Часть 2. Глава 12. Конец фильма

Сон этой ночи был не просто отдыхом; это было погружение в забытую реальность. Долгое, глубокое, бездонное забытьё, где кошмары не смели переступить порог, охраняемый пением цикад и шепотом далёких духов. Пробуждение было горьким. Они открывали глаза с нежеланием, встречая утро не как начало нового дня, а как конец короткого перемирия с миром. Возникла предательская, сладкая мысль — остаться. Отказаться от бесконечной гонки, раствориться в этой неизведанной культуре, с её будоражащими кровь традициями и простыми истинами.

Но тихий стон Уинстона, доносящийся с его ложа, возвращал к суровой реальности. С утра парень выглядел бодрее, даже пытался шутить, но глубокие, синюшные тени под глазами и вздутые чёрные вены, словно ядовитые реки под прозрачной кожей, кричали о том, что болезнь лишь затаилась, а не отступила. Им нужна была Правая Рука. Им нужно было идти.

Племя проводило их со щедростью, какой они не знали давно. Их накормили лепёшками из мякоти кактуса, сладковатыми и сытными, и напоили терпким травяным чаем, согревающим изнутри. Их рюкзаки наполнили провизией и водами из чистых подземных источников — с душой, как снаряжали своих собственных воинов в долгий путь. Ребятишки, смеясь, всунули каждому в руки и в карманы маленькие обереги — забавные фигурки из дерева. Женщины, приторочив их, нарядили беглецов в тёплые длинные мантии из шкур, способные укрыть и от зноя, и от ночного холода.

Вождь и Атакамани лично сопроводили их к узкому выходу из ущелья, завалу из камней, что служил и воротами, и защитой. Вождь говорил о многом: путь предстоял долгий, и опасность поджидала за каждым поворотом. Он что-то коротко бросил своему главному воину, и тот, кивнув, шагнул вперёд. В его руках, словно священный артефакт, лежало нечто, от чего у беглецов похолодела кровь. Целый и, судя по виду, исправный пистолет. Гладкий, холодный, неестественный в этой первобытной обстановке.

— Он забрал его у злых путников, что забредали в наши земли, — без эмоций перевела Атакамани, пока воин вкладывал оружие в руку Томаса. — Теперь он ваш. Наше племя не использует столь жестокое орудие, так что пусть оно защищает вас в вашем длинном путешествии.

Томас молча взял пистолет, ощущая его зловещую тяжесть. Это был знак. Знак того, что их миры, такие разные, всё же сталкивались в жестокой реальности. Атакамани тем временем обняла Сэм так крепко и искренне, словно прощалась с потерянной сестрой, чудом найденной и вновь уходящей в небытие. Это был жест настолько тёплый и душевный, наполненный немой печалью и пониманием, что Сэм на миг прикрыла глаза, стараясь запечатлеть в памяти каждую секунду этого трепетного момента.

— Ваш дом многое дал нам, спасибо ему за это, — голос Сэм дрогнул, она ухватилась за руки Атакамани, крепко сжимая их, как якорь спасения. — Правда, не кажется вам, что он не особо безопасный? Учитывая, что через некоторые проходы могут пробираться зараженные.

На фоне этой прощальной сцены кипела жизнь: остальные ребята хором благодарили Вождя, Тереза внимательно выслушивала последние наставления лекарши и принимала свёрток с целебными травами, а Минхо, краснея, пытался вежливо, но настойчиво высвободить свою руку из цепких ладоней старушки, которая с материнской нежностью и восхищением поглаживала его мускулистое предплечье.

— Это место было выбрано нашими Духами очень давно, — ответила Атакамани, и в её голосе звучала непоколебимая уверенность. — Здесь наш дом, и мы не можем его оставить.

— Хорошо, наверное, — Сэм прикусила губу, её взгляд стал отрешенным, устремлённым внутрь себя, — иметь свой дом...

Атакамани заметила её поникший взгляд и укрепила хватку, её пальцы нежно погладили костяшки Сэм.

— Иногда дом — это не место. Дом — это когда ты чувствуешь себя в безопасности, когда тебе тепло и беззаботно. Это где любовь окружает тебя повсюду. — Она отпустила её руки, переместив свои ладони на плечи Сэм, и заглянула прямо в омут её зелёных глаз, пытаясь донести самую суть. — Иногда дом — это не место, а люди.

