Часть 2. Глава 10. Разве ты мне не товарищ?

Разомкнуть веки удалось с усилием, будто их намертво склеили во время сна. Сэм проморгалась, и мир предстал перед ней размытым, словно сквозь запотевшее стекло. Ощущение было сродни тому, как если бы в глаза залили густой, застывающий клей — каждое движение век давалось с трудом, отдаваясь тупой болью в висках. Но это было лишь началом. Всё тело ныло предательски и однотонно, будто её переехал грузовик, а затем ещё и развернулся на месте. Нога, та самая, с перевязанной раной, пульсировала глухой, навязчивой болью, напоминая о вчерашнем кошмаре. Горло пересохло настолько, что казалось, будто она наглоталась песка, и теперь каждое движение языка отдавалось царапающей сухостью.

Отвыкшая за время относительного покоя на Ковчеге от подобной изматывающей тяжести выживания, Сэм с отчаянием принялась тереть глаза костяшками пальцев, надеясь, что происходящее — всего лишь очередной дурной сон, один из тех, что преследовали её почти каждую ночь. Но рези в глазах и ноющая боль в ноге были слишком реальными, слишком осязаемыми. Кошмар не кончился. Он продолжился с новым восходом солнца.

Ребята вокруг медленно приходили в себя, их движения были тягучими и неохотными. Они потягивались, разминая затекшие за ночь шеи, осматривая своё временное укрытие — нишу, образованную грудами обломков, их хрупкую норку в этом мире руин. Бедный Уинстон хрипел во сне, его лицо было бледным, а кофта на боку пропиталась тёмным, почти чёрным пятном запекшейся крови. Самодельная повязка, наложенная неумелыми руками, казалось, всё ещё сочилась, и вид её заставлял сжиматься сердце.

Сэм судорожно сглотнула комок в горле, наблюдая, как Томас, очнувшийся раньше всех, уже копался в рюкзаках, извлекая оттуда несколько полупустых пластиковых бутылок с водой — их скудные запасы. Вода была тёплой, почти горячей, но каждый сделал всего несколько глотков, экономя каждую каплю драгоценной влаги.

Утро доброе, да?

В голове прозвучал знакомый голос, лёгкий, как прикосновение пера. Сэм обернулась. Далтон, укутавшись в слишком большую для него кофту с натянутым на голову капюшоном, напоминал взъерошенного птенца, не готового покинуть гнездо. Его тёмные кудрявые волосы лезли в лицо, и он морщился, пытаясь стряхнуть остатки сна. Сэм невольно ухмыльнулась его виду.

Самое что ни на есть, — мысленно парировала она, абсолютно уверенная, что он услышит.

Несмотря на ночной холод, пробирающий до костей, новый день встретил их удушающей, палящей жарой. Солнце висело в выцветшем до белизны небе нестерпимым раскалённым диском, словно решившим сжечь дотла и без того мёртвый мир. Воздух струился маревом, и казалось, стоит лишь высунуть руку из-под скудной тени их укрытия, как радиация тут же опалит кожу, оставив болезненные ожоги. Возникало дикое желание так и остаться здесь, затаиться, но разум твердил, что оставаться на месте — верная смерть. Поэтому, проглотив скудный завтрак в виде пары безвкусных энергетических батончиков, они молча начали готовиться к выходу в неизвестность.

И тут Томас замер. Его взгляд уставился в пустоту, на груду серых камней, валявшихся неподалёку. Губы его плотно сжались, сдерживая подступающие к горлу слёзы, а по лицу пробежала судорога боли. И Сэм почувствовала то же самое — тупой, глубокий укол в самое сердце. Она знала, о чём он думал. Без слов.

Медленно, почти ритуально, она вытащила окровавленный складной нож, тот самый, что они использовали вчера. Лезвие блеснуло в солнечном свете. Она выбрала самый большой, самый плоский камень из груды и, присев на корточки, принялась выбивать на его шершавой поверхности буквы. Имя. Имя того, кто был слишком молод. Слишком доверчив. Слишком... хрупок для этого мира.

Томас, словно очнувшись, взял нож из её рук. Его пальцы сжали рукоятку так, что костяшки побелели. Стиснув зубы, он один за другим выводил буквы имени Чака на камне. Каждый удар лезвия по камню отдавался в тишине сухим, щёлкающим звуком. Затем, молча, по одному, каждый из них стал приносить камни и складывать их вокруг того, что стало надгробием. Возник скромный, неровный каирн — молчаливый памятник другу, крошечный островок памяти в бескрайнем море хаоса и смерти.

Над каменной пирамидкой повисла удушающая, абсолютная тишина. Она была густой, тяжёлой, как свинцовое покрывало, наброшенное на их горе. В этом молчании было больше слов, чем в любых речах. Каждый старался держаться, вжимая ногти в ладони, сжимая челюсти до хруста, отворачиваясь, чтобы другие не видели предательской влаги на глазах. Но слёзы текли сами — беззвучно, невесомо, оставляя на запылённых щеках чистые, солёные дорожки. Они стекали с подбородков и падали на раскалённую землю, мгновенно исчезая, словно и не было.

