Финал

Ошибки могут быть, да. Увидите — сразу сигнальте.

Как всегда мой Тик Ток https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Ник - darkblood801

Ссылка на ролик - https://www.tiktok.com/@darkblood801/video/7535142993859202310

 И Телеграмм канал https://t.me/mulifan801

Ник - @mulifan801

Глава 28

— Фелисити - Одри Паркер! — громко провозгласил мэр, стоя на подиуме с моим дипломом в руках.

Его голос прозвучал как финальный аккорд, точка в долгой, изматывающей главе моей жизни.

Вот он, момент, которого я ждала.

Я поднялась на сцену под аплодисменты выпускников, но в ушах звенело так, будто все это происходило где-то очень далеко. Взгляд скользнул по рядам — родители, друзья, Клаус. Мама улыбалась, но в уголках её глаз дрожали слёзы. Отец сидел прямо, как всегда, но пальцы сжимали программу выпускного так, что бумага смялась.

А Клаус... Он смотрел на меня так, будто больше ничего не существовало.

Целый месяц.

Месяц с того дня, как я очнулась в больнице, с перебинтованным плечом. Месяц, за который я успела понять, что Мистик Фоллс — это не просто город. Это ловушка, проклятое место, где слишком много теней, слишком много крови, слишком много предательств.

Но сегодня всё заканчивалось.

Я спустилась с подиума, но вместо того, чтобы вернуться на место, направилась прямо к ним. К своей семье. К тем, кто рядом.

Ребекка и Кэтрин уже "получили" свои дипломы. Если, конечно, можно назвать получением то, как они просто взяли их, внушив директору и всем вокруг, что так и должно быть. Нагло? Безусловно. Но кто осмелится спорить с двумя вампиршами, которые пережили века?

— Милая... — мама обняла меня, и её голос дрогнул. — Я так горжусь тобой. Но... мне так больно осознавать, что теперь ты будешь далеко.

Её руки сжали меня чуть сильнее, будто она боялась, что я исчезну прямо сейчас.

— Мам... — я мягко отстранилась, улыбаясь, но в горле стоял ком.

Потом — отец. Обычно сдержанный, невозмутимый, сейчас он дрожал. Его объятия были крепкими, почти болезненными.

— Помнишь, что ты говорила про Клауса? — прошептал он так тихо, что никто, кроме нас, не должен был услышать. Но мы все знали — здесь каждый улавливает даже шёпот. — Что если он сделает предложение, ты сразу сбежишь? Забудь. Не мучай мальчика.

— «Мальчика»? — фыркнула Кэтрин, бросая насмешливый взгляд на Клауса.

Я отстранилась от отца, встретившись глазами с первородными. И в тот же миг оказалась в центре их объятий.

Вчера мы долго обсуждали, что будем делать дальше. В наших голосах было что-то невысказанное — страх, сомнение, а может, даже надежда... И в итоге, после долгих часов, когда слова уже начали терять смысл от бесконечного повторения, мы решили — просто пора отдохнуть.

После всего, что произошло, единогласие пришло неожиданно легко. Покинуть Мистик Фоллс. Без оглядки на Сайласа, на возможный конец света, на все те тени, что преследовали Майклсонов веками. В этот момент важно было только одно — то, что происходит сейчас.

Кэтрин и Элайджа собирались путешествовать вместе. Впервые.

Я видела, как тяжесть веков чуть отпускает Элайджу. Его плечи, вечно напряженные под невидимым грузом ответственности, наконец расслабились. Он дышал глубже, свободнее, будто впервые за столетия позволил себе просто быть. А Кэтрин... Вечная беглянка, хищница, не знающая привязанностей, теперь смотрела на него с такой преданностью, что это почти пугало. Они не идеальны — оба несли в себе тьму, оба совершали ошибки, но в этом и была их сила. Они принимали друг в друге тени и свет, не прячась, не притворяясь. И в этом было что-то пугающе прекрасное.

Сейдж и Финн выбрали другой путь. Сейдж с горящими глазами говорила о городах, которые он не видел, о технологиях, что изменили мир за те девять веков, что он провел в гробу. Она хотела показать ему всё — не как учитель, а как спутница, как та, кто верила, что даже после столетия тьмы можно найти что-то прекрасное. Финн слушал её с тихой улыбкой, но в его глазах читалось что-то большее — благодарность. Благодарность за то, что она дала ему новый мир, а не напоминала о старом.

Кол и Ребекка выбрали одиночные маршруты.

«Чтобы не мешать влюблённым», — язвительно бросила Бекка, но я знала её слишком хорошо, чтобы не заметить.

Я заметила. Заметила ту скрытую грусть в её глазах, когда она смотрела на нас. Она радовалась за братьев, искренне, по-семейному... но где-то в глубине души завидовала. Не их любви — нет, а тому, что они уже нашли, в то время как она всё ещё блуждала в поисках. Ведь Ребекка и сама не знала, чего ищет — ей ещё предстояло это понять.

А Кол... Он стоял чуть в стороне, наблюдая за нами с таким выражением, будто хотел запечатлеть этот момент навсегда. Как будто боялся, что мы исчезнем, рассыплемся в прах, и больше ничего не останется. Он первым предложил оставить Сайласа, хотя я видела — его пальцы сжимались в кулаки от ярости при одном упоминании того имени. Но что-то изменилось. За этот месяц что-то сломалось в нём... или, наоборот, починилось. И теперь ему нужно было время — чтобы разобраться в себе. Или, может быть, чтобы наконец перестать это делать.

А что насчёт меня и Клауса?

Я ещё не знала. Но его взгляд говорил за него. Тяжёлый, уверенный, не терпящий возражений. Его пальцы обвивали мою талию даже в этом удушающе-тёплом кругу «прощаний», будто боясь, что я исчезну, если он ослабит хватку.

Я не знала, как долго продлится это. Возможно, через сто лет мы устанем друг от друга. Возможно, наши дороги разойдутся, как это уже случалось у него в прошлом бессчётное количество раз. А может... может, мы останемся вместе. Навсегда.

Раньше я смеялась над идеей «единственного». Но сейчас, глядя в его глаза, я хотела верить, что это навсегда.

Быть с ним — значит навсегда. Без права выбора, без «а вдруг». Просто... навек, несмотря ни на что.

Мы все дали друг другу год.

Год, за который первородные должны были понять — могут ли они жить вместе или им лучше вдали друг от друга. Но все знали — это не прощание. Это просто пауза. Потому что теперь мы — семья. И даже если между нами будут океаны, это ничего не изменит.

Когда все вампиры наконец отпустили меня (Сейдж с притворным вздохом, Финн с лёгким кивком, а Кэтрин — не без язвительного «ну всё, хватит сюсюкаться»), Клаус резко притянул меня к себе. Его поцелуй был властным, но коротким — словно он не хотел давать семье лишнего повода для насмешек, но не в силах был отказать себе в миге настоящей близости. Так, как он желал.

— Фу! — раздался хор голосов.

Я рассмеялась, понимая, что это не отвращение. Скорее — привычная игра.

— Кстати... — Кэтрин резко обернулась, её взгляд скользнул по толпе выпускников. — Деймон и Стефан должны быть мертвы. Почему они здесь?

К слову, о команде «Скуби-Ду»... Чуть позже, уже после выписки из больницы, я узнала занятную новость — Сальваторе мертвы. Оба.

Да-да, вы не ослышались.

Первородные наконец-то сбросили маски «терпеливых благодетелей» и решили наглядно продемонстрировать, что раньше братьям слишком многое сходило с рук.

Джереми выжил — но лишь потому, что проклятие охотника сделало его неприкосновенным. Никто не хотел проверять, сколько времени понадобится, чтобы появился новый.

Кэролайн... сделала ноги. Буквально. Умная девочка быстро сообразила, что против древних ей не выстоять.

А вот Елену... Елену оставили в живых.

Возможно, это был бонус за их «верный ответ». Или просто жест, полный чёрного юмора — оставить её одну. Без братьев, без друзей, без её вечного любовного треугольника.

«Посмотри, Елена, во что превратилась твоя победа» — будто говорил этот поступок.

Но самое интересное. Сейчас мы наблюдали за двумя Сальваторе, стоящими поодаль. Теми самыми, которые должны были быть мертвы. Деймон застыл в своей привычной позе — с намёком на ухмылку, но без обычной бравады. Стефан же смотрел прямо на нас. Не с ненавистью. Не с гневом. С холодным, мертвым пониманием.

— Временная мера, — спокойно ответил Элайджа. — Ведьма уже решает эту проблему.

— Судя по всему, эти идиоты всё-таки нашли Сайласа, — проворчал Кол.

— Ещё одна причина свалить отсюда как можно быстрее, — раздражённо бросила Ребекка.

— Согласен, — кивнул Финн.

Потому что если Мистик Фоллс начнёт гореть — пусть горит без нас. А мы... Мы действительно уезжали.

И впервые за долгое время я чувствовала — впереди что-то хорошее.

Полгода спустя

— Бекка, ты звонишь нам практически каждый день, — проговорила я, устало улыбаясь в экран Макбука, пока за спиной Ребекки медленно садилось солнце, окрашивая всё в золото и багрянец. — Просто признай, что уже соскучилась.

Клаус прошёл мимо, его шаги были бесшумными, но его присутствие всегда ощущалось кожей — как лёгкий электрический разряд. Он наклонился, коснулся губами моей макушки, а передо мной поставил чашку кофе. Тот самый. С корицей и кучей сливок.

— Да, сестричка, — игриво протянул он, опускаясь рядом на диван так, что пружины слегка прогнулись под его весом. — Неужели тебе одной так скучно?

Мы только двенадцать часов назад приехали в Новый Орлеан и быстро купили квартиру в старом доме с чугунными балконами, пока на плантации, в бывшем доме Губернатора, делали ремонт. Едва успели разложить вещи, как Ребекка уже названивала — будто ждала момента, когда мы переступим порог.

— Не дождешься, Ник, — фыркнула она, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Потом взгляд скользнул ниже, к тому месту, где рука Клауса легла мне на плечо. Его пальцы начали медленное, почти неосознанное движение — вверх, к ключице, едва касаясь кожи. — А смотрю, у вас всё цветёт и пахнет. Я-то думала, вы не можете стать ещё милее, чем были... Но нет, кажется, ошиблась.

Клаус усмехнулся — низко, глубоко, как будто только ждал её слов. Его пальцы пошли выше, к шее, к месту, где пульс всегда бился чаще при его прикосновениях. Я вздрогнула. Волна жара прокатилась по телу — и всё из-за этого чёртового невинного жеста.

— А нечего завидовать, — фыркнула я, нарочито небрежно. — Ты сама Мэтта отшила, если не забыла.