Сэм неосознанно взглянула на ребят. Они переругивались из-за того, кто должен был нести пистолет, смеялись, подталкивая друг друга, и выглядели такими... живыми. Настоящими. Она знала большую часть из них меньше года, но ощущала к каждому нечто трепетное и острое, как жало. Судя по всему, опасности сближали сильнее, чем годы мирной жизни.

— Значит, свой дом я уже нашла... — тихо прошептала она, и в её словах не было сомнения.

Атакамани обняла её в последний, короткий раз, и её рука, отпуская, описала в воздухе незамысловатый, но полный глубокого смысла жест — пожелание пути, охраняемого предками. Затем она отступила, слившись с фигурой отца. Ребята, поправив рюкзаки, двинулись вперёд, навстречу ослепительному солнцу пустыни и новым, неизвестным испытаниям, оставляя за спиной короткое, но такое яркое пристанище.

Путь их оказался долгим и безжалостным. Солнце, ещё недавно ласковое в ущелье племени, здесь, в открытой пустыне, превратилось в палящего тирана. Оно выжигало всё: землю под ногами, воздух в лёгких, последние остатки сил в измождённых телах. Каждый шаг давался с усилием, песок забивался в ботинки, тяжёлым грузом вися на каждом подъёме ноги.

Особенно страдал Уинстон. Кратковременная бодрость, подаренная травами и отдыхом, испарилась без следа. Его дыхание стало прерывистым и хриплым, лицо покрылось мертвенной бледностью, а чёрные прожилки на коже, казалось, пульсировали, высасывая из него жизнь. Он держался из последних сил, молча перенося муку, пока в один роковой момент его ноги просто не подкосились. Он рухнул на раскалённый песок, как подкошенный, не издав ни звука, лишь слабо вздохнув.

Без лишних слов, с отлаженностью, выработанной в Лабиринте, они принялись за дело. С помощью двух прочных накидок, подаренных племенем, они соорудили импровизированные носилки. Осторожно, почти с благоговением, уложили на них бесчувственное тело Уинстона. Теперь их путь замедлился вдвое, отягощённый не только грузом припасов, но и грузом общей тревоги.

Они брели, почти не останавливаясь, пока на горизонте не показались тёмные силуэты развалин. Это было нечто вроде полуразрушенного магазина, его стены из ржавого металла и рассыпающегося бетона наполовину ушли в песок. Место было пустынным, заброшенным и идеально безжизненным — а значит, относительно безопасным.

Внутри царил хаос из обломков и песка, но это был кров. Они аккуратно внесли Уинстона в самый защищённый угол, подальше от сквозняка. Тереза сразу же опустилась рядом с ним, доставая свёрток с травами от лекарши. Она растёрла ароматные листья в порошок, смешала с глотком воды и осторожно влила их Уинстону в рот, шепча слова ободрения, больше для себя, чем для него. Остальные, вымотанные до предела, молча разложили припасы, готовясь к ночлегу.

Далтон, как всегда, сидел особняком. Он устроился на груде обвалившихся плит в отдалении, его тёмный силуэт чётко вырисовывался на фоне багровеющего неба. Он не участвовал в тихих разговорах, которые потихоньку завязывались между другими ребятами, не смеялся над робкой шуткой Минхо. Он просто смотрел в пустоту, уйдя в себя, в тот внутренний мир, куда никто не был допущен.

Сэм наблюдала за этой картиной издалека. Она стояла у огромной трещины в стене, когда-то бывшим окном, и смотрела, как солнце, огромное и кроваво-красное, медленно сползало за линию горизонта, окрашивая пустыню в багряные и лиловые тона. В этой величественной тишине, в этом всепоглощающем одиночестве она чувствовала странное спокойствие, смешанное с горечью.

Внезапно её уединение нарушили шаги. К ней подошёл Томас. В его руке была одна из тех лепёшек, что дало им племя.

— Держи, — просто сказал он, протягивая её. — Тереза настаивает на том, чтобы ты подкрепилась. Ты ведь почти ничего не ела с утра.

Его голос, обычный и такой знакомый, вернул её к реальности. Она взяла лепёшку, кивнув в благодарность. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и в этом мимолётном прикосновении, в его заботливом взгляде, который отражал последние лучи заходящего солнца, она снова ощутила тот самый «дом», о котором говорила Атакамани.