Это горе было общим. Связующей нитью боли. Для всех, кроме Далтона.

Он стоял чуть поодаль, его руки были засунуты в карманы, а взгляд, скрытый под капюшоном, был устремлён куда-то вдаль, за горизонт. На его лице не было ни скорби, ни понимания — лишь холодная, отстранённая пустота. Он смотрел на их слёзы, как на непонятный природный феномен, не имеющий к нему никакого отношения.

Когда последний камень был положен, Томас выпрямился, с силой выдохнув. Его плечи опустились, будто с них сняли невидимый груз. Взгляд, полный решимости и боли, обвёл группу.

— Нам пора, нужно идти...

Они двинулись в путь. Шли медленно, из-за Уинстона. Его рана воспалилась, распухла и покраснела, каждый шаг давался ему с тихим стоном, с хриплым присвистом на вдохе. Он опирался на плечо Фрайпана, лицо его было покрыто испариной, а губы побелели от боли.

День тянулся мучительно долго. Палящее солнце, похожее на раздутый раскалённый шар, пекло немилосердно. Воздух звенел от зноя, марево струилось над землёй, искажая очертания разрушенного мира. Пейзаж не менялся: бесконечная пустошь, усеянная осколками цивилизации и иссохшими скелетами деревьев.

Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в кроваво-багровые тона, они увидели на краю пустоши группу полуразрушенных деревянных строений. Небольшая деревушка, призрачное эхо прошлой жизни.

— Проверим, — тихо скомандовал Томас, голос его сорвался от усталости.

Они зашли с разных сторон, двигаясь медленно и осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Томас и Минхо обошли первые дома, заглядывая в выбитые окна и распахнутые двери. Внутри было пусто, лишь хлам, пыль и густой, сладковатый запах тления. Ни следов недавнего присутствия, ни зараженных, прячущихся в тени.

— Чисто, можно раскладываться, — доложил Минхо, вытирая пот со лба.

Выбрав самый целый на вид дом — с уцелевшей крышей и дверью, которую можно было закрыть изнутри. Внутри пахло старой древесиной, пылью и сухой травой. Было тесно, но безопасно. Фрайпан помог Уинстону присесть на груду полусгнившего сена в углу. С его губ сорвался стон облегчения. Рана пульсировала, и было ясно — ему становилось хуже

Тереза, склонившись над ним при тусклом свете, работала молча, с сосредоточенным, почти отрешенным выражением лица. Её пальцы слегка дрожали, когда она промывала воспалённую, сочащуюся рану. Уинстон закусил рукав своей куртки, подавляя стоны, но его тело вздрагивало от каждого прикосновения. Гной и сукровица медленно уступали место относительно чистой коже, но краснота и отёк говорили сами за себя — начиналось заражение. Серьёзная помощь была нужна ему ещё вчера.

Она наложила свежую, последнюю чистую повязку, и тишина, наступившая после этого, была тяжелее любого груза. Тереза оставили парня в доме, и вышла на улицу к остальным. Настроение висело в воздухе, густое и мрачное, как смог. Каждый понимал: следующей ночи Уинстон мог не пережить.

— Что будем делать? — тихо, почти шёпотом, спросила Тереза, ломая молчание.

Предложения посыпались, робкие и безнадёжные, как осенние листья.

— Можем попытаться найти аптеку... в каких-нибудь развалинах...

— Лекарства там уже давно сгнили или разграблены.

— Идти назад? К Ковчегу? — это предложение повисло в воздухе, повергнув всех в ещё большее уныние.

Самоубийство. Тупик. Безысходность давила на плечи, физически ощутимая тяжестью. И тут Сэм вздрогнула. Её глаза расширились, уставившись на Далтона. Он сидел рядом, его лицо было скрыто в тени капюшона, но она слышала. Слышала его мысленный голос, тихий, прерывистый, будто он и сам не доверял собственным воспоминаниям.

Они говорили про Сопротивление в горах. Я тоже про них слышал...

— Что? — выдохнула Сэм вслух, заставляя всех обернуться на неё. — Далтон, что ты сказал?

Парень взглянул на неё, потом на остальных. Его глаза метались, словно пойманный в ловушку зверёк.

Правая рука... Они боялись, что Правая Рука заберет всех иммунов...

— Что у вас происходит? — не выдержав странной тишины, спросил Минхо, обратившись к Сэм и мальчишке. — Вы... типа мысленно общаетесь?

— Да, это наша особенность, — Далтон характерно улыбнулся, когда Сэм ответила. Ему нравилось, что она называла их подобное общение особенностью. Только их особенностью. — Далтону есть, что сказать.