Клаус сделал глоток крови — я попросила, чтобы он наливал её в бокал или кружку, а не пил прямо из пакета, как какой-нибудь новообращённый. Прищурившись, он изучающе посмотрел на Ребекку.

— Что, наконец надоел? — спросил он с ухмылкой, явно наслаждаясь моментом.

— Ой, не знаю, что я в нём нашла, — разочарованно протянула Ребекка, будто впервые снимая розовые очки с глаз. — Он, конечно, милый и симпатичный, но... пффф.

Мы с Клаусом, не сговариваясь, чокнулись — он чашкой с кровью, я своей чашкой кофе.

Ребекка раздражённо закатила глаза.

— Кстати, Ребекка, — загадочно протянул Клаус, откинувшись на спинку дивана. — Мы с Фелисити сейчас находимся в Новом Орлеане, и ты бы знала, кого я тут встретил.

Я фыркнула, вспоминая вчерашний вечер.

Я сидела в баре, лениво крутя стакан с безалкогольным коктейлем в ожидании Клауса, когда почувствовала на себе цепкий взгляд барменши и любопытные взгляды завсегдатаев. Новеньких здесь замечали сразу — особенно тех, кто слишком уж явно не вписывался в местную атмосферу.

И вот он подошёл — высокий, темнокожий, с улыбкой, в которой было столько харизмы, что даже я на секунду растерялась. Видимо, он сразу понял, что я новое лицо в городе и решил оперативно "наладить контакт".

А потом в дверях появился Клаус. Его взгляд мгновенно нашел меня, а потом переключился на моего собеседника и... застыл. Мужчина рядом со мной медленно обернулся, встретился взглядом с Клаусом — и ухмыльнулся.

«Марсель».

Тот самый Марсель. Его названный сын, который, по всем законам логики, должен был быть мёртв.

Не знаю, кто удивился больше: Клаус — тому, что Марсель жив, или Марсель — тому, что я девушка Клауса.

Ну, если точнее — что у Клауса вообще есть девушка. Живая.

Их милый разговор длился минут сорок. Половину этого времени я просто сидела, потягивая безалкогольный коктейль и наблюдая, как два короля меряются взглядами. Но, к моему удивлению, Клаус не потребовал немедленно вернуть город.

Пока...

— Нет... — ошарашенно протянула Ребекка. Пока я витала в воспоминаниях, Клаус, видимо, успел рассказать ей о Марселе — её бывшем возлюбленном.

Странно, конечно, влюбиться в названного сына собственного брата... Но кто я такая, чтобы судить? Так ведь? Я вот вообще в тысячелетнего гибрида умудрилась влюбиться.

— Я выезжаю! — громко объявила Ребекка и тут же оборвала связь, не дав мне даже слова вставить.

Я повернулась к Клаусу, прищурившись:

— Ты же не сказал ей о Камилле, да?

Он встретил мой взгляд, и на его губах расплылась та самая хищная ухмылка, от которой у меня до сих пор ёкало сердце:

— Надеюсь, барменша переживёт знакомство с моей сестрой.

Я только фыркнула и закинула ноги ему на колени, удобно устроившись.

— Вот не можешь ты жить без хаоса в жизни, — пробормотала я, но без раздражения. — Просто не можешь.

Клаус провёл рукой по моей голени, пальцы скользнули под подол джинсовых шорт, оставляя за собой мурашки.

— И не то чтобы ты была против, — заметил он, слишком хорошо меня зная.

Я не стала спорить.

Потому что за эти полгода мы успели объездить полмира — и каждый раз это было совсем не так, как я привыкла.

Норвегия, где Клаус показал мне скрытые уголки, о которых не знал никто, кроме него. Где фьорды отражали звёзды так ярко, что казалось — можно протянуть руку и коснуться неба.

Китай, где он впервые за столетия попробовал утку по-пекински и сделал вид, что ему не понравилось, но потом тайком доел мою порцию.

Турция, где мы заблудились в Гранд-базаре, и он, рыча, отгонял назойливых торговцев, пока я хохотала, пряча лицо у него за спиной.

Греция, где он, к моему удивлению, знал каждую легенду о богах — и рассказывал их так, будто сам был свидетелем.

И даже пирамиды...

Я бывала там и раньше, конечно. Но никогда — вот так. Без деловых встреч, без необходимости налаживать контакты, без вечных расчётов. Просто — наедине. С ним.

Клаус наклонился, его губы коснулись моего колена, потом выше — по внутренней стороне бедра...

— Клаус...

Голос сорвался в шепот, пальцы внезапно ослабели — я едва успела поставить чашку, прежде чем она выскользнула бы из рук.

— Ммм?

Он ответил провокационно, даже не отрываясь от моего тела. Лишь на секунду поднял лицо, чтобы бросить на меня хитрый взгляд — знающий.

Вот гад. Как будто он не понимает, что делает со мной!

Его поцелуи становились чаще, настойчивее. Губы резко скользнули к шее, опускаясь к ключице, а пальцы — горячие, цепкие — уже ползли под майку, оголяя кожу живота.

Рывок — и я уже сижу у него на коленях, ноги впиваются в его торс, прижимая его ближе.

Я поцеловала его первая. Мягкий привкус чужой крови всё ещё ощущался на его губах, но я проигнорировала это.

Он обожал это. Иногда мне казалось, что он специально доводил меня до этого момента — до той секунды, когда терпение лопнет, и я сама брошусь на него. Не то чтобы мне это не нравилось... Но Клаус, кажется, получал от этого какое-то извращенное удовольствие.

За полгода путешествий я узнала многое. Не только о мире. Но и о себе. О своем теле. О своих желаниях.

Я резко вцепилась в его волосы, притягивая его губы к своим, и в этот раз поцелуй был неистовым, голодным.

Рывок — и я ощутила спиной мягкий матрас нашей новой кровати, которую мы купили сегодня утром. Старая действительно была слишком мала — особенно когда Клаус забывал о контроле и давал волю своей... страсти.

Он нависал надо мной, целуя — нет, не целуя, а забирая. Губы жадные, зубы чуть острее, чем нужно, словно боялся, что я исчезну, если не вцепится. Его пальцы уже стянули с меня майку с ловкостью фокусника, который знает каждый сантиметр моего тела лучше, чем я сама.

Я зажмурилась, чувствуя, как по коже пробегают мурашки от его прикосновений. Он всегда умел касаться так, что у меня перехватывало дыхание. Или, может, дело было не в том, как он касался, а в том, что меня касался именно он?

Одной рукой он поддерживал мою шею, другой уже расстёгивал проклятую застёжку на бюстгалтере. Когда ткань наконец уступила, он отстранился на мгновение, чтобы оценить вид. В его взгляде читалось нечто большее, чем просто вожделение — было там и благоговение, и какая-то древняя, дикая нежность, которую он так тщательно скрывал от всего мира.

Он всегда смотрел на меня именно так — будто я была чем-то бесценным, самым драгоценным, что довелось ему встретить за всё тысячелетие.

— Ты прекрасна, — прошептал он, и в его голосе звучала та самая нотка, которая заставляла мой пульс бешено колотиться. Не комплимент опытного соблазнителя, а что-то более настоящее, почти удивлённое, будто он и правда видел меня впервые.

Я чувствовала, как под его пальцами моя кожа мгновенно вспыхивает, как внутри клокочет желание — радостно рассмеяться и заплакать одновременно. Тело само тянулось к нему, забыв всякую логику. И я полностью растворилась в ощущениях между нами.

***

— Проснись и пой! — голос Ребекки ворвался в комнату, как утренний гром.

Я недовольно застонала, вжимаясь в подушку, словно пытаясь провалиться сквозь неё. Слишком рано. Слишком ярко. Слишком громко.

— Фел, если ты не встанешь, я буду орать здесь до тех пор, пока не сбегутся все соседи!

Гнев в её голосе заставила меня резко открыть глаза. Пространство вокруг было пустым — Клауса рядом не было. Лишь смятые простыни на его половине кровати напоминали о том, что он действительно был здесь, а не растворился как плод моего больного воображения. Опять встал раньше. Опять решил, что мне нужно «немного поспать».

Но стоило мне подумать о нём, как он материализовался в дверном проёме, его губы растянулись в той самой ухмылке, которая всегда означала: «Я всё предусмотрел».

— Я уже познакомил Ребекку с местной фауной, — сказал он, лениво облокотившись о косяк. — Решили, что тебе не помешает ещё часок.

— И кто в этом виноват, Ник? — донеслось из гостиной. Голос Ребекки звучал так, будто она намеренно говорила громче, чем нужно. — Ты же её каждую ночь выматываешь, бедняжке просто не хватает сил на утро!

Я закатила глаза. Да уж, звукоизоляция здесь — просто издевательство. Но эта квартира была временным убежищем, купленной на мое имя — не для роскоши, а чтобы хоть как-то отгородиться от вампирской братии этого города.

Клаус лишь усмехнулся в ответ на слова сестры, но в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти гордое.

Ну что ж, в её словах была доля правды. Не каждую ночь, конечно, но... достаточно часто.

Он подошёл ко мне, его руки скользнули под моё тело с привычной лёгкостью, и в следующий момент я уже завизжала, оказавшись в воздухе.

— Ты же знаешь, что я могу ходить сама! — фыркнула я, но всё же обвила его шею руками, устраиваясь поудобнее.

— Но так быстрее, — прошептал он мне в волосы, и от его дыхания по спине пробежали мурашки.

Мы вышли в коридор, и я увидела Ребекку, стоящую на пороге с видом полковника, готового объявить военное положение.

— Бекка... можешь войти, — пробормотала я, чувствуя, как веки снова тяжелеют.

— Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. Или гибрид, — язвительно заметила она.

Клаус рассмеялся, а я лишь фыркнула.

Да будут прокляты все жаворонки этого мира! Особенно те, что успевали жить, пока мы, совы, ещё нежились в постели.

Клаус, будто почувствовав мои мысли, прижал меня чуть крепче.

— Не волнуйся, огонек, — прошептал он так, чтобы слышала только я. — Ещё успеешь всех ненавидеть после кофе.

И чёрт побери, он был прав. Как всегда.

Ребекка усмехнулась, медленно переступая через порог, будто проверяя, действительно ли невидимый барьер пропустит её внутрь. Её взгляд скользнул по стенам, оценивающе и чуть насмешливо.

Я снова закатила глаза и тут же ощутила мягкую поверхность дивана, когда Клаус бережно усадил меня. Его пальцы на мгновение задержались на моей талии — привычный жест, одновременно защитный и собственнический.

— Я даже не буду спрашивать, как вы провели свой отдых. И так понятно, что великолепно, — фыркнула Ребекка, окидывая квартиру критичным взглядом. — Маловато.

