Глава 17. 1993 год

У Юли было стойкое ощущение, будто какой-то режиссёр, включив камеру, решил записать её жизнь в режиме слоумо — дни, действительно, будто бы замедлились. Если раньше она не придавала значения стрелкам на циферблате часов, не замечала, насколько же быстро летит время, то, теперь, бросая взгляд на наручные часики, глубоко вздыхала, — казалось, что вокруг всё замерло. Привычные вещи больше не вызывали в ней тех ярких эмоций, как прежде: любимая работа стала тяготить, сидеть по десять часов в редакции становилось, порой, просто невыносимо; коллеги раздражали её, а услышав краем уха их разговоры, она чуть ли не сжимала челюсти, находясь в диком напряжении. Пчёлкина при этом ясно понимала, что они не сделали ей ничего плохого, но, тем не менее, нервировалась от всего.

Она могла часами сидеть за статьёй, не в силах собрать мысли в кучу. Тупо пялилась в экран небольшого ноутбука «Электроника МС 1504» и бездумно нажимала на белые клавиши клавиатуры. После, перечитывая получившееся, яростно стирала написанное и уходила на перерыв, заваривая крепкий кофе.

Она изо всех сил старалась быть сильной.

Дома Юля, за каждую мелочь, могла сорваться на Вите: то он не так задвинул стул после себя, не так помыл чашку из-под кофе, оставил после душа лужу воды на полу в ванной. После таких срывов, она оказывалась в его объятиях, ощущала прикосновение его губ к макушке и слушала успокаивающие слова на ухо. Пчёла всё понимал и совсем не злился на жену.

В свободное от работы и домашних хлопот время, Пчёлкина пыталась найти себе занятие, научилась даже вязать и вышивать крестиком. Что угодно, только бы не оставаться наедине со своими мыслями. Девушку, помимо Вити, всё время пытались приободрить Сонька с Тамарой. Филатовой сейчас было тяжело не меньше Вити. Валера стал хмурым, задумчивым, начал курить и частенько прикладываться к крепким спиртным напиткам. Точно так же, как и Юлю, его раздражало абсолютно всё и в офисе, хоть появлялся он там нечасто, мог даже наорать на Люду. На Люду, которая считала Филатова самым адекватным из всей четверки и единственного, кого она действительно не боялась, в отличие от того же Космоса.

На следующий же день после оглашения страшного диагноза, родители Юли забрали Валентину Степановну к себе домой. Татьяна Викторовна, после того, как племянник позвонил ей с новостями, как и дочь, сразу забилась в истерике. Хотя со стороны это было трудно назвать истерикой. Она просто осела на диван, закрыв лицо руками, и медленно покачивалась, не веря в сказанные по телефону слова.

Пчёлкина старалась каждый день после работы приезжать к бабушке, покупая перед этим в продуктовом какой-нибудь гостинец, хотя мама и говорила, что это напрасно, ведь женщина практически не притрагивается к еде. Первую неделю после выписки, в душе девушки даже поселилась надежда, что, возможно, доктор просто ошибся, показал им анализы другого человека, и бабушка скоро пойдет на поправку. Она так радовалась, когда, приезжая, видела, что Валентина Степановна с большим аппетитом ужинает на кухне и спрашивает у внучки, как у неё дела на работе. В такие моменты, слёзы счастья заполняли глаза. А потом она пыталась как можно быстрее оказаться дома, чтобы поделиться радостью с мужем.

Но, буквально через пару дней после того, как Юля в очередной раз пришла домой и с радостью делилась с Пчёлкиным о состоянии бабушки, болезнь всё же дала о себе знать. Аппетит опять исчез, будто его и вовсе не было, голова кружилась, а резкие приступы боли заставляли просыпаться по ночам. Колесникова-старшая не могла видеть, как её мать кричит от боли, которая изнутри разрывает мозг — примерно так, после приступа, описывала женщина своё состояние терапевту, который приходил раз в неделю, чтобы провести осмотр.

Валентина Степановна не знала о своём диагнозе. Родители Юли, коллективно посовещавшись с дочерью, её мужем и Валерой, решили, что лучше будет умолчать. Но бытует мнение, что человек всегда чувствует приближение собственной смерти. В один из дней, когда Пчёлкина в очередной раз приехала домой к родителям, бабушка взяла её руку в свою и, посмотрев в глаза, заплетающимся языком, спросила:

— Что со мной?