Не место, а люди.

Сэм вновь погрузилась в тягостные раздумья, и её взгляд, словно притянутый магнитом, сам нашёл Далтона в сумеречном свете наступающего вечера. Он сидел, сгорбившись, и механически жевал свой скудный ужин, его пустой, отрешенный взгляд был устремлён в никуда. Он перебирал и раскидывал ногами мелкие камни у своих ботинок, будто пытаясь найти в этом монотонном действии утешение или ответ.

Ей до боли хотелось, чтобы он встал, подошёл к другим, заговорил, засмеялся — стал частью этого хрупкого круга тепла и света. Но она понимала, с горечью осознавала, что он всегда был таким — одиноким островом в бушующем океане. И прежняя она, слепая и послушная, принимала это как данность. Теперь же всё ощущалось по-другому. Его молчаливая, непроницаемая закрытость, за которой скрывалась бездна непрожитой боли, не просто печалила её — она слегка пугала.

— Я пытался поговорить с ним, — Томас опустился на грубый бетонный подоконник, и Сэм, после секундного колебания, молча последовала его примеру. Холод камня тут же просочился сквозь тонкую ткань её штанов. — Но он не особо разговорчив, знаешь ли... — Томас тяжело вздохнул, глядя на одинокую фигуру.

Девчонка лишь кивнула, на её губах промелькнула слабая, безрадостная улыбка.

— Я понять одного не могу. — Томас повернулся к ней, и в его глазах плескалось искреннее, мучительное недоумение. — Я работал на ПОРОК, мы встречались с тобой чуть ли не каждый день, но я никогда не знал про Далтона... П-почему?

Его взгляд, прямой и открытый, заглядывал ей в самую душу, выискивая ответы на вопросы, которые, видимо, жгли его изнутри уже давно. Сэм почувствовала, как внутри всё сжималось в холодный, твёрдый ком. Ей не хотелось говорить, хотелось заткнуть уши, убежать, спрятаться от этого пронзительного взгляда и от правды, которая давила на её плечи тяжким грузом.

Но она понимала — молчать больше было нельзя.

Они прошли через слишком многое вместе, сквозь огонь и кровь, и хранить эти скелеты в шкафу было чудовищной, предательской ошибкой. Ей нужно было рассказать всё сейчас, вывернуть душу наизнанку, иначе тёмное прошлое сыграло бы с ней злую шутку когда-нибудь позже, отравив всё, что у них было.

— Ты не знал многое из того, что происходило в лаборатории, — начала она, и собственный голос показался ей чужим, доносящимся издалека. Она сжала ладони в кулаки так, что ногти впились в кожу, пытаясь пробудить себя от оцепенения, от желания остановиться. — Ты был с Авой Пейдж, вы работали над Лабиринтом, пока я проводила каждую секунду с учёными и... экспериментами. Я делала разного рода вещи, потому что мне так говорил папа...

— Папа?.. — Томас ахнул, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление.

— Доктор Ашфорд, — выдохнула Сэм, и его имя обожгло её губы, как раскалённое железо. — Он хотел, чтобы мы называли его папой, и это стало основой его влияния на нас.

Томас уставился на Далтона — на его отстранённую, холодную фигуру, на его нелюдимую позу — и в его голове затаилась страшная, обретающая форму мысль. Неужели он стал таким из-за Ашфорда? Если да, то Томас был несказанно рад, почти счастлив, что Сэм, пройдя через то же пекло, осталась совершенно другой, смогла сохранить в себе этот свет.

— Как появился Далтон? Он тоже родился таким?

— Нет... — её голос почти потонул в задорном, не к месту раздавшемся смехе Минхо и Фрайпана, которые пытались раздуть тлеющие угли костра. Она помолчала, собираясь с силами. — Не помню, как именно это произошло, но в один момент появились они. Другие дети. Их было тринадцать, включая Далтона. Папа готовил их, учил делать все эти вещи, которые могла я. У них у всех получалось. У всех... кроме Далтона.

Девчонка рассказывала ровным, монотонным голосом, а Томасу не верилось, что всё это происходило буквально у него под носом, за стерильными стенами, мимо которых он ходил каждый день. Он был настолько слеп, что не замечал этого ада? Или просто не хотел видеть? А Сэм всё продолжала, и каждое её слово било по его сознанию, как молот.