Сэм мягко, но настойчиво кивнула ему, давая понять, что нужно говорить.

— Лаборанты... — его голос был хриплым, непривычным к громкой речи. — Когда я был в криокамере, сквозь сон слышал, как они говорили. Боялись Правой Руки. — Он сделал паузу, собирая мысли в кучу. — Они называли их повстанцами, что вытаскивали иммунов из лап ПОРОКа...

Информация повисла в воздухе, заряженная внезапной, хрупкой надеждой. Сомнения проявились сразу.

— Не знаю, как то всё гладко складывается, не находите? — скептически хмыкнул Минхо. — Мы сбегаем от ПОРОКа, и тут сразу же находим повстанцев, что благородно готовы нам помочь.

—Думаешь, снова обман? — вопрошающе взглянул на него Фрайпан.

Пока они рассуждали, Томас смотрел в сторону Уинстона. Смотрел, вспоминая его бледное, покрытое испариной лицо, его прерывистое, хриплое дыхание. Они видели лишь риск. Томас видел единственный шанс.

— У него нет времени, — тихо, но чётко сказал Томас. Все взгляды переключились на него. — У Уинстона нет времени на сомнения. У нас — нет выбора.

Он обвёл взглядом группу — уставшие, испуганные лица, в глазах которых всё же теплилась искра воли к жизни.

— Пойдём в горы, попытаемся найти «Правую Руку». Это наш единственный шанс. Наша последняя надежда.

Решение было принято. Не потому, что оно было идеальным. А потому, что это была единственная соломинка, за которую можно было ухватиться, чтобы не утонуть в этом море отчаяния.

Сумерки сгущались, окрашивая пустошь в сизые, свинцовые тона. Холодный ветер гулял меж полуразрушенных домов, завывая в пустых глазницах окон. Группа расположилась прямо на земле, у входа в их временное убежище, боясь тревожить тяжёлый, болезненный сон Уинстона, оставленного внутри. Костра ещё не было — лишь скудный свет одного фонаря, отбрасывающий нервные тени на усталые лица.

Именно в этой напряжённой тишине Ньют поднялся, отряхивая с колен пыль.

— Соберу сухостой, — его голос прозвучал на удивление громко в звенящей тишине. Он кивнул в сторону чахлых, мёртвых кустов на окраине деревни. — Сэм, поможешь? Вдвоём быстрее управимся.

Сердце Сэм ёмко и предательски дрогнуло, сжавшись в груди сладким, запретным ожиданием. Но её взгляд тут же наткнулся на Далтона. Он сидел, обхватив колени руками, его подбородок был упёрт в колени, а взгляд, уткнувшийся в землю, был мрачнее самой тёмной ночи. Внутри всё оборвалось.

— Я... пожалуй, останусь, — прошептала она, сломав сухую веточку у своих ног. Слова прозвучали фальшиво и неестественно, будто кто-то другой их сказал.

Далтон резко поднял голову. Его глаза, обычно стеклянные и пустые, внезапно вспыхнули обидой и каким-то диким, животным непониманием.

— Но ты ведь хочешь пойти? Причем, постоянно хочешь оказаться рядом с ним! Почему ты всегда думаешь о нём, даже когда я рядом? — его голос, тихий и хриплый, прорезал вечернюю тишину, как нож. В нём слышалась не детская обида, а нечто большее — ревность, отточенная до бритвенной остроты.

Воздух мгновенно наэлектризовался. Все замерли. Даже ветер словно притих, затаив дыхание. Фрайпан, чинивший ремень рюкзака, застыл с широко раскрытыми глазами. Арис перестал перебирать припасы. Сэм почувствовала, как жар ударил ей в лицо.

— Далтон, хватит...

— Нет! — он вскочил на ноги, его тень резко и уродливо вытянулась на стене дома. — Ты постоянно о нём думаешь! Я это чувствую! Это из-за того, что вы целовались, да?

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушающей. Она повисла тяжёлым, непроглядным полотном. Взгляды всех присутствующих, словно по команде, устремились на Ньюта, затем на Сэм, с выражением полнейшего, абсолютного шока.

— Прочь из моей головы! — торопливо начала Сэм, поравнявшись с Далтоном.

Она вдруг хотела что-то сказать, но тут поднялся Томас, медленно, словно сквозь воду. Его лицо стало масковым, бесстрастным, но глаза... в них бушевал настоящий ураган из гнева и неверия.

— Что? — его голос был низким, хриплым, почти нечеловеческим. Он повернулся к Ньюту, и его взгляд мог бы испепелить. — Ты... целовался с моей сестрой?

Ньют, бледный как полотно, не отводя взгляда, кивнул. Его пальцы сжались в бессильные кулаки.

— Да. Но это было ещё до того, как ты узнал, что она твоя сестра, — попытался защитить себя блондин.