— Для нас троих — самый раз, — игриво парировал Клаус, и в тот же момент, словно в подтверждение его слов, с террассы в гостиную вальяжно вошёл Ник — мой рыжий кот.

Да, я не смогла оставить его у родителей. Взяла с собой в это безумное путешествие, и, кажется, он воспринял всё как должное. Ник давно привык к нашим перелётам, к новым местам, к тому, что его хозяева то исчезают на сутки, то вдруг оказываются рядом в самый неожиданный момент. Однажды я даже запаниковала, когда он пропал на несколько часов, но Клаус лишь прислушался — и мы тут же нашли его, мирно сопящим в тени под столом. С тех пор гибрид почему-то стал периодически проверять, где кот — просто чтобы я не волновалась.

— О, мой лохматый друг! Я так по тебе скучала. С тобой мне точно было бы веселее, — Ребекка тут же наклонилась, подхватив Ника на руки, а тот моментально заурчал, как маленький моторчик, уютно свернувшись у неё на груди.

— Утром звонила Кэтрин, — мягко произнёс Клаус, опускаясь рядом со мной на диван. Я тут же пристроилась, положив голову ему на плечо. Его тело было тёплым, устойчивым, как скала в бурном море. — Сказал, что ты спишь, и лучше тебя не тревожить. Но, кажется, можно ждать гостей.

— Кстати, Кол тоже сказал, что скоро наведается, — добавила Ребекка, устраиваясь в кресло напротив. В её глазах читалось затаённое веселье. — Он пытался дозвониться, но вы, кажется, были... слишком заняты.

— Только не говорите, что и Финн с Сейдж скоро появятся на пороге, — пробурчала я, окидывая взглядом комнату. — Квартира слишком мала для всех нас.

— Значит, придётся ускорить ремонт в доме, — спокойно заметил Клаус, и в его голосе не было ни тени раздражения.

Год.

Вампиры, которые могли столетиями не видеть друг друга, сорвались всего за полгода. Соскучились. Затосковали. Потребовали присутствия.

Я тихо фыркнула, но в глубине души что-то ёкнуло — странное, тёплое.

Кажется, ответ был ясен уже всем.

***

Последний месяц наш дом, в который мы переехали, можно было описать одним словом — Дурдом.

После возвращения Кола, а также Кэтрин и Элайджи (которые, кстати, притащили с собой ещё одного члена семьи — Надю, неожиданно найденную дочь Кэтрин), мы жили вполне спокойно. Ну, как спокойно... Если не считать ведьм, которые вдруг начали преследовать Клауса с истеричными заявлениями, что он «создаст нечто настолько ужасающее, что это истребит их как вид».

Что они имели в виду — никто так и не понял. Но после того, как Клаус, слегка забрызганный кровью парочки особенно навязчивых экземпляров, вернулся и с порога заявил, что теперь разберётся с этим вопросом раз и навсегда, мы все поняли — дело действительно серьёзное.

Марсель, конечно, был не в восторге от того, что наши "семейные разборки" перекинулись на его город. Когда я застала его с Клаусом на пороге нашего дома — оба в крови, с одинаково раздражёнными лицами — он лишь тяжело вздохнул:

— Ты хоть представляешь, сколько мне теперь разгребать из-за этих трупов?

Клаус, не моргнув глазом, вытер окровавленные пальцы о платок:

— Считай это вкладом в очищение города от нежелательных... элементов.

— Очищение? — Марсель закатил глаза. — У тебя своеобразное представление о дипломатии, Клаус.

Но, как ни странно, после этого они договорились. Если «договориться» можно назвать тот момент, когда два упрямых вампира стоят друг напротив друга, обмениваясь взглядами, в которых читается: «Я тебя терплю только потому, что иначе будет ещё больше мороки».

С тех пор Клаус периодически исчезал — то с Колом, то с Кэтрин, то с Элайджей — и возвращался с таким выражением лица, будто ещё немного, и он сожжёт весь город просто для очистки совести.

Однажды я спросила:

— И что, ведьмы всё ещё верят, что ты собираешься их уничтожить?

Он усмехнулся, обнимая меня за талию:

— О, теперь они верят, что я могу.

И в этом была вся суть. Зачем тратить силы на войну, если можно просто заставить их бояться?

Хотя, если честно, иногда мне казалось, что эти ведьмы и сами не до конца понимали, что именно они увидели в своих пророчествах. Но раз уж они решили, что Клаус — их апокалипсис, кто он такой, чтобы их разочаровывать?

А Марсель... Марсель просто втайне радовался, что пока Клаус занят ведьмами, он не пытается перекроить карту Нового Орлеана под себя.

Временное перемирие. Хрупкое, нервное, но работающее. Пока что.

А потом — как снег на голову — без предупреждения явились Сейдж и Финн.

Вот это было зрелище.

Марсель, король Нового Орлеана, с напряженной улыбкой наблюдал, как стая первородных неформально оккупирует его город. Ну, «оккупирует» — это если сгущать краски. Хотя, судя по хищным полуулыбкам Клауса и Кола, искушение определенно существовало.

Все знали: если Майклсоны захотят — Марсель станет разве что временным неудобством.

С Надей мы нашли общий язык почти сразу. Девушка оказалась удивительно проницательной — в ее глазах читался тот особый огонь, который бывает только у тех, кто слишком рано узнал, что мир жесток.

— Так ты и есть та самая Фелисити, — сказала она при нашей первой встрече. Ее взгляд скользил по мне, изучающий, но без враждебности. — Та, что вытащила мою мать из тьмы, когда она уже почти смирилась с тем, что заслуживает в ней остаться.

Я замерла, неожиданно ощутив ком в горле. Кэтрин... рассказывала обо мне?

— Она говорила, что ты видела ее настоящую — всю, до самого дна, — продолжила Надя, — И вместо того чтобы отвернуться... протянула руку.

В тот момент я впервые за долгое время ощутила нечто вроде стыда. Ведь да — я помогла Кэтрин. Но я не сделала ничего особенного.

— Ты много для нее значишь, — сказала тогда Надя, а я почувствовала, как неловкость смешивается с неожиданной теплотой.

Позже, когда мы остались с Кэтрин наедине, я скрестила руки на груди:

— Так, значит, о твоих... чувствах, — я чуть не фыркнула, понимая всю странность ситуации, — я должна узнавать от твоей дочери?

Кэтрин, обычно такая уверенная, сделала то, что я видела у нее крайне редко — слегка смутилась. Ее пальцы нервно постучали по бокалу.

— Я не думала, что это нужно озвучивать, — она пожала плечами, но не смогла удержаться от едва заметной улыбки. — Ты и так знала.

Возможно, так оно и было. Но почему-то услышать это вслух... значило больше, чем я готова была признать.

После этого в нашем доме воцарилось относительное спокойствие.

Ну, настолько "спокойствие", насколько это вообще возможно, когда в одном доме живут первородные вампиры, две вампирши, гибрид и одна совершенно неожиданная дочь Кэтрин, которая, кажется, уже успела освоиться в этом безумии.

А потом Кол — вечно загадочный, вечно ходящий по краю между гениальностью и безумием — вдруг решил проявить интерес.

Не просто интерес. Провокационный.

Он неделю кружил вокруг Нади, как тень, изучая её — то с холодным любопытством, то с чем-то, что могло бы сойти за намек на уважение. А потом, в один прекрасный вечер, когда все были заняты своими делами (или делами друг друга, что в нашем случае одно и то же), он задал ей тот самый вопрос.

Что именно он спросил — осталось между ними. Но ответ Нади прозвучал в той самой манере Кэтрин — с лёгким кокетством, игривостью и острой, как лезвие, насмешкой, спрятанной за невинной улыбкой.

И вот тогда всё изменилось.

Их отношения развивались со скоростью пули — настолько стремительно, что я буквально не успевала следить.

Но Кэтрин, кажется, успевала.

Судя по её ядовитым комментариям в адрес Кола, взглядам, способных прожечь дыру в спине, и угрозам, которые звучали почти матерински... Нет-нет, не «почти».

Это был материнский инстинкт — чистой воды.

Защитить своё дитя от гада.

Самое забавное во всей этой ситуации было то, что Кэтрин, конечно, была права.

Кол — гад. Но в нашей семье каждый второй — гад.

Клаус? Гад. Ребекка? Гад в хорошем настроении. Даже я, если разобраться, не без греха.

И пытаться оградить Надю от этого — всё равно что пытаться укрыть её от дождя, когда она уже вся промокла.

Но материнский инстинкт — штука упрямая.

И каждый раз, когда Кол задерживал взгляд на Наде чуть дольше, чем нужно, или наклонялся к ней, чтобы что-то прошептать, Кэтрин взрывалась.

— Если ты думаешь, что я позволю тебе играть в свои игры с моей дочерью, ты сильно ошибаешься.

Кол лишь улыбался в ответ.

— Кэтрин, дорогая, если бы я играл, ты бы об этом даже не узнала.

И это... Это звучало слишком правдиво, чтобы просто отмахнуться.

Так или иначе, новая глава в нашей жизни началась.

И если раньше наш дом напоминал сумасшедший цирк, то теперь в нём добавился ещё один номер — Кол против Кэтрин, с Надей в роли главного приза.

А я? Я просто наблюдала. Потому что, честно говоря, это было чертовски интересно.

И кто знает — может, в конце концов, Кол действительно встретил свою половинку. А Кэтрин... Ну что ж, пусть попробует его остановить. Удачи ей.

***

Казалось, наш дом уже достиг максимального уровня абсурда. А нет — судьба решила подкинуть еще пару сюжетных поворотов.

Сначала неожиданно приехали мои родители.

Мама, как всегда, вошла с видом человека, который «просто заглянул на пять минут», хотя по количеству чемоданов было ясно — они собирались задержаться как минимум на месяц. Папа же просто стоял сзади, улыбаясь своей тихой, всепонимающей улыбкой, будто говорил: «Да, дорогая, я снова не смог удержать твою маму».

А потом, буквально вечером того же дня, на пороге появился Марсель. И не один.

Рядом с ним стояла хрупкая девушка лет шестнадцати — Давина. Та самая, которую ведьмы так отчаянно искали. Его «секретное оружие», его козырная карта. Он много говорил о своём секретном оружии против ведьм Клаусу, но никогда не вдавался в подробности. И вдруг — хоп! — привёл её сюда, прямиком в логово древних вампиров.

И теперь он доверил ее нам. Точнее — мне. Потому что, судя по тому, как он смотрел именно на меня, а не на первородных, именно ко мне у него было больше доверия.

— Ты же понимаешь, что ведьмы ее убьют, если найдут? — тихо сказал он, и в его глазах читалось что-то, что я раньше у него не замечала. Беспокойство.

Я кивнула. Да, понимала.