— Далтон был «расходником». Это значило, что его способности к управлению заражёнными не были столь ценны, как мои, поэтому он не принимал участия в общих экспериментах и был нелюдим. Он не признавал их всех, только меня.

— Поэтому вы так близки теперь? — тихо спросил Томас, пытаясь собрать воедино обрывки этой чудовищной мозаики.

Сэм сглотнула ком в горле. Томасу даже показалось, что она резко побледнела, даже в сгущающихся сумерках. Её губы мелко задрожали, но она, собрав всю свою волю в кулак, продолжила.

— Знаешь, почему я так опекаю Далтона? — её голос сорвался на шёпот. Парень молча мотнул головой, его собственные кулаки сжались до хруста. — Не потому что я была единственной, кого он принимал, а потому что я чувствую вину. Такую горькую и сильную, что постоянно пытаюсь её заглушить, загладить, отдать ему всё, что у меня есть.

— В-вину? — переспросил Томас, чувствуя, как у него всё холодело внутри. — Какую вину?

— Однажды нас забрали от папы, — голос Сэм, наконец, дрогнул, и по её бледным щекам, озарённым светом костра, покатились первые тихие слёзы. Они текли безудержным потоком, но слова лились вместе с ними, как река, жаждущая поскорее выплеснуться в море и очиститься. — Ему это не понравилось. Очень сильно не понравилось. Он разозлился. И тогда решил, что они должны понять, что он был единственным, кто имел над нами контроль. Надо мной.

Теперь слёзы заструились и по лицу Томаса, застилая ему взгляд. Он отчаянно хотел обнять её, прижать к себе, сжать так сильно, чтобы передать всю свою братскую любовь, утешить, забрать всю её боль и все её слёзы. Но он не двигался с места, понимая всей душой, что ей необходимо выговориться, излить этот гнойник, копившийся годами.

— Он приказал мне убить их. — Её голос сорвался в надрывный, полный отчаяния шёпот. Слёзы застилали ей глаза, и Томас видел в них такую всепоглощающую, горькую вину, которую не видел никогда в жизни. — И я это сделала, Томми, я это сделала! Я убила их! Всех их! Я до сих пор слышу их крики и плач, каждый раз, когда закрываю глаза!.. Остался только Далтон, но не потому что я не хотела его убивать... Я... я просто не успела!..

Последние слова вырвались у неё с таким надрывом, что её тело содрогнулось в беззвучном рыдании. Она сидела, сгорбленная, вся сжавшись в комок, и её плечи мелко дрожали. Томас, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, чувствовал, как его собственное сердце разрывалось на части от этой чудовищной исповеди.

— Далтон... — прошептала она, наконец, её голос был хриплым и сорванным. — Он отвлёк меня. Мысленным разговором. Он... он спросил меня о чём-то глупом, об игрушках, кажется. А мне всегда так дико, так нелепо это нравилось. Нравилось, что он говорил так только со мной. И я... я замешкалась. Я не успела... — она снова сглотнула ком, сжимая виски пальцами. — И тут заявилась няня. Закричала, испугалась, так сильно...

Сэм на мгновение замолчала, и в её глазах, полных слёз, мелькнула тень той самой, прежней, холодной ярости.

— Я была готова убить и её. Рука уже поднялась... Но в дверях появился он. Папа. Вошёл, как герой, как спаситель. Схватил меня за руку, отчитал... остановил меня. И руководство, после всего этого, вернуло нас к нему. Они больше никогда не сомневались в его методах. А он... он получил над нами полный и бесконечный контроль.

Она закончила, и наступила тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием и треском костра, который теперь казался каким-то зловещим.

— Раньше я не придавала этому значения, — продолжила она, и в её голосе появились ноты горького недоумения. — Это было просто... задание. Факт. Сейчас, после потери памяти, после Лабиринта, после всего, через что мы прошли вместе... Я не понимаю. Я не понимаю, как могла быть такой холодной. Как могла... как могла вообще это сделать?

Её голос окончательно сорвался, и она замолчала, раздавленная грузом собственного ужасающего откровения. И тогда Томас, наконец, сдвинулся с места. Он не просто обнял её — он притянул её к себе с такой силой, словно пытался защитить от всего мира. Она уткнулась лицом в его плечо, и её тело содрогалось от беззвучных рыданий.