Осознание ударило Томаса с физической силой. Он отшатнулся, будто от удара током. Глейд... Лабиринт... Тайны, которые теперь обрели новый, шокирующий смысл.

— Так это было ещё в Глейде?! — вскрикнул он, и в его голосе плеснулся такой глубокий шок, что стало не по себе. — Только не говори мне, что вы делали это не один раз! Не хочу думать, что все те разы, когда ты уходил за Сэм вы...

Ньют сжал губы в тонкую линию, многозначительно уставившись на Томаса. Напряжение достигло пика. Казалось, ещё мгновение — и полыхнёт скандал, который привлечёт все беды этого мира. Минхо, сидевший на корточках, не смог сдержать довольной усмешки, но тут же получил сзади оглушительный шлепок по затылку от Терезы.

— Прекратите!

Голос Сэм прозвучал не громко, но с такой сконцентрированной силой, что все непроизвольно вздрогнули. Воздух вокруг неё затрепетал, заструился маревым, а пыль у её ног взметнулась маленьким вихрем в порыве эмоций.

— Сейчас не время и не место! — её глаза горели холодным огнём. — У нас там друг при смерти! Или вы все забыли?

Её слова, резкие и беспощадные, остудили пыл, как ледяной водой. Гнев схлынул, оставив после себя лишь тяжёлое, давящее чувство стыда и неловкости.

— Мне нужно... проветриться, — тихо сказала Сэм, уже отдаляясь от группы в сторону пустоши. — Пока я не... не навредила кому-нибудь. Эмоции... вы сами знаете.

Тягостная пауза повисла после ухода Сэм. Воздух всё ещё дрожал от невысказанных упрёков и нахлынувших эмоций. Далтон остался стоять на месте, поникший, словно под грузом собственной обиды, его плечи были ссутулены. Томас, нахмуренный, сцепив пальцы, смотрел в темноту, куда скрылась сестра. Потом его взгляд медленно, почти нехотя, вернулся к Ньюту.

— Слушай, — начал он, и его голос звучал с непривычной неуверенностью. — Ты мне друг. Один из лучших. И... я ценю это. Но знать, что ты... что вы с моей сестрой... — он запнулся, подбирая слова, — это... странно. Очень странно. Как будто границы сместились.

​Ньют молча кивал, его собственный внутренний хаос был слишком велик, чтобы подбирать слова в ответ. Он понимал каждое слово Томаса, чувствовал ту же неловкость. И тут, словно разряжая напряжённость, в разговор врезался Минхо.

— Эй, Том, вообще ты должен радоваться! — фыркнул он, скрестив руки на груди и бросая на Томаса вызывающий взгляд. — Представь, если бы это я с ней целовался! Вот тогда бы ты точно узнал, что такое странно! Или, не дай бог, Галли! У тебя бы крышу совсем снесло!

Нелепость ситуации и нарочитая бравада Минхо подействовали как щелчок выключателя. Уголки губ Томаса дёрнулись, затем он фыркнул, и через секунду короткий, нервный смех вырвался и у него, и у нескольких других ребят. Напряжение хоть на йоту, но ослабло, сменившись на мгновение чем-то вроде привычного, хоть и горьковатого, товарищества.

Но Ньют не смеялся. Лёгкая улыбка тронула его губы, но не дошла до глаз. Он смотрел в ту сторону, где скрылась Сэм. Смех Минхо и остальных лишь подчеркнул главное: тайное стало явным. Теперь все знали. И теперь с этим нужно было что-то делать. Прятаться и делать вид, что ничего не было, больше не получалось. Ему нужно было поговорить с Сэм. Не для выяснения отношений — для того, чтобы расставить точки над «и» перед лицом этой новой, неловкой реальности, в которой они все оказались. Тень от их прошлого в Глейде накрыла их снова, но на этот раз при свете дня и при всех.

Игнорировать это больше было нельзя.

Сэм тоже понимала это, но внутри неё бушевал настоящий ураган. Мысли путались, сталкивались, разрываясь на части. Игнорировать произошедшее было невозможно — это ясно, как день. Но что делать дальше? Как разговаривать с Ньютом теперь, когда все карты легли на стол? Что вообще можно сказать? Её собственные чувства были клубком противоречий: стыд, неловкость, какая-то искорка чего-то теплого, давнего, и страх — страх всё испортить, сказать не то.

Она услышала осторожные шаги за спиной и обернулась. Это был Ньют. Он подходил медленно, словно боясь спугнуть дикое животное. Его лицо в лунном свете выражало ту же неловкость, что она чувствовала сама.

— Всё в порядке? — спросил он, и его голос прозвучал тише обычного.

— Да, — соврала Сэм, отводя взгляд. — Просто... нужно было остыть.

