговорив с родителями Билла, он присел рядом со мной. ― Тебя, говорят, всю ночь дома не было. ― Начала было он, но я перебила его недовольным тоном. ― Только не говори, что ты собрался здесь и сейчас отсчитывать меня. ― Нет. Думаю, это лишнее. Из операционной выскочила одна из медсестер, за которой погнались все присутствующие, кроме нас. ― Это тот мальчишка сделал? ― Интересуется отец, изображая простую заинтересованность, но я вижу в этих словах куда больше смысла. ― Я уже дала показания следователю. Его сегодня же задержат. Отец промолчал. ― Он мне не нравился. ― Зачем же ты мне это говоришь? К чему клонишь? ― А с тобой? К тебе он не проявлял никакого внимания? Я затаила дыхание. Если бы ты только знал, только бы знал... ― Нет. Почему ты спрашиваешь? Папа отмахивается с нервной улыбкой, после чего встает и собирается уходить. ― Постой! ― Он удивленно обернулся, стоя в конце коридора. ― Кто такой Гегемон? Знаю, что он соврет, но пусть понимает, что я уже на пути к прошлому. ― Понятия не имею. И он уходит слишком скоро, нервно теребя предплечье ― свою старую рану. *** Мне хочется просто вопить в подушку до тех пор, пока мои связки окончательно не сорвутся, и голос будет потерян до конца всей жизни. Однако апогей всей истории, как мне думалось, был еще впереди... Я перерыла все фотографии, но не нашла ни одной, где был бы изображен Гегемон. Ни единой фотокарточки из прошлого, ни единого кусочка пазла. Эту заветную ниточку будто бы когда-то давно беспощадно оборвали, а мне предстояло найти ее концы и попытаться завязать их в узелок. Когда я была уже на последнем издыхании, когда везде уже мерещился его образ, метающий в меня ножи, я просто села на пол, прижалась к стене и закрыла глаза, улетая на несколько лет назад. ― Папа, вставай. Маме не нравилось, когда ты пил. Прекрати это делать! Его лицо с оттеками от постоянных пьянок пыталось разыскать источник надоедливого шума. Глаза, пустые, выгоревшие, бесцветные, смутно разглядывали мое тонкое девичье тело. ― Уйди, Мия. Мне сейчас совершенно не до тебя. ― А до Мэри? Ей нельзя видеть тебя такого! Она же еще маленькая. Что твоя дочь подумает о тебе? ― Убирайся, мелкая поганка!! Ты ничего не понимаешь! Ты маленькая шлю... ― Аарон! ― Его прерывает вошедшая в комнату родителей Мари, которая тут же прячет меня за свою спину. Я хватаюсь маленькими пальцами за ее рубашку. ― Не смей выражаться при девочках! Он хрипит в подушку, а я начинаю жалеть о том, что вообще зашла сюда. Неужели это мой отец? Я не верю в это. Он был совсем другим. Когда мама была рядом он не позволял себе пить, был всегда опрятен и чист, а сейчас превратился в грязную свиную тушу. Мари пытается вывести меня из комнаты, но я, чувствуя себя обиженной, кричу на отца. Пусть он уже проснется! Пусть встанет с постели! Мне надоело день и ночь таскать к его постели тазики, в которые его после рвет. Надоело уклончиво отвечать на вопросы классной руководительницы об атмосфере в семья. Я ребенок! И я тоже устала! Я высказываю ему все. Каждую накопившуюся в девичьей груди обиду. Отец поднимает свой ядовитый взгляд на меня. А после в мою сторону летит ваза... Я помнила страшный треск, который раздался где-то будто бы вдали. Помню то, как кричала Мари. Помнила и то, как вошла в комнату ничего не подозревающая сестренка. А после я взглянула на свои руки, которые коснулись места, которое болело большего всего. Крови было много. Эти навязчивые образы, то расплывчатые, то слишком ясные проносились перед глазами, которые уже были полны слез. ...Забирали меня из больницы уже не родные, а семья Уильямсов. Тетя Леле купила мне конфет, а Билл стоял с букетом где-то нарванных цветов и улыбался, несмотря на то, что половина его молочных зубов уже выпала. Он знал, что это забавляло меня всякий раз. ― Мия, не хочешь мороженного? Я мотнула головой, продолжая глухо молчать. Но я закричала в тот самый момент, когда они привели меня к дому. Мне не хотелось больше туда. ― Ну же, Мия. Ты чего? Это твой дом. Там Мари ждет тебя, сестренка твоя, папа... ― Только не он! Помню, как тетя Леле напряглась, а Билл стал упрашивать ее, поддергивая за край платья. ― Это ваза... Она не была первая... И это было решающим словом. Тетя Леле больше спорить не стала. Она просто отвела меня к себе домой, угостила вкуснейшим супом и договорилась с Мари о том, что я поживу некоторое время у них... Как я жила ― одному Богу известно. Я моталась так около полугода. Часто забирала на ночь с собой Мэри, когда отец был слишком пьян и горазд на новые побои и выходки. К счастью, Уильямс не были против. Читала ей сказки, а после ложилась рядом и спала. Тогда мне все казалось, что весь мир против меня, а это хрупкое дите было единственной родной частичкой. Мне нравилось смотреть на Мэри и думать о том, как же она похожа на маме. Я даже немного завидовала ей, потому что наша мама была красавицей. Я была совершенно одна. Семья Уильямс была близка мне, но я видела в этом только из обязательство. Они были простыми друзьями семьи и, как мне думалось, просто выполняли свой долг. Даже присутствие Билла не спасало. Я знала, что он мой друг, но одного знания было мало. Осознание же пришло немного позже... ...