Мы быстро посовещались (если, конечно, можно назвать совещанием момент, когда Клаус хмуро буркнул «Пусть остается», а Кол добавил «Интересно, что она умеет»). Решение было принято.

А потом в дело вступила мама.

Ей было совершенно все равно, кто эта девочка — ведьма, вампир, оборотень или вообще оживший зомби.

— Бедняжка! — воскликнула она, тут же хватая Давину за руку и уводя в сторону. — Посмотри на эти вещи! Ты же в них как мешок!

Давина, которая, видимо, ожидала чего угодно — допросов, подозрений, угроз — но точно не материнской заботы, растерянно моргала.

— Я... я нормально выгляжу...

— Нормально?! — мама аж всплеснула руками. — Дорогая, «нормально» — это не про гардероб! Это про выживание! А мы тут живем!

И понеслось.

Через час Давина уже была: переодета (мама нашла у нее «ужасный дешевый трикотаж» и немедленно заменила его на что-то «приличное»), накормлена (несмотря на заверения, что она не голодна, мама всё равно впихнула в неё тарелку супа) и пребывала в лёгком шоке.

Марсель наблюдал за этим с смесью удивления и облегчения.

— Ну что, король Нового Орлеана, — я подошла к нему, скрестив руки. — Ты доволен?

Он усмехнулся.

— Знаешь, я думал, тут будет больше... крови и скандалов.

— О, не волнуйся, — я кивнула в сторону Клауса и Кола, которые уже обсуждали что-то с тем видом, который обычно предвещал проблемы. — Скандалы еще будут.

И вот, сейчас мы с Колом... А почему именно с Колом? Потому что Кэтрин, со свойственной ей элегантной прямотой, бросила: «Засунь его куда-нибудь» — и буквально впихнула его мне в руки, прежде чем исчезнуть.

Мы отправились за покупками. За самыми обычными, человеческими, скучными покупками. Но даже в этом была своя прелесть — какое-то подобие нормальности, которого мне так не хватало.

Кол, впрочем, не выглядел счастливым. Он косился на прохожих, его пальцы нервно сжимали край моего рукава, будто он боялся, что его или меня утащат в первый же тёмный переулок. «Ты не обязан идти со мной», — хотела я сказать, но что-то в его напряжённой позе заставило меня промолчать. Может, он и вправду думал о чём-то важном — и я не хотела ему мешать.

А Клаус... Клаус снова решал «какие-то дела» с Марселем. Я уже всерьёз начала подозревать, что это не просто переговоры, а часть какого-то грандиозного, коварного плана по захвату Нового Орлеана. В конце концов, я не выдержала и спросила его об этом в лоб.

Он лишь усмехнулся, его глаза сверкнули теми самым опасными искрами, которые всегда заставлял моё сердце биться чаще — не то от страха, не то от волнения.

«А ты готова стать моей королевой?»

Шутка? Угроза? Или что-то большее?

Я замерла, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Его слова висели между нами, слишком многозначные, слишком... настоящие. Он не торопил меня с ответом, но в его взгляде читалось что-то ненасытное — будто он уже видел меня на троне рядом с собой и знал, что рано или поздно это случится.

— Фелисити, — знакомый голос отвлек меня от потока мыслей.

Я обернулась и встретилась взглядом с Марселем. Мы обменялись теплыми улыбками — странно, как за последнее время мы из осторожных союзников превратились почти что в друзей.

В последнее время я все чаще задумывалась о подаче заявления на юридическое отделение. Потому что если у людей есть законы, то почему у сверхъестественных существ их быть не должно? И я говорила не о тех примитивных правилах, которые установил Марсель («победи в кругу, набей всем морды и получи кольцо в подарок»). Нет, я думала о настоящей системе — о правах, обязанностях, равенстве перед законом.

Я уже предложила Марселю пару вариантов развития его «королевства», и, как ни странно, он прислушался. Возможно, потому что взаимовыгодное сотрудничество действительно было лучше, чем вечная грызня за власть.

А вот как остальные сверхъестественные отнесутся к этим законам — это, как сказал Клаус, «уже не наши проблемы».

— А где Клаус? — удивленно спросила я, оглядываясь.

Марсель усмехнулся:

— Вы разминулись. Он сразу после переговоров вернулся домой. Видимо, не знал, что тебя там нет.

Я кивнула. В нашем доме сейчас царил такой хаос, что неудивительно, если никто даже не подумал ему сказать.

Кол фыркнул, а затем ехидно протянул:

— Надеюсь, он не устроит очередной геноцид в поисках тебя.

Я закатила глаза:

— Не было никакого геноцида. Ну, убил он пару вампиров, ну и что? Не так критично, правда, Марсель?

Жерар усмехнулся, явно припоминая тот день, когда застал Клауса среди трупов. Да, у Марселя были строгие правила, но всегда находились идиоты, готовые их нарушить. Особенно если на кону — «всего лишь» человеческая девушка.

С того момента вампиры Нового Орлеана боялись меня. Не потому что я была опасна, а потому что Марсель чётко дал понять:

«Нарушишь правило — умрёшь. Тронешь её — умрёшь от рук Клауса, Марселя и всей первородной семейки. Третьего не дано».

И, надо сказать, это работало. Если и находились бессмертные, готовые пойти против судьбы, то я о них не слышала. Возможно, они умирали раньше, чем успевали сделать шаг.

Страх перед первородными работал куда лучше, чем любая юридическая система.

— Кстати, у нас сегодня грандиозный ужин, — сказала я, замечая, как Кол недовольно скривился. Именно из-за подготовки к этому ужину его и выгнали, а я утащила его с собой за покупками. — Давина хотела тебе позвонить, но полностью увлеклась выпечкой печенья.

— Печенье, кстати, отпад, — вставил Кол, облизываясь. — У Джульетты и Давины хорошо получается.

Это, кстати, была вторая причина, по которой его выставили за дверь. Он съел всё печенье. Всё печенье. Давина чуть не устроила ему скандал, но мама вовремя ее остановила.

Марсель рассмеялся, а затем предложил:

— Ладно, я приду. А пока — за покупками?

Я кивнула, открывая список продуктов на телефоне.

— Идем.

Кол и Марсель двинулись следом.

***

Следующие шесть лет пролетели как один день. Новый Орлеан стал домом, а Марсель и Давина — чем-то большим, чем союзники. Мы учились жить без вечных войн. Ну... или хотя бы пытались.

И вот теперь я стояла перед зеркалом, заворожённо всматриваясь в своё отражение — искала в нём черты той девушки, что когда-то боялась даже слова «вечность». Пальцы нервно скользили по едва заметной округлости живота, будто пытаясь нащупать хоть какой-то знак, подтверждение. Вы там? Вы действительно существуете?

— Милая, срок еще маленький, — мама поправила складки на моем платье, ее теплые пальцы слегка дрожали. — Ты их пока даже не почувствуешь.

Ее голос звучал тепло и заботливо, но в нем слышались нотки волнения.

В зеркале мелькнул взгляд Фреи — острый, пронзительный, слишком понимающий. Она ловко поправляла фату, закрепляя ее с такой тщательностью, будто от этого зависела судьба мира.

Фрея.

Старшая. Забытая. Та, что появилась в нашей жизни, словно призрак из прошлого, разрушив все, что мы знали о семье Майклсонов.

«Я — первый ребенок Майкла и Эстер».

До сих пор помню, как Клаус замер, услышав эти слова. Как Финн побледнел, узнав в ней черты той девочки, которую когда-то называл сестрой. Как Ребекка сжала кулаки, потому что даже после тысячи лет лжи это оказалось для нее ударом.

С момента появления Фреи в нашей жизни всё пошло кувырком.

Тетушка Далия — о существовании которой никто даже не подозревал — оказалась той самой ценой, которую Эстер заплатила за свое благословение. Далия использовала свои силы, чтобы помочь Эстер иметь детей, но взамен потребовала Фрею — ее первенца.

И хотя никто особо не удивился тому, что Эстер отдала своего первенца ради других детей, неприятный осадок всё равно остался.

— Если уж так хотела детей, то должна была защищать их всех, — пробормотала я, глядя на Фрею. — А не бросать старшую дочь на произвол судьбы, думая, что детей ещё будет много.

Фрея пыталась объяснить, что всё было не так однозначно, но я видела ситуацию именно так — и, кажется, этим заслужила одобрительную усмешку Кола и Клауса.

Далия хотела не просто вернуть Фрею. Она требовала большего. Первенца Клауса.

Она претендовала на того, кто мог и не родиться.

Когда эти слова сорвались с ее губ, воздух в комнате словно загустел. Я видела, как Ребекка резко обернулась, как Финн замер, будто его ударили в спину. Сам Клаус стоял неподвижно, но в его глазах — в этих ярких, насмешливых глазах — мелькнуло что-то дикое, первобытное.

Он может иметь детей. Это звучало как абсурд. Как насмешка. Как проклятие.

Я почувствовала, как подкашиваются ноги.

Не то чтобы я не хотела детей от него. Просто... я никогда не думала об этом. Никогда не представляла, что когда-нибудь это станет возможным. А теперь? Теперь я должна была осознать, что во мне может расти его ребенок. Наполовину первородный. Наполовину... мой. И самое страшное — я не знала, готова ли к этому.

Клаус отреагировал с ледяным спокойствием.

— Будут дети — хорошо. Не будут — не страшно.

Он произнес это так, будто обсуждал погоду. Будто это не меняло все.

Но я видела, как его пальцы сжались в кулаки. Как тень пробежала по его лицу. Кажется, одно лишь осознание, что у нас с ним могут быть дети, изменило его картину мира. Он долго смотрел на меня — в этом взгляде читались размышления о том, как этот поворот изменит нашу жизнь.

Но факт оставался фактом — в двадцать пять я стану вампиром.

А значит... этот ребёнок может стать для нас единственным. Или никогда не появиться на свет.

И затем случилось невероятное.

Воскресшая Эстер. Вернувшийся Майкл. Страннее всего было видеть, как он — тот самый кровожадный охотник на вампиров — смотрел на Фрею. В его глазах горело что-то почти... человеческое. Любовь? Раскаяние? Кажется, он искренне любил свою старшую дочь.

Мы победили Далию. Но когда дым рассеялся, не осталось ни торжества, ни примирения.

Майкл снова умер. И все вздохнули с облегчением — мир и правда становился проще без него.

Эстер же... Она ушла по-другому. Истратив последние силы, она стояла перед нами — уже не жестокая ведьма, не безжалостная мать, а... кто?

— Я буду присматривать за вами.

Ее последние слова повисли в воздухе, многозначные и тревожные.

Я до сих пор не понимала — что это было? Угроза? («Я всё ещё слежу за вашими грехами»). Предостережение? («Берегите то, что я не смогла сберечь»). Или...

Или это была её странная, исковерканная, но всё же любовь?