Юля сморгнула моментально выступившие слёзы, поправив свободной рукой тёплое одеяло, которым была укрыта женщина. Тело всё время пробивал озноб.

— Всё нормально, бабуль, правда, — девушка выдавила подобие улыбки. — Доктор сказал, что нужно немного подлечиться, и ты будешь чувствовать себя лучше.

Ложь во благо. Только благо, почему-то, не спешило наступать — ситуация ухудшалась с каждым днём.

В один момент, Валентина Степановна перестала всех узнавать. Она уже не вспомнила, как зовут Юлю, называла её просто «девочка»; не помнила, как зовут саму себя и какой сейчас день недели. Однажды, когда внуки сидели около её постели, слушая, как бабушка бормочет себе под нос что-то неразборчивое, они услышали обрывок фразы:

— У меня никогда не было детей... а внуков — тем более... я всю жизнь прожила одна...

Филатов постоянно был на связи с врачом, докладывая тому о состоянии Валентины Степановны. Мужчина отвечал, что такой случай, как потеря памяти — указатель, что опухоль распространяется по всему мозгу, разрушая сосуды. В такие моменты, Юля корила себя с ещё большей силой. Окончательно добивали мысли о том, что, если бы они настояли на её лечении на несколько месяцев раньше, то всего этого удалось бы избежать.

Витя, хоть и не имел медицинского образования, да и разбирался в этом, откровенно говоря, херово, понимал, что, даже начни они лечение парой месяцев ранее, ситуация не изменилась бы, и пытался убедить в этом свою жену. Но она, словно маленький ребёнок, постоянно вторила, что это не так. Юля только сейчас понимала, что, ещё с осени, примерно за месяц до их свадьбы, у бабушки начались первые проявления болезни. Однако, счастливая невеста была настолько окрылена предстоящим торжеством и медовым месяцем, что игнорировала все сигналы.

Как можно было не обратить должного внимания на то, что женщина покинула свадьбу собственной внучки сразу после ЗАГСа, не отправившись вместе со всеми на банкет? Бывшая Колесникова тогда недоумевала, что же случилось: бабушка так долго ждала её свадьбы, а теперь просто уезжает? Она постоянно прокручивала в голове слова доктора о том, что до лета Валентина Степановна не доживёт. Пару дней назад, она с ужасом, оглянувшись на календарь, что магнитами был прикреплён к стенке холодильника, осознала, что время близится к середине апреля.

Часто у неё перед глазами всплывали картинки того, как родители позвонят ей и скажут, что бабушки больше нет. Представляла, что, вероятнее всего, сразу рухнет в обморок.

***

5 мая, 1993 год

Пчёлкина долго не могла уснуть этой ночью. Ворочалась в постели, сверлила взглядом потолок, глядя на мужа, пыталась перенять его настрой и тоже погрузиться в сон, но не могла. От недосыпа и усталости, пару раз ей казалось, что из темноты коридора на неё кто-то неотрывно смотрит. Какая-то женщина, вся в белом, машет ей рукой, словно прощается. Образ был размытым и слишком нечётким, чтобы разглядеть черты лица. Юля резко встряхнула головой — силуэт тут же исчез. Видимо, она медленно сходит с ума.

Девушка даже включила свет в коридоре, чтобы убедиться, что там никого нет. Яркими лучами, осветившими спальню, она разбудила Витю. За это Пчёлкин утянул её обратно в кровать и, нависая сверху, прошептал, что ей светит наказание за то, что его сон так нагло прервали. Даже в момент сильного возбуждения и ощущения твёрдого члена внутри себя, её не покидало чувство какой-то тревоги. Витя, ощущая её напряжение, успокаивающе проговаривал на ушко, чтобы та расслабилась. Яркий оргазм, накрывший с головой, сморил окончательно. Пчёлкин опять уснул, обняв жену рукой поперёк талии. Юля тоже стала медленно погружаться в сон, но перед тем, как царство Морфея затянуло её в свои объятия, она, разлепив глаза, зачем-то бросила взгляд на прикроватный будильник: 04:03.

В последние дни, девушка страдала бессонницей. Подарить забвение ей могли только снотворное, стоявшее на кухне на видном месте, либо же Витя, который, своими поцелуями и сильными объятиями, перерастающими в секс, дарил чувство спокойствия и защищённости.

