Вернутся к истории «٭☆~𝑁𝑖𝑔ℎ𝑡 𝑜𝑓 ℎ𝑜𝑟𝑟𝑜𝑟𝑠~☆٭»

Нить сгнившей надежды

4 ноября 2025, 02:54

Глава 20

ТИХО. За окном ещё только брезжит рассвет, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Воздух свежий, прохладный, наполненный ароматом утра — лёгким, чуть сладковатым, как запах росы на траве.

Невелин спит, уткнувшись носом в подушку, её белоснежные волосы растрепались по простыням, а ресницы чуть вздрагивают во сне. Она укрылась до подбородка, только кончики пальцев выглядывают из-под одеяла, сжатые в слабых кулаках, будто даже во сне она за что-то держится.

Её дыхание ровное, глубокое, изредка прерывается лёгким вздохом — может быть, во сне она бежит, разговаривает или просто чувствует что-то тёплое и хорошее. Щёки слегка порозовели от тепла, губы чуть приоткрыты, и кажется, что вот-вот дрогнут в улыбке.

Тонкие лучи рассвета уже золотили край подушки, пробиваясь сквозь полупрозрачные шторы, когда тишину разрезал резкий, настойчивый стук.

Тук тук тук.

Сперва Невелин лишь глубже зарылась в шелковистое одеяло, недовольно сморщив носик и уткнувшись лицом в прохладную ткань.

Тук-тук-тук!

Громче, наглее, словно кто-то выбивал дробь не по стеклу, а прямо по её терпению, нарочито растягивая паузы между ударами, будто наслаждаясь её раздражением.

— Убью… — прошептала она хрипло, ещё не открывая глаз, но кулаки под одеялом уже сжались так, что ногти впились в ладони.

Окно было высоким, во всю стену, с выходом на балкон, куда, по идее, никто не мог забраться — особняк отца охранялся лучше тюрьмы, с датчиками движения, вооружёнными людьми и системой, которая реагировала даже на падение листа с ближайшего дуба. Но стук повторился снова, теперь уже с оттенком издевки, с лёгким притоптыванием, будто незваный гость отбивал такт.

— Невелин, дорогая, просыпайся, солнце уже встало, а ты всё ещё не любуешься мной! — донёсся снаружи знакомый голос, сладкий, как патока, и такой же липкий, с этой вечной усмешкой, которая заставляла её зубы стискиваться сами по себе.

Глаза её распахнулись мгновенно, будто её ударили током.

— Ник?!

Она рванула одеяло в сторону, словно сбрасывая оковы, босые ноги коснулись прохладного паркета, а пальцы вцепились в подоконник, отодвигая тяжёлую штору с таким усилием, будто от этого зависела её жизнь.

И он — конечно же, он — стоял на балконе, опираясь о перила с видом человека, который только что выиграл в лотерею. Ветер шевелил его тёмные растрёпанные волосы, солнце золотило высокие скулы, а в глазах плескалось чистое озорство, смешанное с дерзким вызовом. Он был одет в облегающую чёрную рубашку, расстёгнутую настолько, что виднелись цепочка на шее и тень ключиц, а в уголке рта играла надменная ухмылка. Что ему нужно?

— Приветики, колючка… Соскучилась? — Николас произнёс это медленно, растягивая слова. — Ну что, пропустишь меня внутрь или мне придётся разбить тебе окно, как в плохом романтическом фильме?

Невелин скрестила руки на груди, подняв идеально очерченную бровь, и её взгляд стал ледяным.

— Ты уже разбиваешь мне нервы. Как ты вообще сюда забрался?

— Ах, это долгая, драматичная и романтичная история, — он сделал шаг вперёд, намеренно медленный, будто давая ей время рассмотреть каждый его мускул, каждый изгиб тела под тонкой тканью. — В ней есть и погоня, и драка, и один очень милый охранник, который теперь крепко спит в кустах.

— Мой отец тебя убьёт, Николас.

— Но какая красивая смерть! — Ник с пафосом прижал ладонь к груди, изображая театральный трагизм. Его тёмные глаза сверкали в предрассветных сумерках, а ветер шевелил непослушные пряди волос, придавая ему вид романтического героя, готового на безумства. — Погибнуть под балконом возлюбленной… Разве это не высшая поэзия? Почти как у Шекспира — Ромео и Джульетта.

— Ромео не шлялся по чужим усадьбам, как обдолбанный кот, — фыркнула она, скрестив руки на груди, но предательская искорка смеха уже мерцала в её глазах, а уголки губ дрожали, будто пытаясь вырваться из-под контроля.

— Зато Джульетта не храпела, как медведь в берлоге, когда её зовут на свидание, — парировал Блатсов, убирая руки в карманы брюк.

— Свидание? — Невелин прищурилась, и её взгляд стал острее лезвия. — Это что, твой изысканный способ ухаживания — вваливаться к девушке на балкон на рассвете, словно грабитель?

— Сработало же, — он беззаботно пожал плечами, но вдруг резко наклонился вперёд, уперев ладони в холодное стекло. Его дыхание оставило на нём призрачный узор, тающий так же быстро, как и её сопротивление. — Ну так что, впустишь? Или мне и дальше торчать здесь, как последнему дураку, пока твой драгоценный папаша не заметит меня и не решит устроить охоту на человека с пулемётом?

Она сделала паузу — чисто для приличия, чтобы он не возомнил себя слишком уж неотразимым, — но в её глазах уже читалось поражение. С преувеличенно-драматическим вздохом, будто совершая величайшую жертву, она протянула руку к дверной ручке.

— Только потому, что мне жалко того несчастного охранника в кустах. Он, наверное, уже десятый раз пожалел, что устроился на эту работу.

Стеклянная дверь балкона, будто нехотя поддавшись настойчивому напору, издала протяжный, жалобный скрип, словно предупреждая хозяйку комнаты о непрошеном вторжении. Но Ник уже не мог ждать — он перешагнул через подоконник с лёгкостью и грацией хищника, наконец-то получившего доступ к своей вожделенной добыче. Его кроссовки глухо ударили о полированный паркет, нарушив утреннюю тишину. Он замер на мгновение, широко распахнув глаза, и принялся осматривать спальню с театральным восхищением, будто перед ним раскинулись не скромные девичьи апартаменты, а роскошные залы музея, полные бесценных сокровищ.

— О-о-о… — протянул он, томно закатывая глаза, и протянул руку к туалетному столику, где среди флакончиков и баночек его внимание привлекёл один особенно изящный сосуд. Он подхватил его ловкими пальцами, притворно поднёс к носу и глубоко вдохнул, зажмурившись с преувеличенным наслаждением. — «Белоснежка в гневе»? Или, может быть… «Убийственная соня»?

Невелин молниеносно выхватила флакон в виде каблука из его рук, так резко, что воздух со свистом рассекся между её пальцами и его лбом.

— «Отравленный принц» уже на подходе, — прошипела она, сверкнув глазами, — если ты немедленно не уберёшь свои цепкие лапы с моих вещей.

— Ах, вот оно что! — Блатсов прижал руку к груди, изображая глубоко раненое достоинство, но в его глазах искрилось озорное веселье. — Я пробираюсь к тебе на рассвете, рискую сломать себе шею, преодолеваю все препятствия, как отважный рыцарь, а в награду получаю лишь угрозы и холодный приём. Где же твоя благодарность, о прекрасная дама?

— Благодарность? — фыркнула Таведина, но губы её предательски дрогнули, и в уголках рта заиграла сдерживаемая улыбка. — Ты ворвался сюда, как ураган, разбудил меня среди ночи, чуть не заставил сердце остановиться от испуга, а теперь топчешься по моей спальне с грацией слона в посудной лавке. О какой, скажи на милость, благодарности может идти речь?

— О той самой, — он сделал шаг вперёд, намеренно сокращая расстояние между ними, и опустил взгляд на её растрёпанные волосы, выбивающиеся из-под шёлкового капюшона пижамы, на эти смешные мишки, украшавшие её одежду. Голос его стал тише, но в нём зазвучала тёплая, почти нежная насмешка, — где ты, наконец, признаешь, что я — самый романтичный, самый отчаянный и самый преданный парень на свете. И, возможно… Даже поцелуешь меня в щёку за мои невероятные старания.

— В щёку? — Невелин медленно подняла бровь, её губы искривились в лукавой усмешке. — Ты абсолютно уверен, что не перепутал её с чем-то другим? Например… С той самой дверью, через которую тебе стоило бы немедленно ретироваться?