Потому что в последний момент, перед тем как исчезнуть, она посмотрела на нас — на Клауса, на Фрею, на меня — и в её глазах я увидела то, чего никогда не ожидала.

Сожаление. И что-то ещё. Что-то, что напоминало... грусть. Но было уже слишком поздно что-то менять. Как всегда.

Дверь резко распахнулась, прервав мои размышления. В комнату ворвались трое, но мой взгляд сразу же нашел Ребекку.

Моя милая, безумная, непредсказуемая подруга. Теперь — почти сестра. Хотя, если честно, она называла меня сестрой уже давно — с той самой ночи, когда она, напившись рассказала мне о своих чувствах к Марселю.

Но сегодня это станет официальным.

Я наблюдала за ней все эти шесть лет. За ее бесконечными танцами с Марселем — то страстными, то яростными, то нежными, то разрушительными. Их отношения напоминали ураган, где тонули и снова всплывали обрывки фраз:

«Я не могу без тебя» — «Ты душишь меня» — «Вернись» — «Уйди» — «Люблю» — «Ненавижу».

После двадцать третьего расставания (да, я считала) Ребекка наконец сломалась.

Я видела, как она сидела на краю дивана в гостиной в три часа ночи, с красными глазами и пустой бутылкой виски в руках:

— Я не понимаю, чего хочу. Я просто... не понимаю.

Она так долго бежала — от одиночества, от страха, от вечности. Хваталась за любую искру внимания, как утопающий за соломинку. И с Марселем... с Марселем она застряла в этом порочном круге — не могла ни уйти, ни остаться, потому что боялась обоих вариантов.

— Может, тебе просто нужно побыть одной? — предложила я тогда.

Она засмеялась — горько, жестко, почти как Клаус.

— Одной? Я была одна тысячу лет, Фел. Это не помогло.

Но спустя месяц, пять новых ссор и один сломанный дверной косяк в баре, она сдалась.

— Ты права. Мне нужно... разобраться. Во всём.

И они расстались. По-настоящему.

Впервые за все эти годы Ребекка выбрала себя. Не любовь. Не страсть. Не вечную погоню за тем, что, как ей казалось, должно было заполнить пустоту. А просто... себя.

И теперь, глядя, как она влетает в комнату, сверкая глазами и что-то крича о забытых цветах для церемонии, я не могу не улыбнуться. Потому что впервые за всю свою долгую жизнь Ребекка Майклсон выглядит свободной. И, кажется, наконец-то счастливой.

Марсель же, неожиданно, передал власть Клаусу.

До сих пор не понимаю, что именно заставило его сделать это. Гордость? Усталость? Или, может быть, та самая старая преданность, которая, несмотря на все предательства и кровь, все еще теплилась где-то в глубине его души?

Как бы то ни было, Новый Орлеан теперь принадлежал Клаусу.

Элайджа и Марсель стояли рядом с ним — не подчинённые, но и не равные. Что-то вроде советников, правой и левой руки. Хотя, если честно, больше походило на то, что они просто не давали ему сжечь город дотла в особенно плохой день.

А Давина... О, это была отдельная история. После всех войн, проклятий и смертей, Марсель сделал то, чего никто от него не ожидал — он отпустил её.

Моя мама как-то сказала ему:

— Она ещё ребёнок, Марсель. Пусть сначала поймёт, каково это — просто жить.

И, к всеобщему удивлению, он послушался. Давина наконец-то закончила школу. Поступила в институт. Носила дурацкие рюкзаки и жаловалась на экзамены, как обычная девушка.

Но Новый Орлеан всегда зовёт обратно.

Она вернулась — уже не испуганной девочкой, а сильной ведьмой, готовой помочь Марселю управлять магическим сообществом. Осознанно. Добровольно. Иногда я ловила её взгляд среди ведьм на улицах Французского квартала — уверенный, спокойный. Она наконец-то поняла, чего хочет.

— Тетя Фел! — тоненький голосок прозвенел, как колокольчик, прежде чем ко мне подбежал вихрь светлых кудрей и кружевного платьица.

Я обернулась и присела на корточки, чтобы оказаться на уровне этих огромных голубых глаз, которые смотрели на меня с неподдельной серьёзностью.

— Я буду бросать лепестки, — объявила Фелиция, демонстративно сжимая в кулачке горсть розовых лепестков.

Я нежно провела рукой по её голове, но взгляд мой непроизвольно скользнул к Кэтрин, стоявшей в дверях с тем же загадочным полу-улыбкой, что и всегда.

Ах, да. Кэтрин.

Свадьбы в нашей семье стали чем-то вроде ежегодного безумия.

Сначала Сейджи и Финн — тихо, почти незаметно, как и всё, что делал Финн.

Потом Элайджа и Кэтрин — элегантно, изысканно, с налётом старомодного шика, как и полагалось «благородному» первородному.

А затем... Кол и Надя.

Их свадьба прошла в Лас-Вегасе. До сих пор отказываюсь вспоминать детали. И да, мы все теперь в чёрном списке каждого казино на Стрипе.

Но самое неожиданное случилось, когда Кэтрин и Элайджа вернулись из медового месяца... с ребёнком. Трёхлетняя Фелиция — светловолосая, голубоглазая, с хитрой улыбкой, до боли напоминающей её новую мать.

Я сразу поняла намёк. Параллель. Тогда, много лет назад, Элайджа оставил меня. А теперь... теперь он принёс другую маленькую девочку в семью.

Мы никогда не обсуждали, откуда именно она появилась. Потому что в её истории, скорее всего, скрывалось что-то тёмное. Что-то, что напоминало бы нам слишком многое.

Но когда Фелиция обняла меня за шею и доверчиво прижалась щекой к моей, я почувствовала, как что-то сжалось внутри.

— Ты самая красивая тётя на свете, — прошептала она.

И в этот момент всё остальное перестало иметь значение. Потому что теперь она была нашей. Майклсонов. А значит, никто и никогда не посмеет её обидеть.

Как ни странно, малышку полюбили все. Без исключения.

Фелиция носилась по дому, как маленький ураган, оставляя за собой следы краски, смеха и какой-то невероятной, тёплой жизни. Она врывалась в мастерскую Клауса, когда он рисовал, забиралась на колени к Финну во время чтения, игралась с Ником — и никто даже не рычал в ответ.

Именно тогда Ребекка задумалась об усыновлении.

И именно тогда я увидела Клауса, осторожно поправляющего бант в волосах Фелиции, и поняла:

«Он был бы хорошим отцом».

Это и стало последней каплей. Когда я наконец сказала «да», Клаус остолбенел.

Он столько раз просил моей руки — всегда с театральным изяществом, с подарками, с благословением моего отца, которое, кстати, получил ещё за три года до этого. И каждый раз я отказывала.

«У нас впереди вечность, Клаус. Зачем торопиться?»

Но в тот день, глядя, как он смеётся (да, смеётся, чёрт возьми) над тем, как Фелиция позже пыталась украсть его кисточки, я поняла.

Я не просто хотела быть его женой.

Я хотела этого — шалостей по утрам, детских рук, вцепившихся в его пальто, его терпения, которого хватало только на одного маленького человека в этом мире.

Я хотела семьи. Настоящей. Не просто двух бессмертных, тянущих вечность друг напротив друга. А чего-то большего.

Когда я сказала ему это, он не произнёс ни слова.

Клаус прижал мою ладонь к губам, и в следующее мгновение холод металла коснулся кожи. Ни свечей, ни музыки — только мы. Даже северное сияние, что когда-то озарило его первое предложение, осталось за стенами этой комнаты.

А на следующее утро всё семейство уже знало.

Потому что Фелиция, конечно же, подслушала и тут же разнесла новость по всему дому. Как всегда.

Потом, спустя месяц, я заметила задержку.

Сначала я наивно думала, что это просто сбой — стресс, бесконечные свадебные хлопоты, бессонные ночи. Но... что-то было не так. Я чувствовала.

Пять тестов. Пять раз по две полоски. И когда осознание накрыло меня, как волна, я не побежала к Клаусу. Нет. Я примчалась к Фрее.

Потому что именно она когда-то сказала: «Рано или поздно это случится. Будь готова».

Фрея не удивилась. Она лишь положила ладони на мой живот, закрыла глаза — и улыбнулась.

— Две, — прошептала она. — Я чувствую две жизни.

Мир перевернулся.

Неужели осознание того, что я хочу этого, действительно так подействовало?

Или мы с Клаусом просто... немного перестарались тогда? Да, сильно перестарались.

Я рассказала маме первой. Потому что не могла скрыть от нее такое. Потому что она поняла бы всё без слов — стоило ей лишь взглянуть на меня.

И вот спустя еще месяц я стою у зеркала, придирчиво разглядывая едва заметные изменения в своем отражении, в то время как женская половина семьи суетится вокруг меня.

— Если бы твой отец не сдерживал Клауса, он бы уже вломился сюда, плюя на все традиции, — Кэтрин закатила глаза, поправляя складки моего платья с непривычной для неё нежностью.

Ребекка фыркнула, подтверждая её слова:

— Ник, кажется, так нервничал только тысячу лет назад.

Фрея, не поднимая головы от закрепления последних шпилек в моих волосах, тихо добавила:

— Это всё-таки день, который он запомнит на всю жизнь.

Точно запомнит.

Потому что после церемонии я собиралась сказать ему то, что перевернёт наш мир с ног на голову.

Два наследника. Две жизни. Это событие войдёт не только в нашу историю, но и в хроники всего сверхъестественного мира.

***

Зал замер, когда Кол, с невозмутимым видом архивариуса, собирающегося зачитать смертный приговор, развернул пергамент и начал:

— Готова ли ты, Фелисити-Одри Паркер, наконец стать женой моего братца, выносить его несносный характер, терпеть все его выходки целую вечно...

— Кол! — тихо прошипел Клаус, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на смех.

Я хихикнула, наблюдая, как остальные гости — от Ребекки до Финна — покатываются со смеху.

Совершенно неожиданно для всех, Кол решил лично провести нашу церемонию. Не знаю, что его на это подвигло — то ли желание насолить брату, то ли искренний порыв. Но он добился разрешения, написал речь и теперь стоял перед нами, размахивая бумажкой, как настоящий священник.

И Кол, конечно, специально вел церемонию так, будто это не свадьба, а испытание на прочность. И, надо признать, у него это превосходно получалось.

— Готова ли ты терпеть его целую вечность, малышка Фел? — снова обратился он ко мне, подмигнув.

Я задержала взгляд на Клаусе. О Боже, он реально нервничает. Его пальцы сжимали мои так крепко, будто он всё ещё боялся, что я передумаю в последний момент и сбегу.

— Готова, — кивнула я, и его хватка ослабла ровно настолько, чтобы я могла почувствовать, как он выдохнул.