Мысли так и продолжали сжирать её изнутри. Это, казалось, уже перерастает в паранойю. Юля вздрагивала от каждого телефонного звонка, а если видела, что звонившими являются родители или Валера, и вовсе боялась отвечать, нажимая на небольшую зелёную кнопочку. Всему виной была фраза доктора, сказанная две недели назад: «Время дало обратный отсчёт».

Ровно четырнадцать дней назад, в среду, Валентина Степановна, когда вставала ночью в туалет, упала и не смогла больше подняться — сейчас она была прикована к постели. Речь полностью отнялась, она никого не узнавала, а когда кто-то заходил в комнату, то отворачивала голову в другую сторону, чтобы не встретиться взглядом. Терапевт объяснял это тем, что лежачий человек, чувствуя себя абсолютно беспомощным, не желает тяготить родственников своей болезнью, но, поскольку подняться он сам уже не в состоянии, вынужден как-то скрывать вину во взгляде.

Эпилептические приступы, из-за раздражения структур мозга, стали повторяться ещё. Некогда голубые глаза, сейчас были мутные-мутные, в них пропала жизнь. Вчера, когда Юля приезжала к родителям, чтобы помочь маме поухаживать за бабушкой, застала «скорую» у подъезда. Поднявшись на нужный этаж, увидела двух докторов и молодую медсестру, выходящих из квартиры. Как оказалось, Татьяна Викторовна вызвала врачей, поскольку услышала у женщины странные хрипы. Скорая, прослушав, ошарашила, что одно из лёгких уже не прослушивается. Врачи порекомендовали лишний раз не беспокоить больную и дать ей спокойно уйти, — не сидеть и, уж тем более, не плакать над ней. По словам доктора, сейчас время идёт уже на минуты.

Недолгий сон прервала громкая трель мобильника. Пчёлкин, что-то недовольно пробурчал под нос во сне, перевернувшись на другую сторону. Юля медленно разлепила глаза, приподнявшись на локтях, оглядела комнату. На улице уже серело, солнце медленно выползало из-за горизонта, но было ещё недостаточно светло, поэтому в окна просачивался жёлтый отблеск уличного фонаря.

Накинув шёлковый халат, девушка вышла в гостиную, туда, где телефон продолжал разрываться противным писком — звонила Татьяна Викторовна. Юля невольно бросила взгляд на настенные часы: одна минута седьмого. И зачем мама звонит в такую рань, зная, что у дочки сегодня выходной и она, вероятнее всего, ещё спит?

— Алло? — сонно протянула Юля. — Ты чего так рано, мамуль?

В трубке, спустя несколько секунд молчания, послышалось:

— Бабушки больше нет. Приезжай.

Звонок тут же завершился.

***

На Садовом кольце, невзирая на столь раннее время, уже была пробка. Автомобиль Пчёлкина плёлся, казалось, по миллиметру, резина колес еле скользила по мокрому от дождя асфальту. Свободнее двигаться машина смогла лишь на Большой Пироговской и, проехав ещё около ста метров, они оказались напротив третьего подъезда, дома номер 19, на Абрикосовском переулке.

Юля с Витей молча вышли из машины. Так же молча, как Пчёлкин обнял её сегодня утром. Так же молча, как они ехали всю дорогу. Молча поднялись на лифте на пятый этаж — дверь им открыл Сергей Николаевич. Он, в целом, никогда не отличался палитрой эмоций на лице, в чём они с Витей были схожи, но сегодня был хмур и по-особенному сосредоточен. Пожав руку зятю, он крепко обнял дочь, которая по-прежнему старалась держаться, чтобы не заплакать. За последние два месяца, слёзы и так чересчур часто текли из глаз непрерывным потоком.

Медленно вышагивая по коридору, девушка вошла в спальню. Комната, в которой обычно витал легкий цветочный аромат, сейчас была наполнена холодом, запахом каких-то медикаментов и тоненьких церковных свечей, воск с которых медленно стекал на подставку.

Здесь находились мама девушки и Валера, который приехал минут на десять раньше Пчёлкиных. Диван, кресло и журнальный столик были отодвинуты к окну. На конструкции, состоящей из стульев, сверху на которой была прочная большая доска, лежала она. Переодетая в другую одежду и с закрытыми глазами, бабушка, по мнению Юли, уже не походила на человека. Скорее, на какую-то мумию, смерть которой наступила ещё несколько тысячелетий назад.