Он рассмеялся, низко и бархатисто, и в тот же миг воздух между ними сгустился, наполнившись напряжением — тягучим, сладким и опасным, как аромат дорогих духов, за которые они только что спорили, стоя так близко, что каждый вдох был почти преступлением.

Блатсов внезапно шагнул вперед, его движения были стремительны и точны, как у хищника, знающего, что добыча уже в ловушке. Он наклонился, пальцы сомкнулись вокруг её запястья — не грубо, но так, чтобы она почувствовала: сопротивление бесполезно.

— Ладно, хватит болтать, — его голос звучал как тёплый шёпот, но в нём явно читался стальной оттенок приказа. — У тебя ровно пятнадцать минут, чтобы превратиться из этого очаровательного, но слегка взъерошенного создания в ту самую Невелин, ради которой я готов был перелезть через забор с колючей проволокой.

Она попыталась отпрянуть, но он лишь сильнее сжал пальцы, притягивая её так близко, что она ощутила тепло его дыхания на своей коже.

— Пятнадцать минут? — её голос дрогнул от возмущения, но Ник лишь пожал плечами, видете ли, он не при делах, его глаза сверкали азартом. — Ты с ума сошёл! Мне нужно как минимум час, чтобы…

— Час? — он перебил её, широко улыбаясь, и в этом выражении было что-то бесстыдное и самоуверенное. — Колючка, если бы я ждал час, твой отец уже бы собрал спецназ. Пятнадцать минут — иначе я начну тебя одевать сам. — Он намеренно замедлил речь, наслаждаясь её реакцией. — И, поверь, мой вкус весьма… Экстравагантен.

Невелин замерла, её взгляд стал оценивающим, почти вызовом.

— Это угроза?

— Обещание, — он подмигнул, и в этом жесте было столько наглого обаяния, что она чуть не фыркнула.

— Пошёл ты на хуй, — наконец вырвалась Таведина и резко развернулась к шкафу, но через мгновение обернулась, указывая на него пальцем, как учительница на расшалившегося школьника. — Но если ты хоть раз подглядишь…

— Обещаю, буду смотреть только в зеркало, — он тут же плюхнулся на её кровать, устроившись с видом кота, улёгшегося на солнце. Его поза была нарочито небрежной, но в глазах читалось любопытство. — По крайней мере, я подумаю насчёт этого…

— Ты невыносим, — бросила она через плечо, но в голосе уже звенел смех, будто она и сама не могла решить — хочет ли его придушить или сбросить с балкона к охраннику в кустах.

— Зато ты терпишь, — Ник откинулся на подушки, заложив руки за голову, его улыбка стала ещё шире. — И знаешь почему?

— Дай угадаю… Потому что у меня нет выбора?

— Потому что я того стою, — он произнёс это так уверенно, что она на секунду задумалась, не прав ли он.

Невелин только покачала головой, но времени на споры не было — она торопилась настолько, что даже не стала запираться в ванной. Вместо этого схватила вещи и скрылась за ширмой, её силуэт мелькал за полупрозрачной тканью, а язвительные комментарии летели в его сторону, как стрелы.

— Если через пятнадцать минут я не буду идеальна, это исключительно твоя вина!

— Из нас двоих ты не самая страшная, — парировал Блатсов, лениво наблюдая, как её тень двигается за ширмой. Его голос звучал насмешливо, но в нём сквозило что-то тёплое. — Даже когда кричишь на меня и грозишься убить.

Он закрыл глаза, наслаждаясь моментом, но уголки его губ всё ещё были приподняты — будто даже в тишине он слышал её возмущённое ворчание и знал: она улыбается.

***

Тусклый, мерцающий свет лампы, вкрадчиво струящийся с потолка, окутывал ванную комнату мягким, призрачным сиянием. Он скользил по стенам, лился по кафелю, будто жидкий шёлк, и наконец ложился на её лицо — острые скулы, бледную кожу, чуть тронутую холодным отблеском. В зеркале, затянутом лёгкой дымкой пара, стояла она — Невелин, её отражение, но не только её.

Зелёные глаза, яркие, как вспышка ядовитого света, сверкнули в полумраке, пронзая собственное отражение. В них читалась настороженность, готовность к прыжку, к удару. Губы, чуть приоткрытые, обнажали острый оскал — хищный, почти звериный. Она улыбалась, но в этой улыбке не было ничего человеческого. Только вызов. Только обещание борьбы.

За её спиной, в глубине зеркального стекла, шевелилась тень. Чужая и в то же время — её. Фантом. Другая она. Та, что жаждет занять её место, вытеснить, уничтожить. Но пока — лишь тень, лишь отголосок, неспособный прорваться в её сознание. И всё же Невелин чувствовала её. Всегда.

Пальцы ловко завязывали волосы в высокий хвост, чёлка завивалась кокетливым завитком, но в этом движении не было ни капли нежности. Каждый жест был отточен, резок, словно удар клинка. Она знала — где-то рядом уже кружат журавли. Охотники. Те, что выслеживают главную шестёрку, тех, от кого зависит её судьба. И она готова встретить людей Маверика.

Свет играл в её глазах, подчёркивая их глубину — бездну, в которой таилось что-то древнее, почти ведьминское. Они горели, как два изумрудных угля, и в них читалось знание. Знание того, что битва близка. Что тени сгущаются.

Её глаза были наследием отца – те же глубокие, болотисто-зелёные тона, но в них не было его скрытой угрозы, его тенистых глубин, где таилась невысказанная опасность. Нет, у Тавединой они горели иначе – как два отполированных изумруда, в которых застыл свет, пробивающийся сквозь густую листву древнего леса. В спокойный день, когда солнце мягко касается верхушек деревьев, а воздух наполнен тишиной и покоем, её взгляд становился именно таким – манящим, гипнотическим, словно обещающим разгадку какой-то древней тайны.

Но это лишь первое впечатление.

При ином освещении – резком, холодном – зелень её глаз темнела, становясь почти чёрной, как болотная вода в предрассветный час. А когда на них падал свет пламени или заката, они вспыхивали золотистыми прожилками, будто в их глубине тлел огонь, готовый разгореться в любой момент. Это делало её взгляд не просто красивым, а живым – меняющимся, неуловимым, словно сама природа играла в них своими оттенками.

Белые ресницы, густые и длинные, обрамляли её глаза, как иней, выпавший на тёмную хвою. Они не были безжизненно-прозрачными – напротив, их белизна казалась осознанной, избранной, будто сама зима оставила на них свой след. В сочетании с белоснежными волосами это создавало впечатление хрупкости, почти эфемерности – но лишь до тех пор, пока не замечали её скулы.

Высокие, резко очерченные, они придавали лицу чёткость, почти скульптурную завершённость. Ни одной лишней линии, ни малейшей мягкости – только холодная гармония пропорций, словно её черты были высечены из мрамора рукой мастера, знающего толк в вечной красоте.

Нос – небольшой, с изящным, едва заметным изгибом переносицы – не нарушал этой гармонии, а лишь подчёркивал её. Губы, не полные, но и не тонкие, сохраняли естественный персиковый оттенок, будто слегка тронутый морозом. Ни яркая краска, ни бледность – лишь лёгкий намёк на цвет, словно утренний свет, скользящий по лепесткам.

Брови, такие же белые, как и волосы, были тонкими, изогнутыми, будто начертанными тонкой кистью. Они не терялись на фоне кожи, а, напротив, придавали лицу ещё больше выразительности – лёгкий, едва уловимый штрих, завершающий портрет.

И самое главное – безупречность.

Ни единого лишнего волоска, ни малейшего изъяна. Кожа, будто отполированная до глянца, без единой поры, без единой неровности. Лицо, очищенное от всего лишнего, словно прошедшее через строжайший отбор самой природой.

Она была холодной.

Она была совершенной.

И в этом совершенстве таилась своя опасность – потому что слишком безупречное всегда кажется ненастоящим.

***

Тишину спальни нарушил вялый, почти безнадёжный голос Николаса, который уже успел десять раз пожалеть о том, что вообще разбудил эту девушку.

— Ты там уснула? — протянул он, устало потирая переносицу.

Ответом ему сначала было гробовое молчание, а затем — взрыв.

Дверь ванной с треском распахнулась, и на пороге возникла Невелин, вся в парах недовольства и с плойкой в руке, раскалённой до состояния «сейчас-кого-нибудь-поджарю».

— Чё вякнул? — её голос звучал так, будто она готова была объявить войну всему миру. — Ты меня до греха не доводи, в тебя ж щас она полетит! — она угрожающе трясла плойкой, и Ник инстинктивно отпрянул. — Ты, между прочим, сам дал мне пятнадцать минут на сборы! Хотя я за это время только проснуться успеваю и тридцать три раза проклясть каждого человека на этой планете!