— Ты не виновата, — прошептал он ей прямо в ухо, и его голос, низкий и твёрдый, был полон нежности и непоколебимой уверенности. — Слышишь меня? Ты не виновата. Ни в чём. Всё это — дело рук Ашфорда. Он сломал тебя, он превратил тебя в орудие. Но посмотри на себя сейчас. Ты изменилась. Ты борешься, ты чувствуешь, ты плачешь из-за этого. Ты — человек, Сэм. Хороший человек.

Он держал её ещё крепче, чувствуя, как её дрожь понемногу начинала стихать.

Вечер тем временем окончательно вступил в свои права, окрасив мир холодным, сине-фиолетовым полотном. Звёзды, одна за другой, зажигались на небе, безразличные к человеческой боли внизу. Сэм сидела в объятиях Томаса, и небольшое, крошечное облегчение начало пробиваться сквозь толщу ледяного ужаса и вины. Оно было слабым, едва заметным, как первый луч солнца после долгой ночи. Но оно было.

***Ночь в развалинах магазина была тревожной и неглубокой. Сон беглецов был похож на забытье — прерывистый, населённый тенями и отголосками дневных страхов. Сэм вынырнула из него резко, как будто её толкнули в ледяную воду. Сердце колотилось где-то в горле, а по спине бежали мурашки. Снова кошмары. Она лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь тяжёлым, но ровным дыханием спящих рядом друзей. И тут её сознание, ещё затуманенное сном, наконец, зафиксировало деталь, от которой кровь застыла в жилах.

Рядом не было слышно хриплого, прерывистого дыхания Уинстона.

Она метнула взгляд на его импровизированное ложе из тряпок и старой одежды — оно было пусто. Паника, острая и слепая, ударила в виски. Сэм бесшумно вскочила на ноги, сердце забилось о рёбра. Её взгляд пронзил густую тьму, выхватывая из мрака очертания спящих тел. Его нигде не было. Она двинулась на ощупь, пробираясь глубже в разрушенное здание, в сторону соседнего помещения, когда до её ушей донесся странный звук — приглушённое бормотание, перемежающееся с тихим, влажным скрежетом.

Сэм замерла в дверном проёме. Лунный свет, пробивавшийся через дыру в крыше, выхватывал из тьмы жуткую картину. Уинстон сидел на корточках спиной к ней, его плечи неестественно дёргались. Он что-то яростно скоблил по ржавой стене обломком стекла, и его шёпот, срывающийся и безумный, нёс абсолютную чушь о червях и о том, что под кожей что-то «шевелится».

— Уинстон? — тихо, почти боясь спугнуть, позвала она.

Он резко обернулся. Его лицо в лунном свете было неузнаваемым. Искажённая гримасой безумия маска, глаза — стеклянные, пустые, с расширенными зрачками, в которых не осталось и следа того доброго, немного неуклюжего парня, которого они все знали. Губы были растянуты в оскале, по ним текла слюна.

— Они в голове! — прошипел он, и его голос скрипел, как ржавая дверь. — Надо выскрести! Надо всех выскрести, пока они не съели наши мозги!

Он сделал шаг к ней, и Сэм инстинктивно отпрянула.

— Уинстон, это я, Сэм. Успокойся. Всё хорошо.

Но он не слышал. Безумие, подогретое ядом укуса, полностью завладело им. С диким, нечеловеческим рыком он ринулся на неё, сжимая в руке осколок стекла, блестящий и острый, как бритва. Сэм отбросила его телекинезом, но сделала это слишком мягко, опасаясь причинить вред. Уинстон лишь отлетел на пару шагов, ударился спиной о груду обломков и тут же, с рыком раненого зверя, оттолкнулся от стены. Его ноги, подкошенные болезнью, движимые безумием, понесли его вперёд с неожиданной скоростью. Он не просто набросился — он врезался в Сэм всей своей массой, сбив её с ног.

Воздух с силой вышел из её лёгких, когда она ударилась спиной о бетонный пол. Сверху нависло его лицо — искажённое, с безумными, ничего не видящими глазами, из горла вырывалось хриплое, булькающее рычание. Его пальцы, холодные и липкие, впились ей в плечи, прижимая к полу. В его правой руке, сжатый до побелевших костяшек, зловеще блестел в лунном свете осколок стекла. Он занёс его над её лицом.