Милиция, приехавшая до этого, чтобы оформить протокол об установлении смерти, после осмотра тела, заявила, что следов насильственной смерти не обнаружено, поэтому забирать в морг нет никакого смысла. Мужчины в форме предположили также и время смерти. Около четырёх утра. Услышав это, девушка почувствовала скоп мурашек на спине. Вот почему её взгляд так резко зацепился тогда за время. 04:03.

Подойдя ближе, бывшая Колесникова долго смотрела себе под ноги, обводила взглядом бездыханное и уже начинавшее коченеть тело. Руки были связаны на груди, кончики пальцев посинели.

Юля аккуратно дотронулась ладошкой до некогда тёплой бабушкиной руки. Она помнила, что, ещё несколько дней назад, когда приезжала её проведывать, руки у той были слишком горячие, будто она сгорала заживо. За несколько дней до смерти, у Валентины Степановны поднялась температура, которая не спадала до момента, пока не остановилось сердце. Сейчас они были такими, словно их несколько часов продержали в ледяной воде.

Изумрудные глаза замерли на лице. Сейчас оно было умиротворённым, не выражало никаких эмоций. У Юли перед глазами всплыла улыбка бабушки. Та самая тёплая улыбка, которой она всегда улыбалась своим внукам. Губы были такими же синими, как и кончики пальцев. Лицо, как и всё тело, приобрело грязно-зелёный оттенок.

Ей хотелось отвернуться, хотелось вычеркнуть эту картинку из своей памяти, но она понимала, что не сможет. При всём своём желании запомнить её другой, Юля никогда не забудет, во что болезнь превратила её бабушку.

Умерла.

Спустя секунду, почувствовав руку Вити на своём локте, Юля не заметила, как он развернул её к себе, позволив уткнуться в плечо. Она вдыхала запах его одеколона, стараясь перебить всё остальное, но получалось плохо. И, несмотря на то, что все слёзы, казалось, уже были не раз ею выплаканы, в уголках глаз всё равно началось снова противное жжение — она прижалась к мужу ближе, словно желая спрятаться в его руках от всех этих проблем.

— Я рядом, родная, я рядом, — тихо прошептал муж, и Юля сжала ткань его пиджака на плечах. Да, он был рядом, и она держалась за него сейчас, но это не уменьшало боли, потому что рядом больше не было её бабушки. С этим нужно было как-то смириться, это нужно было принять. Должно быть, именно поэтому, желая как-то подготовить их к трагедии, врач рассказал им заранее о страшном диагнозе. Юля знала, прокручивала его слова у себя в голове, но внутри неё, словно в маленькой девочке, всё равно оставалась эта надежда и вера на лучшее, на чудо.

И сейчас, стоя рядом с телом, женщина понимала, что от этой боли и несправедливости никуда не деться. Её бабушки больше нет — теперь это правда.

Чуда, увы, не случилось.

***

Шестое мая в 1993 году выдалось довольно-таки прохладным. С самого утра лил проливной дождь, гремел гром, в небе расходились белые полосы молнии. Массивные капли барабанили по подоконнику, вызывая привыкание.

Юля, облачённая в чёрные брюки и такого же цвета водолазку, стояла у окна, всматриваясь в непроглядную стену из дождя. Пальцы нервно теребили подвеску, подаренную мужем два года назад. Вчера вечером, вернувшись домой, она, на удивление, не плакала. На это, наверное, уже не осталось сил.

Да и за весь день она едва вымолвила слово. Пчёлкина почувствовала прикосновение Вити к своему плечу. Он устроил на нём руку и, приблизившись, поцеловал за ушком. Своими прикосновениями, он будто дарил ей силу, пронося её сквозь ладони. Силу на то, чтобы держаться.

— Родная, пора ехать, — прошептал он.

Она кивнула, развернувшись к нему лицом. Витя, как и положено, также весь в черном, переместил широкие горячие ладони на её лицо, запечатлев на розовых губах нежный поцелуй.

— Я рядом, слышишь? — Юля прижалась щекой к его руке поближе. — Всё будет хорошо, маленькая.

***

Чёрный Мерс, по которому продолжали стучать капли дождя, остановился у кованых ворот. За ними виднелась небольшая церквушка, какое-то административное кладбище, а далее, на большом земном участке, расстилались сотни, тысячи каменных плит и деревянных крестов.