Не дожидаясь ответа, она снова исчезла за дверью, оставив Николаса в тишине, полной обречённости. Он простонал, упав на кровать и закрыв лицо руками. Ещё час. Минимум.

— Ну может ты хотя бы краситься не будешь, а? — с последней надеждой выдавил он, зная, что ответа не дождётся. — А то я ж знаю, как это всё проходит. Моя младшая сестра так три часа красилась для похода в магазин, но по итогу смыла весь макияж, потому что он ей не понравился, и мы остались дома!

Из-за двери донёсся сдавленный смешок, а затем Невелин снова появилась в дверном проёме, но уже с тушью для ресниц в руках.

— В данной ситуации скажу одно: ты слишком нетерпеливый. — её губы дрогнули в ухмылке. — А твоя сестра — красотка.

Блатсов закатил глаза.

— Да пошла ты со своей женской солидарностью. — буркнул он, но не успел моргнуть, как мимо его лица со свистом пролетел розовый тапочек. — Эй, что за дела, колючка?! — возмутился он, отпрыгивая в сторону.

Невелин лишь пожала плечами, делая вид, что ничего не произошло, и снова скрылась в ванной, оставив за собой шлейф аромата яблочного шампуня и невысказанных угроз.

Ник вздохнул. Он знал, что проиграл. Но зато теперь у него было время придумать, как отомстить. Может, спрятать её любимую помаду? Или «случайно» переставить будильник на час позже?

Он усмехнулся.

Война только начиналась.

***

Двадцать минут тянулись мучительно долго, сливаясь в единый, лишенный всякой надежды на завершение временной поток. Для Ника, прикованного к кровати нетерпеливым ожиданием, они показались вечностью, наполненной монотонным гулом фена, щелканьем застежек и хлопаньем бесчисленных косметичек, перемежающимися тихим, но отчетливым ворчанием за дверью. Каждый звук был каплей, падающей в бездонную чашу его терпения. И вот, когда он уже был готов сорваться, дверь ванной с легким скрипым вздохом распахнулась, выпустив облако пара и густой аромат дорогих духов.

— Ну? — сорвалось с ее губ, и Невелин, подобно манекенщице на подиуме, изящно раскинула руки, демонстрируя себя во всей красе. Легкая, едва уловимая улыбка тронула уголки ее губ. — Доволен, тиран?

Она и правда была идеальна. Ни один штрих не нарушал безупречной гармонии образа. Строгие черные брюки со стрелками, острыми как бритва, ниспадали на туфли-лодочки, облегающий свитер цвета темного шоколада мягко подчеркивал изящные линии ее фигуры. Белоснежные волосы, сияющие, как свежевыпавший снег, были убраны в высокий хвост, который, казалось, не пошатнулся ни на йоту за все время его томительного ожидания.

Лишь ее взгляд — яркий, пронзительный, холодный, как лезвие, — выдавал в ней ту самую «колючку». Он был ядовитым, полным немого вызова и насмешки, говорящим, что под этой безупречной оболочкой по-прежнему бьется дикий и непокорный дух.

Ник с театральным, преувеличенно глубоким вздохом облегчения поднялся с постамента кровати, с которой наблюдал за этим действом.

— Ещё бы. Я уже начал думать, что ты там, в святилище, строишь по кирпичику второй особняк, не менее роскошный, чем этот. Но результат... — Он замедлил речь, сделав паузу для драматического эффекта, и затем оценивающе, с ног до головы, окинул ее долгим, томным взглядом знатока. — Почти, я сказал почти, стоит того, чтобы меня застрелили за неподобающее терпение. Пошли, пока твой отец не решил провести утреннюю проверку спальни своей дочери.

С этими словами он стремительно шагнул к распахнутой двери балкона. Утренний воздух, прохладный и влажный, ворвался в комнату. Ловким, отработанным движением Ник перекинул ногу через резные кованые перила, балансируя на тонкой грани между безопасностью и свободой. Высота была более чем приличной, а земля внизу тонула в бархатной тени деревьев сада.

— Эй, погоди! — ее голос прозвучал с ноткой тревоги, заставив его обернуться. — А мы что, через парадный вход не выходим? С почтительным поклоном и пышным букетом для отца на прощание?

— Слишком банально, колючка, — он уже свесился на руках, мышцы играли под тонкой тканью рубашки, готовясь к прыжку на мягкий, подстриженный газон внизу. — А так — чистейшей воды романтика. Драматичный побег, рассветное приключение, кульминацией которого станет эффектное приземление в верные объятия твоего возлюбленного. Это же классика жанра.

Не добавляя больше слов, он отпустил руки. Его силуэт на мгновение черным пятном заслонил раннее солнце, а затем бесшумно растворился в тени. Секунда тишины, и снизу донесся глухой, но мягкий звук приземления. Ник, легко, как кошка, коснулся земли, лишь слегка амортизировав прыжок согнутыми коленями. Он тут же выпрямился, отряхнул ладони о брюки и, запрокинув голову, одарил ее снизу своей самой наглой и бесшабашной ухмылкой, раскинув руки в гостеприимном жесте.

— Ну давай же, моя принцесса в башне. Смелей. Всего один маленький шаг отделяет тебя от скучного заточения от злой мачехи. Всего один шаг между тобой и свободой. Я обещаю поймать. Или ты предпочитаешь остаться Рапунцель?

Невелин медленно, с смертельной неохотой, сделала шаг к зыбкому краю. Холодное железо перил впилось в ладони, словно пытаясь удержать её на месте силой. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянным барабанным боем отсчитывая секунды её вероятной гибели. Сжав веки, она сделала глубокий вдох, чувствуя, как ветер трепет её волосы, а затем, поборов головокружение, перегнулась через предательски низкий барьер.

Мир ушёл из-под ног, растворившись в пугающей пустоте. Внизу, на каменной плитке внутреннего дворика, всё казалось игрушечным и нереально далёким: ажурные столики, горшки с геранью, и один единственный, безумно улыбающийся идиот, помахивавший ей руками. Расстояние до него было таким огромным, что сжимало лёгкие в ледяной ком.

— Ты абсолютно уверен, что не перепутал меня с котом? — её голос прозвучал сдавленно, едва не сорвавшись на визг. Она вцепилась в перила так, что побелели костяшки пальцев. — У меня, на минуточку, только одна жизнь. И мне её, знаешь ли, очень жалко. До слёз.

— О, да ладно тебе! — его голос, полный беззаботной бравады, долетел снизу, как насмешка. — Я же поймал того охранника, когда он падал с вышки! Ну, почти поймал. Он всё-таки немного зацепился за кусты. Но суть ты уловила! Я ловкий!

В её воображении немедленно вспыхнула яркая, как кинематограф, картина: могучий Ник, героически раскинув руки, и пролетающий мимо него несчастный охранник, с треском исчезающий в частях кустарника.

— О, это меня невероятно успокоило, — бросила Таведина сухо, и в её голосе зазвенела сталь. Каждое слово было отточенным лезвием. — Теперь я точно знаю, что стану следующим экспонатом в его бесценной коллекции «людей, упавших на Ника». Рядом с хрустальной вазой моего отца, полагаю?

— Невелин, дорогая, я тебя умоляю! — он воздел руки к небу, притворно-умоляюще сложив ладони, как будто вознося молитву небесам о ниспослании ему этой безумной женщины. — Эти руки ещё никогда не подводили! Ну, почти никогда. Был один-единственный, крошечный, неприятный инцидент с той самой вазой… — он сделал паузу, пытаясь поймать её взгляд, полный показного раскаяния. — Но мы же договорились об этом не вспоминать?

Она замерла, и её молчание было красноречивее любого крика. Глаза, широко распахнутые от негодования, метнули в него молнию.

— Мы ничего не договаривались! — её голос наконец сорвался, звонко разнесясь в рассветном воздухе. — Ты просто бросил эту груду блестящих осколков, моё оцепенение и неловкое молчание за спиной, как вор, и сбежал через окно! Оставив меня одну объяснять отцу, откуда взялся этот хрустальный дождь посреди столовой!

Внизу воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев. Ник по-прежнему стоял, раскинув руки, но в его позе появилась тень сомнения, а на лице — самое жалкое и покаянное выражение, на какое он только был способен.

— Детали! — отмахнулся он, и в его голосе прозвучала безрассудная уверность, что любая преграда — сущая ерунда. Его глаза, яркие и насмешливые, сверкали в утренних сумерках азартом. — Так что? Готов поспорить, что поймаю. На что угодно.