Кол, довольный, развернулся к брату:

— А готов ли ты, Никлаус Майклсон, взять в жены нашу милую, сострадательную, терпеливую, красивую...

Он намеренно затянул паузу, явно наслаждаясь моментом.

— И, конечно же, безумно храбрую (раз согласилась на тебя), женщину? — добавила Ребекка, не выдержав.

Зал снова взорвался смехом.

— Кол... — мягко остановила я его, но сама еле сдерживала улыбку.

Он кивнул и, наконец, закончил:

— И оберегать её вечность, защищая от своих многочисленных врагов?

— Готов, — ответил Клаус, но тут же не сдержался — его губы дрогнули в усмешке, а взгляд, брошенный в сторону Кола, пообещал грядущую расплату.

Кажется, завтра Колу крепко влетит.

— Властью, данной мне, я объявляю вас мужем и женой! — торжественно провозгласил Кол. — Муж может поцело...

Но договорить Колу не дали.

Клаус стремительно сократил расстояние между нами, его руки впились в мою талию, а губы накрыли мои с такой страстью, что у меня перехватило дыхание. Я не раздумывала ни секунды — пальцы вцепились в его плечи, притягивая ближе, пока вокруг звучали одобрительные возгласы и смех гостей.

Когда мы наконец разъединились, Кол, стоявший в двух шагах с довольной ухмылкой, громко провозгласил:

— Ну что, Майклсоны, кажется, у нас появилась новая традиция — прерывать оратора страстными поцелуями!

Ребекка фыркнула, крикнув в ответ:

— Только если оратор — ты, Кол!

Клаус же не отпускал моих рук, его пальцы переплелись с моими в немом обещании. В глазах — та самая смесь нежности и одержимости, которая когда-то пугала... а теперь стала частью меня.

— Поздравляю, огонек, — прошептал он так тихо, что только я могла услышать. — Теперь ты официально в ловушке.

Я приподняла подбородок, бросая ему вызов:

— Это ты в ловушке, гибрид. И знаешь что?

Его брови поползли вверх, но прежде чем он успел что-то ответить, я встала на цыпочки и прошептала ему на ухо:

— Я беременна.

Клаус замер. А потом... Потом мир вокруг взорвался. Не в буквальном смысле (хотя с Майклсонами никогда нельзя быть уверенным). Но его реакция стоила того:

— Беременна? — голос сорвался на хрип.

Я лишь кивнула, сжимая его руки в ответ.

Кол, не понимая, что происходит, но чувствуя момент, громко хлопнул в ладоши:

— Эй, новобрачные! Хватит секретов! Все хотят шампанского!

Но Клаус уже не слышал ничего. Он смотрел на меня так, будто я только что совершила невозможное.

И, возможно, так оно и было.

А потом... потом начался настоящий праздник. Но это уже совсем другая история.

***

Пятый месяц

Я растянулась на диване, ощущая, как под моей кожей разворачивается настоящее сражение. Два крошечных существа устроили там что-то среднее между боксерским поединком и балетными танцами.

— Опять затеяли свою возню? — прошептала я, невольно улыбаясь этому странному, чудесному ощущению жизни внутри меня.

Ребекка пристроилась рядом, ее пальцы трепетно прильнули к моему животу. В ее глазах — тот самый огонь, который я видела только когда она говорила о чем-то по-настоящему важном.

— Мои драгоценные племянники, — голос ее дрожал от сдерживаемых эмоций, — тетя Ребекка готова к вашему появлению. Я уже купила первую партию погремушек и... ох, вы даже не представляете, как я вас жду.

В ее словах звучала такая нежность, что мне стало ясно — для моей бессмертной подруги эти дети стали чем-то большим, чем просто племянниками. Они были ее шансом на то семейное тепло, которого она лишилась тысячу лет назад.

Когда мы объявили новость, дом буквально взорвался от эмоций. Каждый отреагировал по-своему, раскрывая новые грани своих характеров:

Папа сначала остолбенел, потом разрыдался. Он схватил Клауса в объятия так, что даже первородный закашлялся.

Кол, вечный шутник, сначала застыл с открытым ртом, а затем выдал: «Наконец-то! А то я уже думал, вы недостаточно стараетесь!» Его шутка скрывала настоящую радость — я видела, как дрожали его пальцы, когда он осторожно прикоснулся к моему животу.

Элайджа... Боже, Элайджа просиял так, будто ему вручили Нобелевскую премию. «Настоящее продолжение рода», — произнес он торжественно, и в его голосе звучали те самые нотки, которые обычно появлялись, когда он говорил о семейной чести.

Финн просто молча обнял меня — впервые за все наше знакомство. Его объятия были крепкими, почти отчаянными, будто он хотел передать всю свою невысказанную любовь в этом одном жесте.

Кэтрин рассмеялась, звонко и беззаботно: «Ну вот, теперь у нас будет своя футбольная команда!» Но за шуткой скрывалось что-то теплое, почти материнское — она уже составляла списки необходимых вещей для малышей.

Марсель, Давина, Сейдж и Надя тут же заспорили, кто будет лучшим крёстным. Их спор, полный подколов и шуток, длился уже третий месяц, и, кажется, ни один из них не собирался сдаваться.

Фрея, обычно такая сдержанная, теперь целыми днями изучала защитные заклинания для меня и детей.

А маленькая Фелиция... Она носилась по дому, объявляя всем подряд, что скоро станет «самой лучшей старшей сестрой на свете». Ее детский восторг был настолько искренним, что даже Клаус не мог сдержать улыбки.

Но больше всех изменился он сам. Клаус. Тот самый гибрид, чье имя столетиями наводило ужас, теперь замирал при каждом моем движении, словно я была хрустальной вазой, готовой разбиться от дуновения ветра.

Он всё ещё мог быть безжалостным — я видела холодную ярость в его глазах, когда он говорил о тех, кто осмелился нам угрожать. Но со мной... Со мной он давно снял ту маску, которую носил перед миром. И теперь, когда его пальцы — те самые, что ломали хребты врагам без тени сомнения — дрожали, касаясь моего живота, я понимала: передо мной уже не безжалостный гибрид. А просто мужчина, впервые осознавший, что значит быть отцом.

По вечерам он пристраивался рядом, склонившись над моим округлившимся животом (практически так же часто, как и Ник лежал рядом), и шептал что-то так тихо, что я ни слова не могла разобрать. То ли сказки, то ли обещания — я никогда не спрашивала. А когда взялся мастерить детские кроватки своими руками... Боже. Я наблюдала, как этот "ужасный гибрид" яростно спорил с куском дерева, когда резьба не получалась идеальной. Как он, скрипя зубами, начинал заново после каждой ошибки, будто от этих кроваток действительно зависела судьба мира.

— Ты же можешь просто купить самые дорогие в мире, — как-то пробормотала я, наблюдая, как он в пятый раз переделывает резные узоры.

— Они должны быть сделаны моими руками, — ответил он, не отрываясь от работы. — Чтобы знали, с самого начала...

Он не договорил. Но я поняла. Чтобы наши дети с первого дня знали, как сильно они желанны. Даже если их отец — существо, которое весь мир считает чудовищем.

После всех исследований и анализов я пришла к выводу, что мне в каком-то смысле повезло. В отличие от большинства женщин, меня миновали ужасы токсикоза. Я могла спокойно есть почти всё, что ела раньше, без тех внезапных приступов отвращения к некогда любимым блюдам, о которых так часто рассказывали в родительских форумах.

Но судьба, видимо, решила компенсировать это другими "прелестями" беременности — эмоциональными качелями, от которых даже самый стойкий вампир схватился бы за голову.

Однажды вечером меня прорвало.

— Мне нужна клубника, — заявила я, глядя на Клауса широкими, слегка влажными глазами. — Но не простая. Маленькая, удобная... но чтобы на вкус была как арбуз.

Его брови поползли вверх.

— Огонёк, может, просто купим арбуз? — осторожно предложил он.

Это было ошибкой.

— Нет! — мой голос дрогнул. — Именно клубнику! Арбуз слишком большой, его неудобно держать, а я хочу маленькие кусочки, но чтобы вкус был... — тут мое горло сжалось, и я выдавила. — Ты даже не пытаешься меня понять!

Клаус сначала замер, потом... засмеялся.

И это стало второй ошибкой.

Слезы хлынули рекой.

— Ты меня не любишь! — всхлипнула я. — Если бы любил, ты бы уже бежал искать такую клубнику!

Его смех тут же сменился паникой. Последующие полчаса он провел, пытаясь успокоить меня, заверяя в своей любви и предлагая взамен самые невероятные вещи — от поездки в Японию за экзотическими фруктами до покупки целой плантации клубники.

А потом... потом он пошел к Фрее.

Я узнала об этом, когда услышала взрыв хохота из гостиной. Оказалось, Клаус с совершенно серьезным лицом потребовал от сестры «магически модифицировать клубнику под арбузный вкус».

Фрея, конечно, попыталась. Результат был... своеобразным. Ягоды приобрели странный кислый привкус с легким намеком на арбуз. Когда мне подали это «блюдо», а вся семья наблюдала за моей реакцией с затаенным дыханием...

Я снова расплакалась.

— Это вообще не то! — всхлипнула я, отталкивая тарелку.

Кол, не выдержав, фыркнул. Элайджа поспешно прикрыл рот рукой. Даже Финн отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

Клаус же просто взял меня на руки (игнорируя мои слабые протесты) и унес в спальню, где еще час утешал, шепча что-то о том, что завтра он лично отправится на поиски идеальной ягоды.

Но эмоциональные качели по-прежнему сводили всех с ума: вчера я рыдала из-за «слишком жёлтого солнца», позавчера требовала, чтобы Клаус «немедленно вызвал дождь», а на прошлой неделе устроила сцену, когда не смогла влезть в старые джинсы.

Такова была наша жизнь теперь — смесь слез, смеха и абсолютного, прекрасного безумия. И хотя мои гормоны превратили меня в капризного монстра, я видела в глазах Клауса то самое выражение — смесь обожания, терпения и готовности на все ради этих двух маленьких малышей, растущих внутри меня.

Даже если для этого придется перевернуть весь мир в поисках клубники со вкусом арбуза.

Так или иначе, вскоре, моё состояние стало для семьи открытой книгой.

Мне буквально не давали поднять что-то тяжелее книги или ноутбука. Если я даже намеревалась наклониться за упавшей салфеткой, тут же раздавалось:

— Фелисити, не двигайся! — и кто-то из семьи уже мчался ко мне, словно я собиралась поднять валун.

Девочки — Ребекка, Кэтрин, Надя, Сейдж и Давина — установили жесткий график: каждую неделю спа-день и йога для беременных, будто от этого зависело спасение мира.