Выйдя из машины, захватив перед этим с заднего сидения букет алых роз, перевязанных чёрной лентой, супруги двинулись по брусчатке, минуя многочисленные могилы. Острые шипы цветов впивались в нежную кожу девичьей ладони, но боли она не чувствовала. От порывов холодного ветра и срывающихся капель мерзкого дождя, рука замёрзла, поэтому Витя, словно почувствовав это, накрыл её сверху своей ладонью.

Около 18 квартала Ясеневского московского кладбища, уже столпились люди. Вдалеке, Пчёлкин заметил высокую фигуру Космоса и Соню, стоящую рядом; Тому, что прижималась к плечу Валеры; Белова, нервно крутящего между пальцев сигарету, не решающегося закурить. Родители Вити тоже уже были тут, рядом с Колесниковыми. После продолжительной речи батюшки, произнесённой монотонным голосом, гроб из дорогого дерева закрылся, а рабочие кладбища, явно желающие быстрее выпить по сто грамм, стали медленно, на специальных верёвках, опускать его в заранее вырытую яму.

Юля, удерживаемая рукой мужа, опустилась на корточки и, взяв горсть сырой от дождя земли, бросила её на лаковую крышку гроба. Вновь распрямившись, отошла на пару шагов обратно, тут же утонув в объятиях Вити. У неё больше не было сил сдерживаться. Своими слезами, что стекали по щекам, смешиваясь с майским дождем, она словно прощалась со своей любимой бабушкой.

Холодные капли оставляли следы не только на её теле и рыхлой земле, но и в душе. Есть тот самый летний дождь, который не кажется жутко холодным, но и назвать его тёплым можно с трудом. Такой дождь был и сейчас. Однако, Юля не почувствовала бы его, даже будь тот ледяным — настолько сильно ей сейчас хотелось исчезнуть из этого мира. Девушка прижималась к горячей груди мужа, цепляясь замерзшими пальцами за ткань его кашемирового пальто.

В сырую землю работники кладбища вкопали деревянный крест.

«ГРИГОРЬЕВА ВАЛЕНТИНА СТЕПАНОВНА»

«1924 — 1993»

***

Пчёлкина всегда считала смерть человека каким-то необъяснимым фактором. Как такое вообще может быть: жил-жил человек и, в какой-то момент, жизнь просто оборвалась? Закончилась так же, как заканчивается роман или повесть. Просто ставится точка.

Поминки были организованы в одном из ресторанов, недалеко от кладбища. В один момент, вынести эти разговоры о том, каким хорошим человеком была при жизни Валентина Степановна, стало казаться попросту невыносимым. Поэтому, пока гости нешумно переговаривались между собой, Юля встала из-за стола, следуя на свежий воздух. Дождь, наконец, закончился, но небо оставалось затянутым. Редкие капельки, скатываясь по листве деревьев, падали на графитовый асфальт. Девушка вдохнула этот запах. Ещё в детстве, она всегда любила гулять по такой погоде.

Сейчас, когда чувство насыщенности заполнило лёгкие, ей, на удивление, стало легче. Колесникова словно отпустила от себя все плохие мысли, глядя, как те улетучиваются в небо. Туда, где на неё, с высоты птичьего полета, смотрит Валентина Степановна. Юля отчего-то всегда была уверена в том, что после смерти жизнь не заканчивается, а просто приобретает иную форму. Дверь приоткрылась, выпуская на улицу Витю. Подойдя ближе, он накинул своё пальто на её чуть подрагивающие плечи.

— Ну, как ты? — обеспокоенно поинтересовался Пчёла, встав рядом.

— Нормально, вроде, — неопределенно пожав плечами, ответила Юля. Аромат его парфюма тут же забрался глубоко в нос. Сильнее завернувшись в дорогую кашемировую ткань, она прижалась ближе к мужчине.

— А чего ушла тогда?

— Захотелось одной побыть. А ты?

— Решил тебя найти и покурить заодно.

Сейчас она чувствовала себя так легко и непринужденно, будто не было того моря пролитых слёз за всё это время.

— Вить? — тихонько позвала девушка.

— М?

— Я тебя люблю, — прошептала, встречаясь с ним взглядом. Витя улыбнулся.

— И я тебя, маленькая, люблю, — оставил поцелуй на её макушке, вдыхая аромат излюбленных духов. — Очень сильно люблю.