Она прищурилась, и в ее взгляде, обычно таком холодном и недоверчивом, заплясали озорные искорки. Уголки ее губ дрогнули, сдерживая улыбку, которую она считала преждевременной и совершенно неуместной.

— На что угодно? — ее голос прозвучал низко и вызывающе, затягивая игру.

— Абсолютно! — парировал Блатсов, широко раскинув руки, будто готовясь принять в них весь мир. Или одну-единственную, но такую ценную ношу. — Если не поймаю — исполню любое твоё желание. Даже если ты захочешь, чтобы я лично извинился перед тем усатым охранником и поцеловал его в сияющую, натёртую до блеска лысину.

Искушение было слишком велико, сладко и остро, словно лезвие. Мысль о том, чтобы заставить этого самоуверенного насмешника совершить нечто столь унизительное и комичное, перевесила врожденную осторожность и призрачный страх падения.

— Ладно, — сдалась Невелин, и в этом слове был слышен не только вынужденный соглас, но и начало авантюры. — Но если ты меня уронишь, твоим последним словом на этом свете будет мой душераздирающий, предсмертный крик. Прямо в ухо. Будешь слышать его в аду.

— Драматично! — рассмеялся Николас, и его смех был тихим, но заразительным, словно шелест листвы. — Обожаю это в тебе! — Ник приготовился, намереваясь поймать свою «Рапунцель», выпрыгивающую из своей башни. Его поза изменилась — из расслабленной и небрежной она в мгновение ока стала собранной, мощной и готовой к движению. — Прыгай уже, а то твой папаша как раз на утренний обход с своим верным пулемётом выйдет. Не хотел бы я объяснять ему, почему его дочь висит на своём же балконе в столь неприличный час.

Невелин закрыла глаза, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле. Она пробормотала про себя что-то очень нелестное и детально проработанное в адрес его обширной родословной, глубоко вдохнула запах влажной земли и цветущего жасмина и отпустила перила.

Полет длился доли секунды, но растянулся в восприятии до вечности. Миг невесомости, ветер, свистящий в ушах, прохладный утренний воздух, обжигающий щеки. И…

Он её поймал.

Его сильные, уверенные руки крепко и надежно обхватили её талию, приняв на себя весь вес ее хрупкого тела с легкостью, которая была почти оскорбительной. От резкого толчка инерции он сделал шаг назад, едва заметно покачнулся, но удержал равновесие, прижав её к своей груди. От него пахло ежевикой, чем-то лесным — хвоей.

— Видишь? — прошептал он, и его губы, обжигающе теплые, оказались в сантиметре от её мочки уха, заставляя её вздрогнуть. Его дыхание было горячим и неровным. — Почти как Ромео и Джульетта. Только я, в отличие от того неудачника, пока что не умер. Подчеркиваю: пока что.

Она отдышалась, сердце еще бешено колотилось, но уже не от страха. Она отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, но не вырвалась из его объятий, чувствуя тепло его рук сквозь тонкую ткань свитера.

— Моё желание, — выдохнула она, пытаясь придать голосу суровость, — чтобы ты никогда, слышишь, никогда больше не сравнивал нас с Ромео и Джульеттой. У них, насколько я помню, чрезвычайно трагичный и, я бы сказала, абсолютно идиотский конец.

— Договорились, — он легко отпустил её, как будто так и было задумано, но его пальцы ещё на секунду задержались на её талии, прощаясь с ее теплом. — Буду сравнивать с… Кем-нибудь более жизнеутверждающим и подходящим нашей блестящей репутации. Например, с Бонни и Клайдом.

— С теми самыми параноидальными преступниками, которых в итоге изрешетили пулями? — она подняла бровь, сглаживая несуществующую морщинку на рукаве свитера, отводя взгляд, чтобы скрыть нарастающую улыбку. — Ты просто неисправим.

— Зато ты меня исправишь, — без тени сомнения заявил он и ловко, почти без усилий, подхватил её руку, сомкнув свои пальцы на её запястье. Его прикосновение было твердым и властным. — Ну, или хотя бы честно попытаешься. У тебя впереди для этого, будем оптимистами, целая жизнь. Ну, или по крайней мере до тех пор, пока твой отец нас не найдет. А это, считаю, вопрос ближайших минут! Бежим!

И они побежали. По серебристой, холодной росе, оставляя за собой темные следы на изумрудном бархате травы. Рука об руку, под разгорающимся персиковым рассветом, который робко золотил края редких облаков. Он — с безрассудной, ликующей ухмылкой вора, сорвавшего самый ценный в жизни куш, заставившей его глаза сиять почти что демоническим светом.

Она — стараясь сохранить на лице маску недовольства и стоического терпения, но совершенно не в силах скрыть ту непокорную, радостную улыбку, что пряталась в уголках ее губ и лучиками расходилась от глаз. Их смешавшееся дыхание превращалось в облачка пара на утреннем воздухе, а за спиной, в проснувшемся особняке, уже слышались первые тревожные голоса.

Но это уже не имело значения.

Они бежали — навстречу опасным, ослепительным и совершенно непредсказуемым приключениям.

***

Вырвавшись за пределы опоясанного колючей проволокой и тревожными датчиками участка, они, наконец, замедлили бег. Под ногами вместо мягкого, ухоженного газона оказалась потрескавшаяся, серая от времени и пыли поверхность заброшенной трассы. Воздух здесь пах иначе — не цветущими клумбами и свежескошенной травой, а пылью, остывшим асфальтом и горьковатым ароматом полыни, пробивающейся сквозь трещины. Словно сама реальность напомнила о себе, грубая и неприукрашенная.

И здесь, у старого ржавого ограждения, словно призрак из другого, более дерзкого мира, их ждал мотоцикл Николаса. Не новенький, блестящий спортбайк, а мощный, с налетом благородной потертости «ночной волк», весь в сбитой грязи и пыли былых дорог. На бензобаке причудливо изгибалась аэрография — стилизованная тень ворона в полёте. И, что было самым главным, к седлу были намертво пристёгнуты два шлема.

— Да ты, как я погляжу, подготовился? — рассмеялась Невелин, и её смех прозвучал на удивление беззаботно, сорвавшись с губ легко и звонко, как эхо их безумного побега. Она остановилась, опираясь руками на колени, чтобы перевести дух; её плечи слегка вздымались, а на щеках играл румянец — уже не от сна, а от ветра и адреналина.

Ник, услышав вопрос, лишь хмыкнул — низко, бархатисто, с оттенком самодовольства кота, съевшего сметану. Он коротко, почти небрежно кивнул, одновременно зачёсывая ладонью свои растрёпанные чёрные волосы назад, чтобы те не лезли в глаза. В этом простом движении читалась привычная уверенность, лёгкая усталость победителя и бесконечное дурачество.

— Хотел тебя порадовать, — произнёс он, и в его голосе сквозь напускную небрежность пробивалась искренность. Он ловко отстегнул один из шлемов — матово-чёрный, с ядовито-зелёной полосой, повторявшей цвет её глаз. — Ваша диадема, принцесса, — с пафосом провозгласил он, сделав театральный полупоклон и протягивая ей шлем. Его тёмные глаза смеялись, отражая утреннее небо и её растерянное лицо.

Невелин постаралась подавить смешок, вызванный его дурашливым видом и этим абсурдным жестом — вручать шлем, как королевскую регалию, на фоне ржавых ограждений и разбитой дороги. Но у неё не получилось. Из её груди вырвался сдавленный, счастливый смех, который она тщетно пыталась скрыть за приложенной к губам ладонью. Он был таким милым в своей беззаботной наглости, таким настоящим на контрасте с каменной строгостью отцовского особняка.

— Диадема, говоришь? — фыркнула она, принимая шлем. Пластик был прохладным и чуть шершавым под пальцами. — Будем считать это моей короной беглянки. Самоё подходящее украшение для побега с непрошеным Ромео на железном коне.

— Только не Ромео, — тут же парировал Ник, уже водружая на свою голову второй, полностью чёрный шлем. А следом накинул на плечи кожанку. — Мы же договорились. Я теперь… Ковбой. Или пират. Или просто красавчик на мотоцикле. Выбирай. — Он ловко перекинул ногу через седло, машина под ним подала низкое, нетерпеливое урчание, будто бы и правда была живым существом, соскучившимся по скорости.