— Расслабься, Фел, это для твоего же блага, — говорила Ребекка, укладывая меня на массажный стол, в то время как Давина готовила какую-то маску для кожи.

— А если ты вдруг родишь раньше срока из-за стресса, Клаус убьёт нас всех, — добавляла Кэтрин, смеясь, но в её глазах читалась лёгкая паника.

Контроль стал тотальным.

Но самое забавное? Все Майклсоны вели себя так, будто беременность от гибрида — это что-то из ряда вон.

— Фелисити, ты уверена, что тебе не нужно ещё одно обследование? — Элайджа мог спрашивать это трижды в день, будто боялся, что дети вдруг исчезнут.

— Может, Фрея сделает ещё один защитный амулет? На всякий случай? — Кол, обычно такой беспечный, теперь ходил за мной по пятам, словно боялся, что я споткнусь о воздух.

Фрея, единственная, кто сохранял относительное спокойствие, лишь улыбалась и периодически клала руку на мой живот, прислушиваясь к магии малышей.

— Они будут сильными, — говорила она загадочно. — Ведьмами, колдунами или чем-то совершенно новым... Кто знает?

Мы с Клаусом намеренно не спрашивали подробностей.

— Пусть это будет сюрприз, — сказал он как-то вечером, обнимая меня сзади и целуя в макушку.

И хотя вся семья сходила с ума от любопытства, мы решили оставить интригу. Потому что, в конце концов, неважно, кем они будут. Важно, что они уже любимы.

Шестой месяц

Я полулежала на кровати в нашей новой спальне, а в пальцах сжимала документ от Марселя, который заставлял мою кровь стынуть в жилах. Бумага слегка дрожала в моих руках, когда я подняла взгляд на Клауса.

— Ты видел это? Видел?! — мой голос звучал резко, срываясь на высокой ноте. — Эти ведьмы совсем сбрендили! При чём тут вообще наши дети?!

Клаус, не отрывая ладони от моего живота, лишь усмехнулся — той самой опасной усмешкой, которая всегда означала, что в его голове уже зреет дюжина кровавых планов.

— Ну, это бы объяснило их бредовые пророчества семь лет назад... и то глупое желание меня убить, — произнёс он спокойно, но в его глазах вспыхнул холодный огонь.

Под его пальцами живот вдруг вздрогнул — резкий толчок, будто один из малышей решил приветствовать отца или... выразить своё возмущение.

Я сжала документ так, что бумага смялась.

— Фрея говорила, что они будут ведьмами или колдунами, да. Но при чём тут их слова о том, что «ведьмы исчезнут как вид»? Что это вообще значит?! — мой голос дрогнул от ярости. Если раньше я могла мыслить спокойнее на подобные темы, то сейчас... нет.

В воздухе повисло тяжёлое молчание.

Клаус медленно поднял глаза на меня, и в них читалось то самое — ярость первородного, смешанная с отцовской яростью.

— Может, они имеют в виду то, что произошло вчера утром? — спокойно продолжил Клаус, его пальцы всё так же нежно лежали на моём животе, будто пытаясь успокоить не только меня, но и наших маленьких бунтарей внутри.

Я закатила глаза. Да, вчерашнее утро.

Тот самый инцидент, который едва не отправил нашу кухню в небытие. И если бы не... дети...

Так странно осознавать, что наши ещё нерождённые малыши защитили меня от сборища фанатичных ведьм. Своей силой. Своей огромной, необъяснимой силой.

Я до сих пор не понимала, как они это сделали. Но факт оставался фактом: когда те ведьмы попытались нанести удар, со мной что-то произошло — и ведьмы больше не смогли ничего сделать. Абсолютно ничего... Они просто глупо стояли и хлопали глазами, будто им внезапно перекрыли кислород.

Когда Фрея говорила, что наши дети будут очень сильными... Я явно не ожидала такого.

Из-за взорвавшейся кухни позже (кажется, силы было слишком много) нам пришлось экстренно перебираться в новый дом — тот самый, который Элайджа начал строить три года назад, выкупив землю на окраине Нового Орлеана.

Потому что, честно говоря, особняк Губернатора уже давно стал тесноват для всей нашей безумной семьи.

Да, мы не проводили вместе каждый день.

Кто-то пропадал на месяц — то ли отдыхать от семейных драм, то ли напоминать миру, что первородные всё ещё ходят по этой земле.

Кто-то возвращался с добычей (спасибо, Кэтрин, за антикварный кинжал в гостиной).

А кто-то притаскивал новых «гостей» — то ведьму-беглянку, то оборотня-изгоя (он хотел стать гибридом), то новорожденного вампира, который «ну просто очень просился в банду Нового Орлеона» (спасибо Колу и Наде).

Но всегда — всегда — возвращались. Потому что дом — он и для бессмертных дом.

Поэтому Элайджа и построил этот дом. Больше. Прочнее. Наш.

И сегодня мы официально заселились сюда. С огромной, уже подготовленной детской, которую Клаус велел обставить в первую очередь.

— Что говорят Марсель с Давиной? — устало спросила я, откидываясь на подушки.

Клаус усмехнулся, не отрывая взгляда от моего живота:

— Они с Элайджей разберутся с ведьмами. Не волнуйся. Сначала Марсель вежливо попросит... а если не послушают — тогда за дело возьмёмся мы с братом.

Я помнила, как он "разбирался" с теми, кто напал на меня.

Кровь. Костёр. Крики.

Если дела пойдут так и дальше...

Во имя наших детей ему, возможно, действительно придётся вырезать всех ведьм Нового Орлеана.

Но сейчас... Сейчас он просто улыбался, чувствуя, как малыши пинаются в ответ на его прикосновения.

И в этой улыбке читалось всё. Все обещания мира. Потому что Клаус — пусть с нами он мягок и безобиден, но с теми, кто посмеет тронуть его семью, он никогда не церемонился. Никогда.

Седьмой месяц

Я сидела в кресле, наблюдая за тем, как древнейшие и могущественные вампиры мира... кропотливо осваивали азы ухода за младенцами на куклах.

Зрелище было достойно отдельного эпизода в каком-нибудь сюрреалистичном ситкоме.

Элайджа и Ребекка справились быстрее всех — их движения были отточены, грациозны, будто они веками только этим и занимались. (Хотя, учитывая их возраст, это могло быть правдой.)

Клаус, к моему удивлению, показал неожиданные навыки — аккуратно застегнул крошечные пуговицы, не порвав ткань, и даже умудрился сделать из пелёнки идеальный «конверт».

Финн и Сейдж действовали методично, Надя — с материнской нежностью, Кэтрин — со своей фирменной язвительностью, но удивительно бережно.

Фрея же вообще не пользовалась руками — магией одела, перепеленала и даже убаюкала куклу за три секунды.

Фелиция копошилась дольше всех, но гордо продемонстрировала результат:

— Я сделала!

Пелёнка торчала в стороны, подгузник надет задом наперёд, но... сойдёт.

Элайджа мягко улыбнулся и подхватил её на руки.

— Ты будешь прекрасной сестрой, милая, — ласково сказала Кэтрин, поправляя «пелёнки».

А потом все взгляды устремились на Кола.

Тот умудрился... оторвать кукле голову.

— Кол, — Ребекка закатила глаза, — тебе не надо душить младенца, чтобы уложить его спать!

— Это вышло случайно! — огрызнулся он, разглядывая отделённую конечность.

Я вздохнула, сдерживая смех:

— Кол, это не соревнование. Попробуй ещё раз... медленно.

Он скривился, но послушно взял новую куклу.

Кто бы мог подумать, что за каких-то восемь лет жизнь бессмертных хищников изменится так... по-человечески?

Слёзы снова накатили на глаза. (Чёртовы гормоны!)

Раньше я не плакала годами. Теперь — из-за всего подряд: из-за того, как Клаус нежно целует мой живот перед сном; из-за Фелиции, которая гордо демонстрирует свои «успехи» в уходе за «братиком»; даже из-за Кола, который в сотый раз ломает куклу, но упорно продолжает пытаться.

Клаус заметил мои слёзы, мгновенно оказавшись рядом:

— Опять «слишком жёлтое солнце»?

Я фыркнула, вытирая щёки:

— Нет. Просто...

Просто я счастлива.

Восьмой месяц

Мои ноги превратились в две неузнаваемые глыбы, которые я с трудом переставляла. Спина болела так, будто кто-то вставил в позвоночник раскалённый прут. А живот... Боже, живот уже казался мне отдельным существом, которое решило прикрепиться ко мне навсегда, как паразит из какого-нибудь фильма ужасов.

— А мы точно уверены, что там их всего двое? — я пыхтела, пытаясь перевернуться на бок, но безуспешно. — Мне кажется, мы где-то просчитались. Их там как минимум пятеро. И все с ногами.

Клаус, сидящий рядом на краю кровати, лишь усмехнулся. Его пальцы осторожно надавили на мой живот, и тут же последовал ответный удар — сильный, резкий, будто один из малышей решил поучаствовать в разговоре.

— Нет, только двое, — он провёл ладонью по округлости, и в его глазах вспыхнуло что-то тёплое, почти умиротворённое. — Но они определённо унаследовали твой характер.

— Мой?! — я фыркнула, пытаясь приподняться, но тут же застонала и сдалась. — Это твои гены превратили их в этих маленьких монстров! Они пинаются, как будто тренируются для чемпионата по боксу!

Он рассмеялся, низкий, бархатный смех, который всегда заставлял мурашки пробегать по коже.

— Ты права, — согласился он, наклоняясь, чтобы поцеловать мой лоб. — Они будут сильными.

Сильными. Это слово звучало в нашем доме всё чаще.

Фрея шептала его, когда проверяла защитные заклинания вокруг дома.

Элайджа произносил его с гордостью, обсуждая будущее семьи.

Даже Марсель как-то обмолвился, глядя на мой живот с лёгкой опаской: «Чёрт, они точно перевернут этот город с ног на голову».

Но никто не говорил его так, как Клаус.

Сильные.

Не «опасные». Не «непредсказуемые». Просто сильные.

Потому что для него это было хорошо. Потому что в этом мире сила значила выживание. И наши дети будут жить.

Девятый месяц

Бессонница. Она пришла ко мне вместе с восьмым месяцем и решила остаться.

Каждую ночь я ворочалась, не в силах найти удобное положение. Каждую ночь Клаус лежал рядом, его рука на моём животе, будто пытаясь успокоить не только меня, но и наших маленьких бунтарей внутри.

— Они сегодня особенно активны, — прошептала я как-то глубокой ночью, когда луна заглядывала в окно, окрашивая комнату в серебристый свет.

Клаус не спал. Он почти не спал последние недели — будто боялся пропустить что-то важное.