Они молча постояли несколько секунд, а затем, словно по молчаливому соглашению, начали медленно двигаться вглубь пустоши, подальше от любопытных глаз и ушей. Разговор поначалу был робким, обрывчатым. Они говорили о пустяках — о холоде, о том, как быстро стемнело, о надежде найти «Правую Руку». И тогда, сама не зная почему, Сэм вдруг сказала:

— Мне жаль, что Далтон всё выболтал.

Ньют взглянул на неё с удивлением, но промолчал, давая ей продолжить.

— Он всегда ведет себя так, когда речь заходит обо мне, — продолжила она, с трудом подбирая слова. — Он... он не всегда понимает, как вести себя с другими. Для него всё либо чёрное, либо белое.

— Я понимаю, — тихо ответил Ньют, глядя под ноги. — Хотя он меня иногда пугает. В нём есть что-то... не от мира сего.

— Он всегда был таким, — вздохнула Сэм. — Ещё с детства. Он никогда не жаловал других детей. Был всегда сам по себе.

Ньют на мгновение задумался, а затем осторожно спросил:

— А другие... другие дети, вроде вас? Они были?

Сэм замолчала. Её лицо стало напряжённым, взгляд ушёл куда-то вдаль, в воспоминания, до которых она не хотела прикасаться.

— Были, — наконец выдохнула она, и в этом слове прозвучала такая тяжесть, что Ньют сразу понял, это тема закрыта. — Но я не хочу об этом говорить.

Он кивнул, уважая её границы, и уже готов был задать другой, более безопасный вопрос, как вдруг Сэм резко остановилась, её глаза расширились от изумления.

— Смотри... — прошептала она, указывая на его голову.

Ньют замер. На его светлых волосах, словно живая диадема, сидела бабочка. Но такая бабочка, какой они никогда не видели. Её крылья были огромными, ажурными, и они светились мягким, фосфоресцирующим синеватым сиянием, от которого лунный свет казался тусклым. Думалось, это было не насекомое, а крошечный кусочек ночного неба, оторвавшийся и севший ему на макушку.

— Не двигайся, — тихо сказала Сэм, медленно, очень осторожно протягивая палец.

Бабочка, словно почувствовав её намерение, перепорхнула с головы Ньюта на её вытянутый указательный палец. Они замерли оба, завороженные этим невероятным, хрупким чудом в мире смерти и разрушения. Она была такой красивой, что больно было смотреть.

— Она выглядит... немного странно, — наконец нарушил тишину Ньют, не сводя глаз с трепетных крыльев. — Как будто аномальная...

Сэм, не отводя взгляда от светящегося существа, невольно улыбнулась. Её палец, на котором сидела бабочка, всё ещё чувствовал призрачную легкость её касания.

— Ну-у, рука цела, — парировала она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти забытая игра. — Значит, не такая уж она и аномальная.

​Ньют фыркнул, короткий, сдержанный звук, но в нём была тень былой, доверительной лёгкости, которая когда-то существовала между ними. И в этот момент, словно дождавшись их краткого обмена репликами, бабочка вспорхнула. Она сделала в воздухе изящную петлю, её сияние на мгновение осветило их удивлённые лица, а затем поплыла прочь, в сторону тёмного силуэта далёких холмов.

Не сказав ни слова, движимые одним порывом, Сэм и Ньют шагнули вперёд, продолжая следовать за ней. Хрупкое, сияющее существо вело их через пустошь, и на какое-то время тяжёлые мысли, неловкость и боль отступили, уступив место тихому изумлению перед этой внезапной, необъяснимой красотой. Она была маяком в их личной ночи, и пока они шли за ней, казалось, что и вправду можно найти выход из любого лабиринта — даже из лабиринта собственных запутанных чувств.

Сияющая бабочка вела их через колючие заросли, и вот они вышли на небольшую поляну, скрытую от посторонних глаз кольцом чахлых деревьев. И тут их глазам открылось нечто, от чего дыхание перехватило. Поляна была усеяна низкими, приземистыми кустами, с которых свисали странные, похожие на хрустальные гроздья, образования. И каждый из этих «хрусталиков» мерцал изнутри мягким, пульсирующим светом — синим, как у их проводницы, фиолетовым, изумрудным, золотым. Казалось, сама земля здесь рождала звёзды.

Их бабочка проплыла мимо ближайшего куста, едва коснувшись его крылом. И случилось чудо.

Куст словно вздохнул. Мерцающие точки на его ветвях ожили, затрепетали и сорвались с места. Не одна, не две — десятки, сотни светящихся бабочек поднялись в воздух, словно взрыв разноцветной фейерверочной пыли. Они заполнили поляну вихрем немыслимых красок, их сияние сливалось в ослепительный танец, отбрасывая на землю и на лица наблюдателей безумные, живые узоры.

Изумление и трепет сковали Сэм и Ньюта. Они стояли, заворожённые, не в силах вымолвить ни слова. Это была красота, не поддающаяся описанию — дикая, хрупкая, невероятная. И она была их общей тайной. Ньют неожиданно оказался совсем рядом. Его плечо коснулось её плеча, и от этого прикосновения по спине у Сэм пробежали мурашки.