Невелин, всё ещё улыбаясь, надела шлем. Мир сузился до смотрового стекла, запах пластика и собственного учащённого дыхания. Но даже через эту преграду она видела, как Николас смотрит на неё — его взгляд, полный азарта и обещания скорости, был виден даже в тени козырька.

— Так куда мы бежим, нкей? — спросила она, садясь позади него и обнимая его за талию. Пальцы вцепились в складки его кожаной куртки, чувствуя под тонким слоем кожи твёрдые мышцы и уверенное, ровное дыхание.

— Как это куда? А не ты ли мне ночью писала забрать тебя, — его голос, приглушённый шлемом, прозвучал как вызов. — и отвезти к близнецу?

Мотоцикл рванул с места, подбрасывая их на ухабах старой трассы, и ветер, уже не ласковый, а яростный и всепоглощающий, оглушительно ударил в лицо. Но это был ветер свободы, пахнущий пылью, бензином и бесконечностью. И Невелин, прижавшись щекой к его спине, знала — это стоит всех разбитых окон и хрустальных ваз на свете.

Но что-то в глубине её души не давало ей покоя…

***

Но что-то в глубине её души не давало ей покоя…

***

Мотоцикл, словно разъяренный стальной зверь, сорвался с места, подбросив их на первом же ухабе. Рев мотора оглушительно разорвал утреннюю тишину, слившись в единый порыв с бешеным стуком сердца Невелин в груди. Это был не просто звук — это был гимн неповиновения, торжествующий крик свободы.

Заброшенная трасса тянулась перед ними темной, потрескавшейся лентой, убегая вдаль, к еще не проснувшемуся горизонту. По краям дороги, словно немые стражи забытого мира, тянулись остовы фонарных столбов с разбитыми плафонами и заросли бурьяна, седые от пыли. Асфальт под колесами был неровным, испещренным выбоинами, и мотоцикл то и дело вздрагивал, отскакивая на кочках, заставляя Невелин крепче вцепляться в Николаса. Но это не было страшно — это было частью безумия, частью этого дикого, сумасшедшего полета.

Ветер, уже не ласковый утренний зефир, а сбивающий с ног, яростный ураган, бил в лицо, свистел в щелях шлема, пытаясь сорвать его. Он выл и рвал одежду, но вместе с тем смывал с души последние следы оцепенения, страха и условностей. Невелин зажмурилась на секунду, подставив лицо этой струе, и ощутила чистый, опьяняющий адреналин. Он пульсировал в висках, заставлял кровь бежать быстрее, а легкие — жадно хватать воздух, смешанный с запахом бензина, пыли и его кожи.

Рассвет, который они застали у особняка, сдавал свои позиции. Нежные персиковые и сиреневые тона на востоке постепенно выгорали, уступая место холодному, чистому голубцу раннего утра. Солнце, поднявшееся выше, стало ярким и золотым, его лучи уже не ласкали, а резали глаза, отражаясь от хромированных деталей мотоцикла и слепящих окон заброшенных ангаров. Тени укоротились, стали четкими и резкими, мир потерял рассветную размытость и обрел ясные, почти грубые очертания.

Блатсов вел мотоцикл с бесшабашной уверенностью, входя в повороты с таким креном, что Невелин на мгновение чувствовала, как гравитация теряет свою власть, и земля уходит из-под ног, оставаясь где-то сбоку. Он не сбавлял скорость, лишь иногда, на особенно разбитых участках, слегка привставал на подножках, амортизируя удары, и она инстинктивно повторяла его движения, чувствуя себя частью этого механизма, частью его самого.

Она кричала. Кричала от восторга, от страха, от невероятного, распирающего грудь ощущения свободы. Ее крик тонул в реве мотора и ветра, был слышен только ей самой, оглушая ее изнутри. Она смеялась, и смех превращался в рыдания от нахлынувших эмоций, но это были слезы очищения.

Они мчались по пустынной дороге, и казалось, что весь мир остался позади: особняк отца с его охраной, датчиками движения и чувством вечного заточения, все правила и ожидания. Осталось только «сейчас». Только скорость. Только ветер. Только его спина, к которой она прижалась щекой, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожанкой, и его сердце бьется в такт работе мотора — бешено, ликующе.

Он что-то крикнул через плечо, но слова утонули в шуме. Она лишь сильнее обняла его, прижалась ближе, и он, поняв, одним движением головы указал вперед. Впереди трасса делала длинный, плавный изгиб, огибая холм, и открывался вид на долину, еще утопающую в утренней дымке, и на бесконечную ленту дороги, уходящую в самое сердце пробуждающегося дня.

Мотоцикл рванул вперед, навстречу солнцу, оставляя за спиной пыльное облако и старую жизнь. А они летели — два беглеца на стальном коне, с ветром в волосах и бесконечностью впереди.

***

Рёв мотора сменился на низкое, ворчливое урчание, а затем и вовсе притих, уступив место оглушительной, звенящей тишине леса. Резкий поворот руля — и мотоцикл, послушный воле Николаса, нырнул с разбитой трассы в узкую, почти незаметную просеку, будто тайный портал в другой мир.

Здесь не было солнца. Свет, пробивавшийся сквозь сплетение крон вековых сосен и елей, был зеленым, призрачным, водянистым. Он дробился на тысячи бликов, играя на стволах деревьев и на шлемах приезжих. Воздух стал густым, влажным и прохладным, пахнущим хвоей, прелой листвой, сырой землей и грибами — дикий, древний запах, так не похожий на стерильный аромат сада в особняке.

Колеса глухо шуршали по ковру из прошлогодней хвои и мягкого мха, поглощая последние следы цивилизации. Асфальт остался позади, здесь под ногами была живая земля. Мотоцикл, некогда грозный «ночной волк», здесь, в лесной чащобе, казался нелепым и громоздким рудиментом другого мира. Он аккуратно обходил корявые корни, выпирающие из-под земли, как спина древнего ящера, и стволы поваленных деревьев.

Николас снизил скорость до минимума, ведя машину с неожиданной ловкостью и осторожностью. Казалось, он знал эту тропинку на ощупь, каждую ее кочку и поворот. Невелин, до сих пор оглушенная скоростью и ветром, замерла, вглядываясь в окружающую их мглу. Глаза, привыкшие к открытым пространствам и прямым линиям, с трудом различали детали в этом хаосе жизни и тления.

Тропинка извивалась, сужалась, то и дело теряясь среди зарослей папоротника, высотой почти по пояс, и снова появляясь. Ветви низкорослых деревьев цеплялись за рукава их курток с настойчивостью живых существ, словно пытаясь помешать непрошеным гостям проникнуть глубже в свои владения.

— Ты уверен, что мы не заблудились? — голос Невелин прозвучал приглушенно, странно громко в этой давящей тишине. Даже шепот здесь казался кощунством.

Ник обернулся, и сквозь затемненное стекло шлема она угадала его ухмылку.

—Заблудиться можно в трёх соснах, колючка. А тут их, — он мотнул головой вокруг, — ну, явно побольше трёх. Так что нет, не заблудились. Расслабься, наслаждайся экскурсией. «Таёжные тропы для начинающих беглецов».

Он снова повернулся к дороге, а Невелин продолжила разглядывать лес. С каждым метром он становился все гуще, все непроходимее. Птицы, сначала встревоженные ревом мотора, постепенно смолкли, и теперь их настороженная тишина была красноречивее любых криков. Казалось, сам лес затаился и наблюдает.

Наконец, тропинка вывела их на небольшую поляну, окруженную частоколом темных елей. В центре, у подножия могучего кедра, стоял старый, полуразвалившийся охотничий домик. Его бревенчатые стены потемнели от времени и влаги, крыша просела, а единственное окно было зияющим черным провалом.

Блатсов заглушил двигатель. Абсолютная тишина, прерываемая лишь потрескиванием остывающего металла и далеким стуком дятла, обрушилась на них. Он снял шлем, встряхнул головой и глубоко вдохнул лесной воздух.

— Ну вот мы и приехали. Приветствуем в нашем скромном пристанище. Пятизвездочный люкс «У разбитого корыта». — он широко улыбнулся, его белые зубы ярко сверкнули в зеленоватом полумраке. — Нравится?

Невелин медленно, с преувеличенным скепсисом, провела взглядом по покосившимся стенам, заросшим мхом крыше и тому самому зияющему оконному проему, в глубине которого, казалось, притаилась сама вековая тишина. Она изобразила на лице маску самого глубокомысленного критика, оценивающего шедевр современного искусства, который ей, увы, не по зубам. Уголки ее губ предательски дрогнули, пытаясь сформировать скептическую гримасу, но в глубине изумрудных глаз заплясали те самые искорки, что всегда выдавали ее истинное, далеко не негодующее состояние.