— Надо выскрести! Всех выскрести! — его голос был нечеловеческим, сиплым визгом.

Инстинкт самосохранения заставил Сэм схватить его запястье двумя руками, остановив смертельный удар всего в сантиметре от своих глаз. Острая грань стекла дрожала в воздухе. Она изо всех сил упиралась, её мышцы горели от напряжения.

— Уинстон! Остановись! Это я! Сэм! — кричала она, глядя прямо в его пустые глаза, пытаясь достучаться до того, кто ещё оставался там, внутри. — Проснись! Мы поможем тебе!

Но он не слышал. Яд, безумие, боль — всё это слилось в один сплошной рёв. Его сила была чудовищной, нечеловеческой. Стекло медленно, неумолимо приближалось к её лицу. Его слюна капала на её щёку. Отчаяние начало подниматься в горле...

И вдруг чья-то тёмная, мощная фигура с грохотом врезалась в Уинстона, отшвырнув его от Сэм. Это был Минхо. Его лицо было искажено ужасом. Они покатились по полу, сшибая груды хлама. В следующее мгновение к ним присоединились Томас и Фрайпан. Несколько рук схватили Уинстона, пытаясь обездвижить его дёргающееся, исходящее пеной тело. Воздух наполнился хрипами, руганью, звуками борьбы.

​И так же внезапно, как началось, его сопротивление прекратилось. Он обмяк в их руках, его рывки сменились мелкой, прерывистой дрожью. Дикий огонь в его глазах погас, сменившись внезапной, пронзительной и ужасающе трезвой ясностью. Он смотрел на них, и в его взгляде читался такой всепоглощающий, животный страх, что сжималось сердце.

— Ребята... — его голос был едва слышным, сорванным шёпотом, полным слёз. — Пожалуйста... Убейте меня. Пожалуйста, умоляю...

Он задыхался, смотря на них умоляюще, как приговорённый к смерти.

— Я чувствую, как схожу с ума... там, в голове... что-то скребётся... грызёт изнутри... Такая ненависть ко всему... Я не хочу... не хочу стать одним из них! Не дайте мне превратиться в этих тварей! Убейте меня, пока я ещё я! Пока я ещё помню, кто я!

В его словах была такая искренняя, такая бездонная мольба, что у всех перехватило дыхание. Слёзы ручьями текли по его грязным, исхудавшим щекам. Все замерли. Никто не дышал. Взгляды, полные ужаса, боли и горького понимания, встретились. Каждый в душе знал, что он прав. Это был единственный выход. Единственная милость.

И тогда Ньют, лицо которого было похоже на высеченную из камня маску скорби, медленно, почти церемониально, сделал шаг вперёд. Он опустился на колени рядом со своим старым другом, товарищем по Лабиринту, и посмотрел ему прямо в глаза, словно давая какое-то последнее, безмолвное обещание. Затем его пальцы разжали холодную рукоятку пистолета, того самого, подаренного племенем. Он вложил оружие в дрожащую, но внезапно успокоившуюся руку Уинстона.

Тот посмотрел на пистолет, потом на Ньюта, и в его глазах вспыхнул новый, ещё более жуткий ужас.

— Я... я не смогу, — прошептал он, и его пальцы беспомощно разжались. Пистолет едва не выпал. — Просто... не могу. Помоги... Кто-нибудь... помогите...

Он смотрел на них, умоляя взглядом совершить то, на что у него не хватало сил. И они смотрели на него, застывшие в немом ступоре. Ни у кого не было сил поднять руку. Ни у кого не хватало духа сделать этот последний, непоправимый шаг.

Тишину разорвал спокойный, безразличный голос, прозвучавший из темноты.

— Я помогу.

Из тени отделился Далтон. Его лицо было бледным и абсолютно бесстрастным. Он молча подошёл, наклонился и забрал пистолет из ослабевших пальцев Уинстона. Затем, он просто встал рядом и ждал.

Наступила тишина. Последняя, пронзительная тишина перед концом.