— Это напомнило мне тот день в Глейде, — прошептал он, его голос был тихим, почти уносимым щебетом и шелестом крыльев. — Помнишь? Когда ты устроила вихрь из перьев в домике на дереве.

Сэм улыбнулась, не отрывая взгляда от танцующих огней.

— Помню. А потом ты меня поцеловал.

Она чуть сжала пальцы, на секунду замолчала, и вдруг взглянула на Ньюта, будто решалась выдохнуть то, что жгло внутри.

— Знаешь... я ведь вспомнила вдруг всё. После последнего процесса обновления, я вспомнила все кусочки, которые раньше казались снами. — Её голос слегка дрожал, как стекло в утренний дождь. — И прошлую жизнь, и Далтона. Это было настолько ярко, будто кто-то включил свет во мне. Кажется, теперь мне просто необходимо разобраться со всем этим, прежде чем я смогу быть честной — и с тобой, и с ним, и с собой.

На миг между ними прошелестела тишина, наполненная бабочками и внутренним напряжением. Сияние вокруг отражалось в её глазах, делая их бездонными. Взяв его руку в свою, она заглянула в его глаза, и её голос прозвучал с такой искренностью, что дрогнул воздух вокруг.

— Хочу, чтобы ты знал... что мне нравятся те чувства, что я испытываю рядом с тобой. — Она сделала маленькую паузу, собираясь с мыслями. — Но... мне нужно время. Чтобы разобраться. Между прошлым... и настоящим. Между тем, кем я была тогда, и тем, кто я сейчас.

Ньют чуть сильнее сжал её ладонь, словно его пальцы могли бы склеить её растрескавшиеся мысли, дать опору и укутать надеждой.

— Конечно, — прошептал он, изучая её лицо. — Но... при чём тут Далтон? Вы были вместе? Я просто... не понимаю всей этой связи.

Сэм опустила глаза, проводя пальцем по его запястью, словно искала защитный знак. В груди у неё поселилась тяжелая тревога, сплетающаяся с виной.

— Мы не были вместе... именно так, как ты мог бы подумать, — её голос стал почти тенью. — Но Далтон... он был для меня целым миром. Слишком привычным... слишком родным. Мы росли рядом, делились мечтами, страхами, чем-то безмолвным и очень личным. Для него... мне кажется, наши отношения были чем-то особенным. Иногда и я сама в это верила.

Он слушал её, не перебивая, — будто ловил словами что-то драгоценное, ускользающее от обоих.

— То есть... ты боишься его обидеть? Или... боишься, что мы ошибаемся, и вы действительно связаны? — он говорил осторожно, будто боялся спугнуть её тонкий внутренний мир.

Сэм вспыхнула, посмотрела прямо в его глаза, и поймала себя на почти отчаянном желании признаться во всём.

— Я боюсь, что он не поймёт, — честно выдохнула она. — Боюсь быть для него предательницей. Или страшно разбудить в нём боль, к которой он не готов. Далтон — это привычность и дом, сколько себя помню. А с тобой... — она чуть улыбнулась, пряча тревогу в уголках губ, — с тобой я вдруг оживаю. Как будто впервые учусь чувствовать свет. И мне страшно обжечься.

Ньют легко провёл большим пальцем по её ладони.

— Я рядом. Даже если это долго или непросто. Просто скажи, если не сможешь — или если выберешь иначе. Мне важно знать, что с тобой происходит на самом деле.

Сэм кивнула, с силой сжимая его руку, чтобы не потерять ни одной крупицы тепла.

— Я скажу, обещаю. Только... пока мне нужно немного времени. Я хочу быть честной со всеми.

Внутри неё сворачивались вихрем чувства — вина, благодарность, тревога, тоска и невысказанная мечта, чтобы всё разрешилось так, как подсказывало сердце. Сэм казалось, что сейчас, в этом светящемся танце бабочек и теней, начинался их общий путь — сложный, но удивительно живой.

***Пустыня, казалось, не имела конца. Раскалённое солнце пекло немилосердно, превращая воздух в дрожащее марево. Песок, ослепительно-белый и бесконечный, сливался с выцветшим небом в единое, безжизненное пространство. Ноги утопали по щиколотку, каждый шаг давался с усилием, а на горизонте лишь колыхались миражи — призрачные воспоминания о воде и зелени.

Их маленькая группа двигалась молча, оберегая силы. Внезапно Томас, шедший впереди, замер, прикрыв ладонью глаза.

— Эй, посмотрите на это, — его голос прозвучал словно эхо.

