III.

Я сидела у прикроватной тумбочки и рассматривала прекрасные Лилии, которые по счастливой случайности оказались моими любимыми цветами, они были и вправду очень красивы.Прошло уже около 4-5 дней пока я находилась в башне, меня никто не тревожил и больше никто не заходил. Я сама ниже или выше своего этажа не поднималась. Лишь иногда были стуки в дверь, за которой стояли подносы с едой.Я погрузилась в воспоминания своего детства.                            Вернемсяц в прошлое. 1990г.

У меня был старший брат. Его звали Генри, разница в возрасте между нами была около 3 лет. Я смутно помнила его, потому что была маленькой, когда он исчез. Это был сын мамы от ее первого брака. Ее первого мужа посадили в тюрьму, за раскрытие секретных - военных данных.

Мою маму звали Элизабет, папа всегда называл ее «Лизи» или «Лиз».

Она никогда не делилась этим со мной, но один раз я подслушала ее разговор по телефону, эти слова впечатались в подкорку моего мозга навсегда. Генри всегда защищал меня, когда родители ссорились, он прятал меня в комнате и читал мне сказки, которые выдумывал сам. Во дворе никто не обижал меня, все всегда делились игрушками. Генри обозначил всем что меня нельзя обижать, еще в первый день нашего переезда, в глухой район Варшавы. Это город в котором я родилась и жила до 19 лет. Мы постоянно меняли районы, области и улицы проживания.

В мой шестой день рождения - Генри пропал. Мы пошли в местный прилавок, за пирожными, мы с мамой зашли, а Генри остался на улице, сторожить мой маленький велосипед. Мы вышли - его не было. С тех пор в моей семье было не принято праздновать мой день рождения. Я не обижалась на родителей за это. Я видела как мама каждый вечер - умоляюще смотрит на папу, чтобы тот подал заявление на розыск Генри, или хотя бы сам начал его искать. С его связями - это было возможно. Но папа переживал за свою репутацию в обществе, ведь если кто-то пропадал, этого человека сразу считали погибшим. Это было ужасно темное время. Постоянные убийства и угрозы на каждом шагу. Папа бормотал об этом даже во сне. В обществе все считали что Генри - родной сын папы. Только его фамилия выдавала его, Генри Стэн. Поэтому на светские вечера, куда приглашали Папу и нашу семью, Генри он никогда не брал.

Мне было около восьми лет. Я ехала в машине Папы в неизвестном для меня направлении. За рулем - Папа, его звали Даниэль Соннет. На пассажирском - два небольших чемодана, в которые папа утром запихивал свою одежду.

Утром папа разбудил меня и сказал что нам пора ехать. С просони я не задавала вопросов, мама одела меня и мы выехали. Это был выходной день, воскресенье, ранее утро. Папа уже вторую неделю обещал мне съездить в парк. Вот я и счастливая думала, что еду кататься на карусели. Папа нервно постукивал по рулю, смотрел в зеркала заднего вида слишком часто, проезжал на красный, хотя мой Папа был одним из самых педантичных и правильных людей на свете. Он работал губернатором, в маленьком городе где мы жили, в Варшаве. Он редко появлялся дома."Выходные не положены таким важным дядям как я, кто еще, если не я будет решать проблемы Доча?" Так говорил он. Зато мама всегда была рядом, мы жили в достатке, но очень часто меняли дома, квартиры, папа говорил что так безопаснее. Он был помешан на том, что за ним кто-то следил и копал под него.

Мы останавливаемся у незнакомого двора.Детская площадка. Горки. Шумные ребята. Папа уходит ненадолго, отдав женщине с суровым лицом пачку разноцветных купюр. Возвращается через десять минут, обнимает меня, целует в лоб.

" Я вернусь как станет лучше, Папа тебя любит"Он положил мне в мою маленькую, детскую руку - золотую цепочку, с подвеской в виде маленьких букв - L&G. Это была цепочка мамы. Буква L - обозначала мое имя, буква G - Генри. Она не снимая носила эту цепь. Наверное, когда он отдавал ее мне - не знал что во взрослом возрасте я никогда ее не сниму и буду трогать маленькие, золотые буквы когда буду нервничать.