— О-о-о, — протянула она, томно закатив глаза к кронам сосен, будто взывая к небесам о свидетельстве этому безумию. Звук получился сладким, как патока, и таким же густо-насмешливым. — Невероятно. Прямо-таки сияю от неподдельного восторга. Сердце замирает от избытка чувств. — Она сделала паузу, давая сарказму налиться нужной крепостью, и ее взгляд, внезапно став острым и цепким, вернулся к Нику. — Только, милый мой провожатый в мир лесного шика, не сочти за труд освежить свою блистательную память. Мне, правда, показалось, будто последние пятнадцать минут мы продирались не по скоростной трассе, а пробирались через ту самую бобровую плотину, что разлилась в низине. Нет, ну серьезно. У нас есть определенный путь. Или ты на полном серьезе решил, что самый надежный путь сокращения пути — это проехать на стальном коне буквально по головам той самой стайки рабочих Маверика, что, по твоим же словам, устроили себе привал прямо на асфальте с разбитыми черепками?

Она не спускала с него взгляда, ее слова висели в прохладном воздухе, густые и тягучие, как сосновая смола. В них не было страха или упрека — лишь язвительная, отточенная до блеска насмешка, заставляющая самый безумный поступок выглядеть абсурдным театральным действом. И этот взгляд, полный ядовитого веселья, говорил красноречивее любых слов: «Ты — гений, но гений непревзойденного идиотизма, и я, кажется, знаю это лучше всех на свете».

***

Тишину разрывал противный скрип рассохшихся ступеней подъёма. Каждый шаг отбрасывал эхо, словно бросал камень в зеркальную гладь лесного озера тишины.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кружевную листву, играли на фасаде заброшенного особняка, а разбитые окна, словно слепые глаза, ловили эти блики и преломляли их в слепящие, хаотичные солнечные зайчики. Они плясали на потёртой древесине, мигрировали по стенам, покрытым мхом, и слепили зелёные глаза девушки, которая стояла перед хлипкой дверью.

Эти глаза, глазницы проклятья, метнулись от бликов в стекле к старому, видавшему виды замку. Он висел на скобе, кривой и покрытый слоем ржавчины, больше похожий на бутафорскую железку, намертво вросшую в древесину, чем на реальную преграду. Он никогда не был гарантией надёжности, лишь символом, знаком запрета, который все давно привыкли игнорировать.

Невелин, с лёгким раздражением выдохнув, подняла руку. Пальцы её сомкнулись вокруг холодной, облезлой ручки, и она дёрнула дверь на себя. Древесина, прогнившая и перекошенная, лишь жалобно хрустнула, но не поддалась. Это было странно, необъяснимо, вопреки многолетнему опыту. Эта дверь никогда не была заперта по-настоящему.

«Почему не открывается?» — пронеслось в голове Тавединой, и это недоумение вызвало на её лице лёгкую гримаску. Стиснув зубы, она вновь ухватилась за ручку, на этот раз уперев ногу в косяк и дёрнув что есть сил. Дверь ответила тем же скрипучим, издевательским стоном, но осталась непоколебима.

В этот момент позади неё, перекрывая собственной тенью слепящие солнечные зайчики, возникла высокая, вытянутая фигура. Невелин даже не пошевелилась, не обернулась. Она узнала присутствие по едва уловимому шороху джинсовой ткани, по специфической энергии, что всегда возникала в воздухе вокруг него.

— Неужели наша колючка, способная снести с пути любое препятствие одним лишь взглядом, не может справиться с какой-то дровяной дверцей? — раздался голос, низкий, нарочито томный и пропитанный самой что ни на есть ехидной усмешкой.

Ник медленно спустился на ступеньку ниже, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и прислонился плечом к косяку. Левая рука его была небрежно засунута в карман штанов, а в правой он вертел какую-то сорванную травинку.

— Что, колючка, забыла дома свой таран? Или этот замок прошел специальный курс по противостоянию твоему обаянию? — он склонил голову набок, и в его глазах заплясали те самые солнечные зайчики, смешанные с откровенным подтруниванием. — Я уж было приготовился к героическому входу, к подвигу, а ты тут… Устроила битву на истощение с куском дерева. Зрелище, конечно, драматичное, но малопродуктивное.

Невелин наконец оторвала взгляд от ненавистного замка и медленно, с преувеличенным спокойствием, повернулась к нему. Её зелёные глаза сузились, превратившись в две опасные щелочки.

— Он просто для того, чтобы такие как ты, Николс, думали, что тут есть что-то ценное, — парировала она, холодно окинув его взглядом с ног до головы. — Видишь железку — и твой внутренний вор сразу же просыпается в предвкушении добычи. А дверь, между прочим, не в настроении сегодня. Видимо, её тоже раздражает твоя утренняя болтовня.

— Ой, ой, ой, зашипела, — Ник приложил руку к сердцу, изображая раненое достоинство, но ехидная улыбка не сходила с его губ. — Это не болтовня, это слова моральной поддержки. Но если моё присутствие так смущает твою несостоявшуюся соперницу, — он кивнул на дверь, — я могу отойти. Постою в сторонке, понаблюдаю, как местная флора в лице прекрасной, но такой колючей Таведины пытается договориться с местной фауной в лице дубовой двери. Без моего тлетворного влияния у вас, наверное, получится быстрее.

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом.

— Или всё-таки признаешь, что даже тебе иногда нужна сильная мужская рука? Не для того, чтобы таранить, нет, — он многозначительно поднял указательный палец, — а для того, чтобы применить изящную силу и недюжинный интеллект к этому… Э-э-э… Механическому загадочному артефакту?

Невелин медленно, с убийственным спокойствием, повернулась к нему. Её взгляд был тягучим, как мёд, и таким же сладко-ядрёным.

— Сильная мужская рука? — переспросила она, томно поднимая белую бровь. Её голос был шелковистым и опасным. — Милый Николас, я ценю твою готовность применить твой… Недюжинный интеллект. Но, видишь ли, есть одна проблема.

Она сделала лёгкий, почти невесомый шаг вперёд, заставляя его инстинктивно отступить на ступеньку ниже. —Твоё представление об «изящной силе» обычно заканчивается тем, что ты либо ломаешь что-то важное, — она кивнула в сторону невидимой отсюда хрустальной вазы, — либо привлекаешь внимание всех окрестных охранников своим героическим, но очень громким подвигом. А сегодня, — она понизила голос до конспиративного шёпота, — у меня на тебя другие планы. И они не включают в себя бегство от разъярённого отца с криками «Это опять тот мудак с мотоциклом!».

Ник открыл рот, чтобы парировать, но она была быстрее. Её рука легла на его грудь, мягко, но недвусмысленно отодвигая его в сторону.

— Так что отойди-ка, дорогой мой Ромео-таран. Дай профессионалу сделать свою работу.

С этими словами она отступила на шаг, оценивая дверь взглядом опытного взломщика. Ник, сражённый её напором, лишь развёл руками с преувеличенно обиженным видом.

—Профессионалу? Колючка, я же…

—Тихо-тихо, — безжалостно оборвала его Невелин, делая два лёгких разминочных взмаха ногой. — Идёт процесс концентрации. Не мешай гению.

Она прицелилась, её тело на мгновение замерло в идеально сбалансированной позе. В глазах Николаса мелькнуло сначала недоумение, затем восхищение и чистейшее веселье.

— О, так у нас тут… — не успел он договорить.

Невелин молниеносно выбросила ногу вперёд. Не грубым пинком, а чётким, отточенным, почти что балетным движением, в которое было вложено всё напряжение утра, вся досада на оборванный сон и всё раздражение от его сладких насмешек. Носок её изящной туфли-лодочки прошелся аккуратно рядом с замком.

Раздался не грохот, а скорее сухой, удовлетворяющий хруст. Прогнившая древесина вокруг замка не выдержала, рассыпавшись трухой. Дверь с жалобным скрипом отлетела внутрь, замерла на мгновение и с тихим стоном распахнулась, открывая темноту заброшенного особняка.

Пыльная тишина повисла между ними.

Невелин плавно опустила ногу, сгладила невидимую морщинку на брючине и повернулась к Нику. Её лицо было абсолютно невозмутимым, только в самых уголках губ пряталась торжествующая искорка.

— Видишь? — произнесла она сладким голосом. — Никакого тарана. Только женственность, грация и точечное воздействие. Учись.