Ньют, не в силах вынести этого зрелища, сжал плечо Уинстона в последнем, прощальном рукопожатии. Его пальцы впились в ткань куртки, потом разжались. Он резко развернулся и, не оглядываясь, вышел на улицу, в ночь. Один за другим, молча, через спазм в горле и туман в глазах, они сделали то же самое. Минхо, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, вышел следом. Томас, с мокрым от слёз лицом, кивнул Уинстону — коротко, по-солдатски — и поволок за руку онемевшую, плачущую Терезу. Фрайпан, всхлипывая, выбежал наружу. Сэм, последней, с сердцем, разорванным в клочья, послала ему взгляд, полный любви, прощения и немой благодарности за всё, и вышла, шатаясь. Дверной проём опустел. Внутри, в лунном свете, остались только двое: Далтон с пистолетом в руке и Уинстон, который закрыл глаза, готовясь к неизбежному. На его лице застыло странное выражение — смесь ужаса и облегчения.

Они стояли снаружи, под холодными, безразличными звёздами, не в силах вымолвить ни слова. Тишину разрывал лишь навязчивый, монотонный щебет сверчков, звучавший как последняя насмешка судьбы. Они ждали, затаив дыхание, каждый момент растягивался в вечность.

И тогда прозвучал один-единственный, оглушительно громкий в ночной тишине выстрел.

Как приговор. Как финальная, бесповоротная точка. Сердца у всех замерли на мгновение, словно остановившись вместе с сердцем их друга. А потом из развалин, медленно, вышел Далтон. Он не выглядел расстроенным. Не выглядел опечаленным. Его лицо было таким же, каким оно было минуту назад. Ни одна мышца не дрогнула. На его щеках не было и намёка на влагу — лишь лунный свет ложился на них холодным, безжизненным саваном.

Он не смотрел ни на кого, просто прошёл мимо, как будто только что выполнил самую обыденную, рутинную задачу — подобрал оброненную вещь, закрыл за собой дверь. Он сел на камень в отдалении, уставившись в темноту пустыни, и его поза выражала не горе, а лишь глубочайшую, всепоглощающую отстранённость. Ему было всё равно.

И именно это — не выстрел, не просьба Уинстона, а это леденящее душу безразличие — стало той последней каплей, повлекшей за собой первые сдавленные, горловые рыдания, вырвавшиеся у кого-то из них — горький, пронзительный плач по другу, которого они только что похоронили.

***♫Radio Company – Sounds of Someday♫

Милость — это не тот груз, что ломает спину.

Они вынесли его тело на рассвете, когда небо над пустыней только начинало светлеть свинцово-лиловыми красками. Засыпали песком и камнями, сделали всё, как полагается. Руки не дрожали. Спины не гнулись под тяжестью молчаливого долга. Физически это было просто ещё одно действие в череде бесконечных испытаний. Тело — всего лишь тело. Груз — всего лишь груз. Они были сильными. Они выдержали.

Милость — это пустота, что остаётся в руках после того, как курок уже спущен.

А потом пришло оно. Когда песок лег на импровизированный холмик, когда все отшатнулись, оставив его в одиночестве перед свежей могилой, Сэм посмотрела на свои ладони. Они были грязными, в мозолях и ссадинах. Но в них не было ничего. Ни тяжести пистолета, ни сопротивления курка, ни отдачи. Только странное, леденящее ощущение абсолютной пустоты. Как будто она только что выпустила что-то важное, последнее, что держало её в реальности, и теперь её руки были просто бесполезными придатками тела, не знающими, что им делать дальше. Она сжала кулаки, пытаясь нащупать хоть что-то — боль, гнев, отчаяние. Но ощутила лишь холодную, безжизненную пустоту. Милость оказалась не грузом, а дырой в самой душе.

И лишь немногие могут удержать в них что-то ещё.

Её взгляд сам нашёл Далтона. Тот стоял поодаль, руки в карманах, его пустой, отсутствующий взгляд был устремлён куда-то за горизонт, в никуда. В его руках не было ничего. Не было пустоты, не было тяжести, не было вопроса. Было лишь тихое, всепоглощающее ничто. И Сэм с внезапной, пронзительной ясностью осознала, что есть разница между тем, чтобы ощущать пустоту, и тем, чтобы быть ею. Они только что потеряли друга. Далтон же, похоже, давно потерял саму способность что-либо терять. И в этом была самая страшная цена за ту милость, которую он явил. Он не удержал в своих руках ровно ничего. Даже памяти. Даже боли.

Мы потеряли часть своего дома... Сможем ли мы когда-нибудь восстановить его?