Сначала я надеялась. Очень. Потом — просто ждала. А потом перестала считать дни. Потому что папа так и не вернулся.

Когда мне исполнилось десять, мне впервые рассказали, где я. Детский дом №5.

Женщина 40 лет - Жанна единственная кто мог просто разговаривать с детьми о простых вещах, таких как жизнь, семья, погода, даже птицы, единственная кто выслушивал детский бред и позволяла им побыть еще хоть немного детьми. Она была моей единственной поддержкой тогда, именно она рассказала про детский дом, про папу, как он меня оставил и уехал. Однажды поздней ночью, я не могла уснуть, почти каждую ночь мне снились родители, мой старший брат, я боялась засыпать, ведь сны были слишком хорошие, настолько, что когда я просыпалась мне не хотелось возвращаться в ту реальность, в которой я жила. Жанна зашла к нам в комнату, обычно у нас жило в каждой комнате по 15 человек, всего комнат было 10. Жанна присела на мою кровать и начала гладить мои волосы.     - Опять боишься засыпать? Жанна сказала это очень нежно, настолько что напоминала мне мою маму, которая в каждое свое действие и слово вкладывала кучу нежности и любви.

- Боюсь..но больше боюсь потом снова возвращаться сюда, где меня никто не ждет и не любит так, как в моих снах.

Я правда боялась. Не сна — пробуждения. Там, в детдоме, не было ни нежности, ни тепла. Только холод и шум. А больше всего — одиночество. Даже доброта Жанны со временем казалась не искренней, а жалостливой. А я не хотела, чтобы меня жалели.

В семнадцать я получила разрешение работать. Продуктовый магазин рядом с детдомом. Всё, что зарабатывала — копила. К восемнадцати сняла квартиру. Поступить в медицинский — это была мечта. Нью-Йорк казался другим миром.

В девятнадцать я начала искать родителей. Интернет, архивы, газеты... И нашла. Их убили. Примерно через пять часов после того, как папа оставил меня в том дворе. Их машину расстреляли, потом сожгли. Городская сводка. Пара строк. Мои родители — пара строк. Всё. Неизвестна личность нападавшего, написано - несчастный случай, бандиты пытались ограбить.

Сказать что я потеряла надежду и окончательное желание жить можно было с предельной уверенностью.

Годы жизни в интернате запомнились унижениями, вечными, которые не заканчивались ни на минуту, от ребят старше, больше, сильнее, самое ужасное что могло произойти там - это когда смотрящие воспитатели и учителя устраивали себе праздник, запирались на общей кухне или в столовой и начинали бухать, бухать до утра. Обычно это происходило не в "смену" Жанны, в такие дни она брала выходной. Были массовые драки, в которые приплетали самых слабых, видя в них грушу для битья. Обычно я попадала под раздачу. Я была очень худым ребенком, впалые глаза, кости что просвечивали сквозь кожу - все это давало мне вид вечно страдающей жертвы. Наверное, это провоцировало их нападать. Если повезет, они могли просто один раз пнуть в живот и если я упаду, то те пугались и убегали. Когда я немного выросла - набрала массу и начала учиться драться. Обычные уличные драки. Я поставила себе кривой удар, но он был, хоть какой-то.

В 20 лет мне поставили диагноз ПРЛ. Я пришла за справкой к психиатру, дабы тот допустил меня к стажировке в университете. Я прошла обычный базовый тест, как и все, чтобы мне дали чертову справку, о том что я вменяема и не хочу никого убить.

                  Вернемся в реальность.

Я сидела, утонув в воспоминаниях. Золотая цепочка отблескивала на шее. Пальцы по привычке - ухватились за буквы. Одиночество впивалось под кожу, прорастало в мыслях. Где мой дом? Где безопасно? Где... спокойно?

Нигде. Мой дом — это я сама. Родные — только в памяти. Мне больше не на кого надеяться. Но и это уже стало нормой.