Ник стоял, застыв с открытым ртом. Затем его лицо расплылось в самой широкой и бесстыдной ухмылке, какую она когда-либо видела. Он медленно, с театральным придыханием, начал хлопать в ладоши — тихо, саркастично, восхищённо.

—Браво! — провозгласил он. — Просто браво! Я в абсолютном восторге! Ты не просто открыла дверь, ты проведало над ней высшую форму унижения. Молодец, всё прям в твоем стиле, а значит жди проблем.

Он шагнул к ней, его глаза сверкали азартом.

— Знаешь, я теперь чётко осознаю, что наше первое свидание должно проходить исключительно в общественном месте. При большом скоплении свидетелей. И желательно с моим заблаговременным письменным согласием.

— Умный парень, — фыркнула Невелин, грациозно проходя в образовавшийся проём. Она обернулась на пороге, её силуэт вырисовывался на фоне внутренней темноты. — Так что запомни: следующая дверь, которую ты захочешь открыть передо мной с помощью своих «изящных» методов, будет твоей собственной надгробной плитой. Всё ясно?

— Как божий день, моя грозная, прекрасная колючка, — рассмеялся Ник, следуя за ней. — Как кристально чистый, только что выбитый твоим каблучком день.

***

Пыль висела в воздухе неподвижными островками, вспариваемыми в танце лишь резким лучом фонаря. Свет дрожал и метался по стенам, выхватывая из полумрака облупившиеся обои, паутину в углах, похожую на кружева забвения, и грубые половицы, скрипящие под ногами, будто ворочаясь во сне. Воздух был спёртым и густым, пахнущим стариной, заброшенностью и чем-то неуловимо-металлическим. В этом тускко освещённом коридоре старого дома время, казалось, застыло и сгустилось.

Невелин двигалась вперёд без колебаний, словно её вело не зрение, а невидимый магнит, вмонтированный куда-то вглубь дома. Её шаги были стремительными и твёрдыми, безжалостно вбивающимися в тишину. Она не оглядывалась, не замедляла ход, вся её фигура была воплощением одной-единственной цели — массивная, обитая железом дверь в конце пути, ведущая в подвал.

Но на полпути к ней из боковой арки, словно тень, материализовался Ник. Его появление было тихим, но внезапным. Он преградил ей путь, и на его обычно спокойном лице читалось искреннее недоумение.

— Стой, погоди. Разве он не на втором этаже должен был быть? — его голос прозвучал глухо, нарушая гнетущее молчание коридора. — В подвале вроде бы только оружейный склад и хлам. Мы всё проверяли.

Вопрос повис в воздухе, наткнувшись на глухую, непробиваемую стену её сосредоточенности. Невелин пропустила его мимо ушей, даже не повернув головы. Она лишь сжала челюсть чуть заметнее, продолжая смотреть вперёд в точку, где терялся свет фонаря. Что творилось за этим непроницаемым взглядом? Какие бури бушевали в её душе?

— Колючка, — окликнул он её снова, уже мягче, наконец поравнявшись с ней и подстраиваясь под её лихорадочный шаг. Ник осторожно, почти встревоженно, приобнял её за плечо, пытаясь заглянуть в опущенные глаза. Его пальцы ощутили напряжение, сковавшее её мышцы. Он чувствовал, как под тонкой тканью её куртки плечо было твёрдым, как камень. Что происходит? Это был не просто вопрос, а тихая тревога, сжимающая сердце.

— Что? — её голос прозвучал сухо, колко, как щепка. Она бросила слово, не удостоив его взглядом, словно отмахиваясь от надоедливой мухи.

— Почему мы идём в подвал, если Тайлер на втором этаже? — повторил Ник, не убирая руки, но и не настаивая, давая ей пространство, которое она, казалось, так яростно отстаивала.

Тишина, последовавшая за вопросом, была густой и тяжёлой, наполненной невысказанным. Она длилась несколько долгих секунд, в течение которых луч фонаря в её руке дрогнул, выдав внутреннюю дрожь.

— Потому что я его сама отправила в подвал, — наконец прозвучало тихо, но с такой ледяной отчётливостью, что каждое слово впивалось в кожу, как осколок. — После всего, что случилось прошлой ночью в мире фантомов…

И тогда она подняла на него взгляд. И Ник отшатнулся внутренне, хоть и не дрогнул внешне. Это был не просто взгляд — это было обвинение. В её глазах, обычно таких твёрдых и уверенных, теперь плескалась целая буря недоверия, горького разочарования и чего-то, что походило на сдерживаемую, жгучую ненависть.

Она устремила этот взгляд прямо на него, ища в его чертах ответа на вопрос, который он не слышал и причину которого не мог понять. Он лишь молча сжал её плечо чуть сильнее, продолжая следовать за ней вглубь подступающей тьмы, чувствуя, как между ними выросла невидимая, но непреодолимая стена.

Луч её фонаря выхватил из мрака грубые, потрёпанные доски двери, ведущей в подвал. Дверь казалась частью самой стены, такой же древней и неподвижной, обитая толстыми полосами кованого железа, почерневшими от времени и сырости. Ржавая щеколда, похожая на скрюченную пальцу, молчаливо свидетельствовала о том, что это место предпочитало оставаться запечатанным.

Ник, движимый порывом кавалерства, которое в нём просыпалось даже в самые мрачные моменты, шагнул вперёд. Его пальцы обхватили холодный металл щеколды.

— Позволь, — его голос прозвучал приглушённо, пытаясь разорвать гнетущую пелену молчания.

С глухим, скрежещущим звуком, будто нехотя пробуждаясь ото сна, щеколда поддалась. Он потянул массивную дверь на себя, и та отворилась с протяжным, мучительным стоном петель, который эхом разнёсся по пустому коридору. Из чёрного прямоугольника проёма на них пахнуло ледяным, спёртым воздухом, пахнущим влажной землёй, плесенью и чем-то ещё — острым, химическим, напоминающим оружейную смазку.

Ник отступил на шаг, пропуская её вперёд, ожидая, что она бросит на него хоть краткий взгляд, кивок, знак того, что его жест был замечен. Но Невелин уже двигалась, не снижая скорости.

Она прошла мимо него, абсолютно игнорируя его присутствие, его жест, открытую им дверь. Словно он был всего лишь невидимым слугой, выполнившим свою работу. Её плечо скользнуло в дюйме от его груди, не задев, но ощутимо отодвинув его на обочину своего внимания. Она даже не повернула головы, её взгляд был прикован к узкой, крутой лестнице, уводящей вниз, в кромешную тьму.

Не говоря ни слова, она начала спускаться. Ступени заскрипели под её тяжёлыми ботинками, протестуя против вторжения. Луч фонаря в её руке прыгал по грубо сколоченным стенам подвала, выхватывая из мрака ящики, запылённые бочки и очертания полок, заставленные чем-то тёмным и угловатым. Её силуэт быстро растворялся в поглощающей темноте, оставляя Ника наверху одного, с открытой дверью и тяжёлым, невысказанным вопросом, висящим в ледяном воздухе.

Скрип ступеней под его ногами казался невыносимо громким в звенящей тишине подвала. Ник спустился в след за ней, его собственный фонарь выхватывал из мрака угрюмые очертания: груды ящиков с боеприпасами, полки, уставленные бутылями с горючим, зачехлённые винтовки, висящие на крюках, как мёртвые летучие мыши. Воздух был ледяным и спёртым.

— Колючка? — его голос прозвучал глухо, эхо уплывало вглубь подвала и терялось среди теней. — Его здесь нет.

Они стояли спиной к спине, лучи их фонарей метались по углам, не находя ничего, кроме старого арсенала и пыли. И в этот момент, когда его внимание было приковано к тёмному пролёту в дальней стене, он услышал резкий, чёткий щелчок затвора.

Она обернулась. Резко, как на пружине. И свет его фонаря выхватил из тьмы не её лицо, а холодный, синеватый металл пистолетного ствола, направленный прямо ему в грудь. Глаза её, широко раскрытые, горели лихорадочным огнем — в них плескалась ярость, боль и самое страшное — предательская уверенность.

— Не двигайся, — её голос был низким, хриплым, почти звериным рычанием. — Ни сантиметра.

Ник замер, медленно опуская луч своего фонаря. Он видел теперь её лицо — искажённое гримасой ненависти, бесконечно далёкое от той девушки, что шла с ним плечом к плечу ещё несколько минут назад.

— Колючка? Что ты делаешь? — он попытался сделать шаг, но ствол тут же дёрнулся, нацеливаясь точно в сердце.