В тот вечер я наткнулась на котенка. Было лето, я снова обитала у Уильямс. Мы играли во дворе, было уже темно, мы оставались ждать тетю Леле после смены, спокойно сидя на скамейке и болтая обо всем. Сколько нам было? Кажется, по тринадцать лет. Котенок, бродячий, стал ластиться к нам. Мне он страшно напомнил саму себя. Брошенный на растерзание этому миру, он просил простой любви, которую, увы, никто не мог ему дать. А после пришли какие-то местные задиры, которые были не прочь повесить котенка. Я наотрез отказалась, прижимая блохастое чудище к своей еще только начавшей расти груди. Билл на предложение задир бежать, чтобы ему из-за меня не досталось, отказался, и нас побили обоих. Мы сидели, как два дурака, разглядывали уже после поставленные синяки и ссадины. Мерились, кому больше досталось. ― А знаешь, я ведь руку подставил, когда тебя хотели скакалкой ударить. ― Он вытянул свою руку, на которой красовался смачный след. Тогда было прохладно. Я болтала своими худыми ногами. Вдыхала аромат уходящего лета. Кажется, тогда я впервые наградила его поцелуем в щеку. Он смутился. А после мы звонко смеялись... Я смахнула выступившие слезы, пытаясь побороть улыбку на лице. Надо же, я действительно улыбаюсь от этих теплых воспоминаний. Тогда он защитил меня, подставил свою руку, а я вот подставила его под удар. Уже во второй раз. Перевожу взгляд на стену, где висели семейные фотографии. Натыкаюсь на фотокарточку, где мы были с отцом... ...Он появился на пороге Уильямс неожиданно. Позвал меня и попросил с ним прогуляться. Мне уже было шестнадцать лет. Мы прошли мимо лип молча. Он попросил сесть на скамейку. ― Такого больше не повториться. Возвращайся домой. Я покачала головой. ― Мне не хочется больше плакать в трубку Мари, крича о том, что ты не дышишь. Не хочется находить тебя пьяного в ванной и вытаскивать из того света. Мне надоело тащить всю семью на себе. ― Мия, я понимаю, что совершил много ошибок. Но я хочу все исправить. Я снова поступил на службу. Я пережил смерть своей жены... ― Не говори о ней!! ― Кричала я, уже тогда задыхаясь слезами. Он потерял всего лишь жену, а я потеряла маму. Он не понимал этой боли. ― Прекрати сидеть на шее у Уильямс. У них своя жизнь. Это было ударом. Я знала, что слишком зависима от Уильямсов, которые стали мне второй семьей. Догадывалась и том, что они не стали заводить еще одного ребенка из-за меня, хватавшей им с головой. ― И да, прости меня... И я вернулась домой. Окончательно. Я сумела простить ему эту обиду. Сумела смотреть в спокойные глаза сестры, которая была рада, что эта черная полоса, пусть особо и не коснувшаяся ее, наконец-то закончилась. Сейчас мне стало даже смешно. Наверное, стоило Мэри видеть все это несчастливое мое детство. Я снова прошлась по этим воспоминаниям, неожиданно вздрогнув. Что-то здесь было не так. История с котенком и дракой показалась мне будто бы незавершенной. Да, я помнила, как нас хорошенько отлупили, но неужели эти хулиганы ушли сами по себе? И куда же после подевался котенок?.. ...Из темени прошлого ясно стал выступать мальчик-подросток. Меня держали за волосы, говорили, что обязательно трахнут где-то в подворотне, Билла били в живот... А потом появился этот нескладный подросток в дырявой шапке, который кинул в хулиганов камнем. Задиры не могли простить ему этого, отчего выбросили нас и погнались за ним... Я очнулась от того, что меня трясла Мэри. ― Ты чего кричишь? Я кричала? Оборачиваюсь к зеркалу и вижу, как на кулаки намотаны грязные волосы. Все лицо напряжено до предела, лоб потный... Это было простое короткое воспоминание, напомнившее собой разряд тока. Оно причинило боль. Смертельную боль. Я слышала крик, бывший внутри меня. Ощущения были такими, словно я выломала кем-то заколоченную дверь... А дальше были еще другие... Мэри смотрела на меня, чуть-чуть била по щекам, пытаясь привести в себя. ― Да ты сходишь с ума... ― Прошептала она, вытягивая от недовольства и непонимания губы трубочкой. Я отчаянно замотала головой. ― Кажется, когда-то я уже сошла с ума, но забыла об этом. Или меня заставили забыть... Кто взял ластик?! Кто стер все это!! Папа! Объясни мне! Это ты взял ластик и стер мои рисунки! Мэри коснулась моего лба, который весь горел. ― Мари! Проснись, пожалуйста! Сестре плохо!