В дверь постучали. Я не отреагировала.

Вошёл Стив.

— Лили, я принёс ужин. Ты ведь ничего не ела сегодня, — мягко, почти заботливо. В руках — поднос: запечённая картошка, курица, белый соус и фруктовый чай.

Я улыбнулась — неуловимо тепло. Поставила поднос на тумбу, рядом с лилиями. Села на кровать, сложив ноги в «чайханскую» позу.

Стив сел рядом. Смотрел внимательно, изучающе.

— Почему ты снова плакала?

— Я... всё в порядке. Просто думала. О детстве. О семье. Ну, ты ведь всё знаешь, у вас целое досье на меня, — усмехнулась я.

Он обнял меня— неожиданно, крепко. Руки легли на талию. Я осталась в своей позе, опешив от жеста, но не отстранилась. Просто уставилась в стену, положив подбородок ему на плечо. Было странно. Неловко. Но не мерзко.

Внезапно — громкий хлопок. Коробки что так и стояли всю неделю подпрыгнули от столкновения с дверью.

На пороге стоял он — Джеймс Бьюкенен Барнс. Вся его фигура кричала: Пот, мокрая футболка, только что как после тяжелой тренировки, холод в глазах. Он смотрел на Стива, на Лилит, на букет. Глаза прочерчивали дорожку между тремя.У меня крутилось тысячу вопросов в голове, ведь мы с Барнсом не виделись и не общались, после того как я его спасла. Я надеялась на благодарность с его стороны.

Молчание. Давящее. Острое.

Стив встал. Они — друг напротив друга. Взгляды сцепились, как лезвия. Но в колкости взгляда выигрывал явно Баки.

И вот — он разворачивается. Стив молча выводит его из комнаты.

Я с ошарашенными глазами осталась сидеть, уставившись на дверь., где только что стояли мужчины. Решив отвлечься, я принялась за уборку. Разобрав коробки до конца, протерев пыль и обустроив комнату, я села на кровать.

Потом — поднос. Нужно убрать. Я выхожу и спускаюсь на этаж ниже. Слышу знакомый голос. Стив. Ссора?

Я ставлю поднос у стены и тихо, почти по-кошачьи, подкрадываюсь ближе.

— Баки, что ты так взъелся? Что я ее обнимаю, а не тебя? — Стив был грубым, хоть и пошутил, звучало это так будто это не шутка и они с Барнсом замужняя парочка.

— Да причем здесь это? Ты знаком с ней максимум неделю, не знаешь можно ли ей вообще доверять. Кто она и что? Вдруг она вообще шпионка? — Барнс тоже не шутил с ним, разговор был на достаточно повышенных тонах. - Ты сейчас поддашься эмоциям и забьешь на нас всех, на команду, на проблемы и мы все просрем, потому что у тебя кровь не к мозгам приливает. —

Стив однозначно хотел ответить, но их разговор прервало то что я ударилась об дверной косяк и издала пару десятков матов в секунду. Из двери вылетел Барнс, а за ним Стив. - Что я и говорил, шпионка. Подслушивать не хорошо. Барнс встал в позу победителя, руки сложены вместе, подбородок сейчас до небес взлетит, а от злости он скоро станет красным и кипящим.

- Вы орали на весь этаж, значит все кто тут есть шпионы и вас невозможно было не услышать! Я всего лишь хотела узнать где кухня, чтобы убрать этот чертов поднос. —Сказала я, все еще держась за ногу и опираясь другой рукой о стену. Стив сделал шаг вперед, пытаясь помочь, на что получил четкий ответ. Я одернула руку от него. - Сама справлюсь, не маленькая. Твой ненаглядный уже вовсю ревнует. — Я оглядела их обоих противных взглядом и пошла к лифту прихрамывая.

Подойдя к лифту мое плечо одернула очень крепкая хватка руки. Я дернулась и обернулась. - Не смей, больше, никогда, подслушивать мои разговоры и разговоры нашей команды. Тебе здесь нихуя не рады. — Барнс выплеснул эти слова на меня и молча ушел.