— Заткнись! — она прошипела, и в её голосе звенели слёзы ярости. — Не смей больше называть меня так. Я всё знаю… Я знаю правду, Николас!

Её рука с пистолетом дрожала, но не от страха, а от сдерживаемой ярости.

— Ты один из них. Ты отдавал приказы. Ты — его министр. Его правая рука.

Она сделала шаг вперёд, заставляя его отступить к стене.

— И всё это время… Всё это время ты здесь притворялся? Притворялся моим другом? Строил из себя этого… Этого обаятельного простака, Ника? — его имя на её языке прозвучало как самое горькое оскорбление. — Гребанный лжец! Предатель!

Она ведь доверилась ему. Рассказывала о своих страхах. Смеялась над его глупыми шутками. Чувствовала себя в безопасности, когда он был рядом. А это всё была ложь. Хитрая, подлая маска, надетая для того, чтобы следить за ней, контролировать, вести к нужному исходу.

Мысль, быстрая и ядовитая, мелькнула в её сознании: а что, если нет? Что, если этот Ник — настоящий? Что, если он не хотел этого? Что, если он искренне пытался найти с ней контакт, чтобы ей помочь?

Нет. Бред! Это была слабость. Уловка, на которую она больше не купится. Мир фантомов не лжёт. Он обнажает суть. А суть этого человека, стоящего перед ней, — предательство.

Палец на спусковом крючке сжался чуть сильнее.

— А-ха-ха… — с её губ сорвался нервозный смешок, но на душе был горько. — А ведь я доверилась тебе… А ведь ты был моим другом! А оказывается ты это делал всё лишь для его цели? Ну же. Скажи мне правду, Николас!

Ледяное спокойствие, странное и неестественное, медленно наползало на черты его лица, смывая маску искреннего недоумения и тревоги. Тень, мелькнувшая в его глазах в первую секунду — шок, боль, может быть, даже испуг — растаяла, не успев закрепиться. Его поза, только что напряжённая и отстранённая, изменилась. Плечи расправились, взгляд, встретившийся с её горящим ненавистью, стал тяжёлым, оценивающим, лишённым всякой теплоты.

Тишина повисла между ними, густая и звенящая, нарушаемая лишь их дыханием — её прерывистым, яростным, и его — на удивление ровным, почти спокойным.

Он не стал отрицать. Не стал умолять. Не стал пытаться объяснять. Маска «Ника», обаятельного простака, треснула и осыпалась, как старая штукатурка, обнажив холодную, полированную сталь настоящего Николаса.

Уголок его рта дрогнул, но это не была улыбка. Скорее гримаса усталого презрения, адресованная и ей, и, возможно, самому себе за то, что игра зашла так далеко.

— «Другом»? — его голос прозвучал низко и глухо, без тени прежней лёгкости. Он был гладким, как обкатанный морем булыжник, и таким же холодным. — Это была роль, Невелин. Роль, которую мне поручили. Ты же сама всё поняла. Зачем тогда вопросы, на которые ты уже знаешь ответы?

Он сделал крошечное движение, не шаг, а лишь перенос веса, но ствол пистолета тут же врезался ему в грудь с новой силой. Он замолчал, его глаза сузились, вычисляя дистанцию, её состояние, шансы.

— Я сказала — не двигаться! — выдохнула она, и её голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту. Дрожь в руке усилилась. Видение из мира фантомов — его фигура, отдающая приказы, его голос, холодный и безжалостный, — накладывалось на реальность, подпитывая ярость и подтверждая её правоту.

— Ты его министр… Его правая рука… — повторила она, словно вбивая это в свою собственную голову, чтобы не дать слабости ни единого шанса.

— Левая, — поправил он с ледяной, убийственной точностью. — Правая — у Кейтлин. Но это детали. Суть ты уловила верно.

Его признание, такое спокойное, такое безразличное, обожгло сильнее любой лжи. Оно было хуже. Оно было окончательным приговором всему, что было между ними. Всему, что она считала настоящим.

— Так значит, всё… Всё было ложью? — голос её сломался.

— Всё, что было нужно для выполнения приказа, — отрезал он, не позволяя ей договорить, не позволяя себе выслушать. Его взгляд скользнул по пистолету, по её белым костяшкам, сжимающим рукоять, и вернулся к её лицу. В его глазах не было страха. Был расчёт. — Он хотел, чтобы тебя привели к нему добровольно. Без лишнего шума. Без… Повреждений. Я должен был обеспечить этот путь.

— Вести меня, как ягнёнка на убой? — истерический смешок снова вырвался из её груди.

— Как ценный актив, — поправил он с убийственной честностью. — Но, видимо, этот этап миссии провален. Жаль. Мне нравилась эта роль.

Он сказал это с лёгкой, почти профессиональной досадой, как актёр, сожалеющий о закрытии удачного спектакля. И в этой фразе заключалась вся бездна его предательства.

Ник — нет, Николас — медленно, демонстративно поднял руки, показывая, что не представляет угрозы. Но этот жест был обманчив. В нём не было капитуляции. В нём была стратегия.

— Теперь ты знаешь. Что ты собираешься делать? — его голос был ровным, почти любопытным. Он смотрел на неё, на конец ствола, дрожащий у его сердца, как на интересную шахматную задачку. — Стрелять в меня? Убить своего «друга»? Считаешь, это всё изменит? Они всё равно найдут тебя. И тогда с тобой уже не будут играть в добрых следователей.

Он блефовал. Играл на её чувствах, на той части её, что всё ещё отказывалась верить. Давал ей шанс усомниться, опустить оружие, сделать шаг назад к иллюзии, где выход есть.

Но он не собирался сдаваться. Он просто менял тактику. Сбрасывая маску, он пытался запугать её, парализовать холодной правдой, заставить замереть в нерешительности. Каждая его фраза, каждое движение было рассчитано на то, чтобы выиграть время, найти слабину, рычаг воздействия.

Она не видела раскаяния в его глазах. Не видела страха. Она видела лишь холодную, безжалостную эффективность, вдруг облачившуюся в плоть и кровь человека, которому она доверяла. И понимала — её единственный шанс выжить в этой ледяной тьме подвала был в том, чтобы помнить: перед ней не Ник. Перед ней — враг. И враг этот не сдаётся. Он просто перезагружает игру.

Он не отступил от ствола. Вместо этого Николас сделал нечто немыслимое — он наклонился вперёд. Медленно, почти невозмутимо, так, что холодный металл ещё глубже впился в ткань его куртки. Его движение было гипнотически плавным, лишённым всякой угрозы, но от этого лишь более пугающим.

Его губы оказались в сантиметре от её уха. Горячее дыхание коснулось её кожи, и от него по спине побежали ледяные мурашки. Голос его стал тише, интимнее, ядовито-убедительным. Это был уже не рычаг и не угроза. Это было предложение. Сделка.

— Пистолет — это громко, — прошептал он, и слова его обволакивали, как дым. — И бесполезно против того, что идёт за тобой по пятам. Ты думаешь, избавившись от предателя, спасёшь себя и своих шестерых утят? Поверь. Министры уже в пути. И им нужна ты. Им нужно завершить начатое. Закончить ритуал. И по этому нам нужна твоя жизнь.

Он позволил этим словам повиснуть в ледяном воздухе, проникнуть в её сознание, ударив по самому большому страху — страху быть одной против невидимой, всесильной машины.

— А я… Я могу сохранить молчание. И быть в какой-то степени полезным, — его губы почти коснулись её мочки уха. — У меня есть план. И для тебя в нём есть место. Приведи ко мне шестёрку. К нам.

Он на мгновение отклонился, чтобы посмотреть ей в глаза, поймать её взгляд, затуманенный яростью и смятением. В его собственном взгляде не было ни дружбы, ни тепла. Был лишь холодный, практический расчёт.

— Ты приведёшь их к министрам. А я… Я дам тебе то, чего у тебя никогда не было. Настоящую защиту. Не иллюзию безопасности, которую тебе продавал этот глупец Ник, а реальную силу. Имя. Статус. Ты будешь под моим крылом. Они не посмеют тронуть ту, что работает на меня.

Он снова приблизился, и его шёпот стал ещё тише, ещё опаснее.

— Это единственный выход, Невелин. Единственный способ выжить в игре, где фигуры имеют обыкновение исчезать. Ты либо становишься игроком, либо тебя стирают с доски. Выбирай. Сейчас.

И он откинулся назад, давая ей пространство, но его взгляд приковывал её к месту, ожидая ответа. Он не просил.

Он предлагал сделку с дьяволом, зная, что у неё нет других карт на руках.

Продолжение следует…

310

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!