То, что сначала казалось очередным миражом, по мере приближения обретало зловещие очертания. Впереди возвышался холм, огромный и величественный, растянувшийся на несколько тысяч километров, а прямо перед ними земля... обрывалась. Но это был не просто обрыв. Гигантская трещина, шириной с целое футбольное поле, рассекала холм пополам. Края её были неестественно ровными, словно гигантский меч рассекал песчаную плоть.

Они подошли к самому краю и заглянули вниз. Дыхание перехватило.

Дно ущелья тонуло в глубоких сумерках, даже, несмотря на то, что над головой пылало солнце. Скалистые стены, цвета ржавчины и пепла, вздымались ввысь, местами нависая грозными карнизами. Воздух, поднимающийся из глубины, был холодным и неподвижным, пахнущим пылью веков и камнем. Никакого свечения. Только безмолвная, давящая темнота и тишина, такая густая, что, казалось, её можно потрогать.

И прямо напротив них, вдалеке, высились те самые горы — тёмные, величественные, их вершины терялись в облаках. Неожиданный разлом был единственным путём вперёд — мостом через бездну, созданным самой природой (или чем-то иным). Спуск казался возможным — внутренние склоны разлома были не отвесными, а скорее пологими, ступенчатыми, сложенными из земных пород.

— Обходить... это? — скептически протянул Минхо, поправляя лямку рюкзака. — Мы, такими темпами, к горам доберёмся только к старости.

— Значит, пройдём сквозь, — твёрдо сказала Тереза, её лицо было напряжённым, но решительным. — Главное быть осторожными, мы не знаем, что может быть в этом... ущелье.

Они начали спуск по осыпающемуся склону. С каждым шагом солнечный свет оставался всё выше, а холодная тень ущелья поглощала их. Воздух становился всё гуще, в нём висела мельчайшая пыль, затрудняющая дыхание. Под ногами хрустел щебень, и каждый неосторожный шаг мог вызвать небольшой камнепад. Давление скал, нависающих с обеих сторон почти вплотную, ощущалось физически — будто невидимый пресс сжимал не только пространство, но и мысли. Свет сюда пробивался скудно, тонкими, пыльными клинками, выхватывая из полумрака шершавую фактуру камня и напряженные лица ребят.

— Эй, мне кажется, или за нами кто-то следит? — Минхо обернулся, вглядываясь в нависающие скалы. Его голос, обычно громкий и уверенный, здесь звучал приглушённо и настороженно, поглощённый ненасытной глоткой тишины.

— Перестань драматизировать, — отмахнулся Арис, помогая Уинстону переступить через трещину, черневшую на пути, как шов между мирами. — Мы из Лабиринта выбрались. Какие-то стены ущелья нас не напугают.

— Да не в стенах дело! — Минхо нетерпеливо махнул рукой, и жест этот показался резким и неестественным в тесноте каменного коридора. — Мне не страшно. Я просто... беспокоюсь за некоторых. — Он многозначительно бросил взгляд на Сэм и Ньюта, которые шли чуть поодаль, погружённые в свой тихий, отдельный от всех разговор. — Место тут замкнутое, а эти двое любят уйти в сторону и пошушукаться. Мало ли что.

Слова Минхо, лишённые привычной силы, всё же нашли способ донестись до адресата. Они прозвучали не как упрёк, а скорее как искренняя, хоть и замаскированная под браваду, забота.

Слова ударились о каменные стены и гулким, искажённым эхом достигли ушей Сэм. Девчонка вздрогнула, будто её поймали на чём-то запретном, на самом сокровенном. Сердце ёкнуло глухо и тревожно — не от страха перед возможной опасностью, а от горького осознания, что теперь, когда все знали про неё и Ньюта, украдкой наслаждаться маленьким, хрупким, как первый лёд, мигом близости было невозможно. Каждая секунда их уединения тут же становилась достоянием всех, обрастала немыми вопросами и подозрениями. К тому же, теперь любой их взгляд, любое действие воспринималось ребятами иначе, чем раньше.

Сэм кожей чувствовала на себе взгляды остальных, ощущала, как их общее, разлитое в воздухе подозрительное настроение теперь сфокусировалось, словно солнечный луч через линзу, на них двоих. Ей стало душно, жарко и неловко, будто на неё надели тесную, колючую одежду.

— Мы не шушукаемся вовсе, — голос Сэм прозвучал чуть громче, чем она планировала, и дрогнул на последнем слоге, выдав внутреннюю дрожь. Она попыталась вложить в слова обиду, оскорблённую невинность, но получилось скорее оправдательно, почти виновато. — Мы... мы просто вели беседу. Я поделилась с Ньютом замечанием Далтона. Он заметил кое-что интересное.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, пытаясь перевести внимание группы с их с Ньютом поведения на суть разговора — на что-то конкретное, осязаемое, что можно было бы пощупать взглядом и обсудить, чтобы рассеять это давящее, липкое напряжение.

Снова заставишь меня говорить? Я не горю желанием, рассказывай сама...

Голос Далтона в голове, тихий и насмешливый, заставил её вздрогнуть вторично. Она посмотрела на парня, потом перевела взгляд на Минхо, понимая, что у мальчишки не было настроения после новости о ней и Ньюте.

Ты так и будешь сердиться на меня? Ну и ладно! —  Сэм невольно закатила глаза, смиряясь с ролью посредника, и продолжила, набираясь уверенности с каждым словом:

— Эти отверстия в стенах, — продолжила она, указывая рукой на тёмные, словно слепые, провалы на стенах их каменной ловушки. — Видишь? Они выглядят... искусственно. Слишком ровные. Далтон предположил, что этого ущелье раньше не было, а был  лишь холм или что-то вроде горы, а эти дыры — были проходами внутри, входами или выходами. Для тех, кто здесь жил...

Последнюю фразу она добавила почти шёпотом, и слова, едва слышные, повисли в воздухе, наполнив его новым, куда более зловещим смыслом. По спине у нескольких ребят пробежали мурашки — ледяные следы внезапного, животного страха. Это заставило всех по-новому, с леденящей душу серьёзностью, оглядеться вокруг. Внезапно гладкие, выветренные стены перестали быть просто скалами, творением слепой природы.

Мысли Сэм закрутились вихрем, сметая предыдущую неловкость. Она уже не чувствовала себя виноватой за свой взгляд, устремлённый на Ньюта. Теперь её охватил холодный, почти что аналитический интерес, смешанный с первобытной опаской. А если Далтон прав? И эти дыры... Кто их проделал? И для чего? Её мозг, изголодавшийся по загадкам, с жадностью ухватился за эту теорию, пытаясь вытеснить ею первоначальную слабость и смущение.

— Чушь, — попытался утихомирить ребят Минхо, но в его голосе уже не было прежней уверенности, лишь тень натянутого скепсиса. — Может, просто птицы себе проходы сделали, чтобы от жары скрыться... Как ласточки, знаете?

— Ага, — прокашлялся Уинстон, тяжело дыша, опираясь на твердое, непоколебимое плечо Ариса. — Большие получается ласточки.

Его слова повисли в воздухе, и в этот самый момент из-за скальных выступов бесшумно вышли фигуры. Это были не миражи. Смуглые, почти голые тела были разукрашены причудливыми узорами из охры и сажи. В руках они держали луки с натянутыми тетивами и длинные, заострённые копья. Их глаза, подведённые тёмным, смотрели на группу без страха, с холодной, хищной оценкой. Они вышли из теней так бесшумно, что казалось, будто скалы сами породили этих воинов.

Это были не зараженные. Это были люди.

— Не двигаться! — скомандовал Томас, но было уже поздно.

Один из дикарей, с перьями, вплетёнными в чёрные волосы, резким движением руки отдал приказ. Стрелы со свистом рассекли воздух. Одна вонзилась в землю у самых ног Фрайпана, другая — чуть не попала в рюкзак Ариса. Завязалась короткая, яростная схватка. Ребята, застигнутые врасплох, пытались отбиваться тем, что было под рукой — палками, камнями. Но дикари действовали слаженно, используя рельеф, появляясь и исчезая в расщелинах. Они были как тени — быстрые, беззвучные и смертоносные.

В критический момент один из воинов, пригнувшись, проскользнул под рукой Томаса и бросился на Минхо. Копьё было направлено прямо в грудь куратора. У того не было ни времени, ни пространства, чтобы уклониться.

— НЕТ! — крик Сэм прозвучал не как просьба, а как приказ.

Воздух вокруг неё затрепетал. Невидимая сила, мощная и сконцентрированная, направленная ладонью, ударила в нападавших. Трое дикарей, включая того, что целился в Минхо, были отшвырнуты назад, как тряпичные куклы. Они ударились о скалы и замерли, ошеломлённые. Наступила мёртвая тишина. Все, и свои, и чужие, уставились на Сэм. Её глаза горели огнём, вокруг неё витал мелкий щебень, поднятый с земли.

— Мы не враги и не желаем вам зла! — голос её дрожал, но был твёрдым. — Мы просто... нам нужно пройти к горам! Пожалуйста!

Один из дикарей, тот самый с перьями, медленно поднялся. Его взгляд, полный суеверного страха и любопытства, был прикован к Сэм. Он что-то прокричал на своём гортанном, непонятном языке, резким движением руки приказав остальным опустить оружие. Но луки остались наготове, нацеленные на каждого из группы. Он снова что-то сказал, указывая копьём вглубь ущелья. Жест был недвусмысленным.

Идите за нами.

Обменявшись тревожными взглядами, понимая, что у них не было выбора, группа покорно двинулась вперёд, вглубь каменного коридора, ведомые молчаливыми, раскрашенными тенями. Их путь к горам внезапно принял совершенно неожиданный и опасный поворот.