— Они чувствуют тебя, — ответил он тихо. Его пальцы слегка сжали мой бок, и один из малышей тут же ответил толчком. — Они знают, что скоро встретятся с нами.

Я закрыла глаза, вдруг ощутив странный ком в горле.

Скоро. Совсем скоро. И я... Я боялась. Не родов — чёрт, после всего, что мы прошли, боль казалась ерундой.

Я боялась не справиться. Боялась, что не смогу быть той матерью, которой они заслуживают.

— Клаус... — мои пальцы сжали его руку. — А если я...

Он перевернулся, оказавшись надо мной, его глаза — яркие, бесконечные — смотрели прямо в мои.

— Ты уже идеальная мать, — сказал он твёрдо. — Потому что ты боишься. Потому что ты переживаешь. Потому что ты готова убить за них.

Его губы коснулись моих — лёгкий, почти невесомый поцелуй.

— А это, — он отстранился, и в его глазах горело что-то дикое, первобытное, — это всё, что им нужно.

Последние дни. Дом превратился в крепость.

Фрея наложила столько защитных заклятий, что воздух буквально звенел от магии. Элайджа лично проверил каждого врача, которого Марсель рекомендовал для меня. Давина, Кэтрин и Сейдж устроили целый склад с зельями и лекарствами — от обезболивающих до тех, что могли остановить кровотечение за секунды.

Кол и Надя патрулировали город, выискивая любые признаки угрозы.

Даже Фелиция, наша маленькая «самая лучшая старшая сестра на свете», теперь, подражая Нику, ходила за мной хвостом, серьёзно таская за собой плюшевого медведя, которого назвала «охранником».

А Клаус... Клаус ждал. Он не говорил об этом, но я видела — в его глазах, в том, как он сжимал кулаки, когда думал, что я не смотрю. Он ждал битвы. Потому что если кто-то посмеет прийти... Если кто-то решится... То он сожжёт весь этот город дотла. И начнёт с ведьм.

А в следующую ночь случилось ОНО.

Я проснулась от резкого удара боли — острой, жгучей, разрывающей пополам.

— Клаус...

Мои пальцы впились в его руку так, что даже гибрид вздрогнул.

Он мгновенно пришёл в себя, глаза вспыхнули жёлтым, тело напряглось, как у хищника, чующего добычу.

— Фелисити?

Я не успела ответить.

Потому что в тот же миг по моим бёдрам хлынуло что-то тёплое. Липкое. Неумолимое.

Вода. Нет. Не просто вода.

— О-о-ох, чёрт... — выдохнула я, осознавая.

Время пришло.

***

Через три часа ада, криков и угроз в адрес всех Майклсонов вплоть до седьмого колена, они появились.

Двое. Совершенные.

Когда Фрея положила мне на грудь первого малыша — мальчика с моими голубыми глазами и озорным взглядом, — я расплакалась. Не от боли, а от странного ощущения, будто в меня ударили молнией.

— Он... настоящий, — прошептала я, касаясь крошечных пальчиков.

Клаус стоял рядом, бледный как смерть. Тысячелетний гибрид, повидавший все ужасы мира, теперь дрожал, как подросток, впервые взявший меч в руки.

— Да, — только и смог выдавить он, когда Ребекка поднесла ему второй кричащий сверток — девочку с его бирюзовыми глазами и светлыми кудряшками.

В комнате повисла тишина. Даже вечно болтливый Кол замер, увидев, как первородный гибрид осторожно, будто держит стеклянную куклу, прижимает к груди крошечную дочь.

Фрея провела руками над детьми, произнося какие-то слова.

— Девочка — сильная ведьма. Мальчик... — она нахмурилась, — в нем есть магия, но она спит.

— Значит, он оборотень? — спросила Ребекка.

— Или гибрид, — кивнула Фрея. — Покажет время.

Мальчик, как будто поняв, что о нем говорят, пнул тетю ногой.

Кол, наблюдавший за этим, фыркнул:

— Ну всё, это мини-Клаус. Только похожий на маму.

Все в комнате рассмеялись, соглашаясь с его словами.

Неделю спустя...

Мы с Клаусом официально стали родителями.

И если честно, это оказалось куда сложнее, чем все наши битвы с ведьмами, Сальваторе и прочей нечистью.

Хенрик, наш мальчик, был удивительно спокойным. Он спал, ел, наблюдал за миром большими задумчивыми глазами — моими глазами. В нем не было ни капли отцовской буйности, только тихая, глубокая сосредоточенность.

А вот Аделин...

Боже, эта девочка уже заявила о себе как настоящая Майклсон. Она пиналась, бурчала, хмурила крошечные бровки и чаще всего орала, выражая миру свое абсолютное недовольство.

Пришлось переложить их в одну кроватку — потому что стоило Хенрику оказаться рядом, как Аделин успокаивалась.

Я знала, что связь между близнецами (двойняшками) особенная, но видеть это вживую...

Это было поразительно.

Через день после родов мои родители сорвались в Новый Орлеан.

Мама — вся в слезах, папа — с той самой гордой улыбкой, которую я видела только в самых важных моментах моей жизни. Они приезжали и во время беременности, между съемками и встречами, но сейчас...

Сейчас было другое. И я по-настоящему радовалась, что они здесь.

Что касается ведьм... Они внезапно прекратили все свои атаки. Как будто кто-то свыше нажал на невидимый тормоз. Может, они наконец поняли, что игра не стоит свеч. А может быть, Элайджа, Кэтрин, Ребекка, Финн и Надя слишком убедительно продемонстрировали, к чему приводит борьба с Майклсонами.

Но мне было не до них.

Потому что сейчас главное в моей жизни лежало в этой комнате — два крошечных существа, вокруг которых теперь вращался весь наш мир.

И когда я смотрела, как Клаус — тот самый Никлаус Майклсон, гибрид, бич всех сверхъестественных существ — осторожно качает на руках нашу дочь, боясь даже дышать слишком громко...

Я понимала — это и есть наша настоящая вечность.

Ник, наш рыжий стражник, который все девять месяцев ревностно охранял мой живот похлеще Клауса (и регулярно получал за это лакомые кусочки), теперь с кошачьим любопытством изучал новых членов семьи. Его морда торчала между прутьев кроватки, зеленые глаза внимательно следили за каждым движением малышей.

И тогда случилось необъяснимое.

Хенрик, как будто увидев его (хотя в его возрасте это было невозможно!), легко стукнул кота по носу.

Тык.

Не больно. Но точно осознанно. Будто говорил: «Я тебя вижу, наблюдатель».

Ник фыркнул, оскорбленно подергал усами, но через секунду уже мяукал, пытаясь привлечь внимание малыша. Видимо, решил, что этот маленький человечек достоин его кошачьего внимания.

Мой отец не смог сдержать улыбки, бережно беря Хенрика на руки. Мама же сразу потянулась к Аделин, и я увидела, как на глазах у нее блестят слезы.

— Они прекрасны, милая, — прошептала она, и в этот момент Аделин цепко схватила бабушку за палец, громко бубня что-то на своем младенческом языке.

— Характер — вылитый Клаус, — фыркнула Кэтрин. — Даже не сомневаюсь, кто тут скоро всем будет заправлять.

Клаус стоял в дверях, и его обычно саркастичная ухмылка сменилась выражением чистой, неподдельной гордости.

— Все, дайте я! — Ребекка буквально выхватила Аделин у мамы, прижимая малышку к себе с неожиданной нежностью.

А Хенрик тем временем перешел к Колу, который ринулся к племяннику первым, опередив всех.

— Ой, он смотрит на меня так, будто уже решил, что я буду лучшим дядей! - ехидно заявил Кол, покачивая малыша на руках.

— Мечтать не вредно, — парировала Кэтрин, метаясь между детьми в явной растерянности — к кому подойти первому.

А я... Я просто молча наблюдала за этим безумием, пока они спорили о том, кто станет лучшим дядей, тётей или крёстным.

А потом я встретилась взглядом с Клаусом.

Он стоял там, наблюдая за всей этой суматохой с выражением человека, который только что разгадал главную тайну мироздания.

Возможно, так и было.

Потому что наша вселенная теперь помещалась в этой комнате — в двух крошечных существах, которые уже перевернули наш мир с ног на голову.

***

Пять лет пролетели слишком быстро.

Слишком быстро для матери, которая берегла каждый день с детьми, как зеницу ока. Каждое их дыхание, каждый смех, каждое неловкое падение — все это было драгоценным, хрупким, как утренний иней, который тает под лучами солнца. Я ловила эти мгновения, словно пыталась удержать в ладонях воду, но время текло сквозь пальцы, неумолимое и безжалостное.

А потом... потом я стала вампиром.

Это случилось через год после рождения близнецов. Я думала, что готова. Думала, что знаю, чего ожидать. Но реальность оказалась иной.

Первое время все казалось каким-то странным.

Звуки обрушивались на меня, как волны во время шторма — громкие, резкие, невыносимые. Дыхание за стеной превращался в оглушительный рёв, биение человеческого сердца — в барабанную дробь, сводящую с ума. Свет резал глаза, будто тысячи игл вонзались в зрачки, и я зажмуривалась, чувствуя, как мир давит на меня со всех сторон.

А голоса... Боже, эти голоса.

Они лезли в голову без спроса, как навязчивые мысли, от которых не убежать. Чужие страхи, чужие желания, чужие тайны — всё смешалось в один нескончаемый гул. Иногда мне казалось, что я схожу с ума.

Но Клаус был рядом.

Он не утешал пустыми словами, не говорил, что «всё пройдёт». Нет. Он сжимал мою руку в своих пальцах и терпеливо объяснял, как фильтровать шум, как отсекать лишнее, как дышать, когда кажется, что воздуха больше нет.

А Кэтрин... Она понимала лучше всех.

В её глазах я видела то же самое смятение, которое когда-то бушевало в ней самой. Она не просто учила меня — она помнила. Помнила этот страх, эту растерянность, эту ярость от того, что тело больше не подчиняется, а разум борется с новыми инстинктами.

— Ты не сломаешься, — говорила она, глядя на меня с той же твёрдостью, с какой когда-то смотрела в зеркало. — Ты сильнее, чем думаешь.

И я верила ей. Потому что иного выхода не было.

Возможно, я была бракованным вампиром.

Или мой самоконтроль оказался крепче, чем у других. Но моя жажда крови... она была терпимой.

Да, иногда во рту пересыхало так, будто я неделями не пила воды. Иногда зубы ныли и чесались, требуя вонзиться в плоть, ощутить тепло, хлыщущее на язык. Иногда запах человеческой крови сводил с ума — сладкий, густой, манящий, как самый изысканный десерт для того, кто месяцами сидел на диете.

Но я не теряла голову.

Я чувствовала этот голод, но он не владел мной. Не превращал в тварь, которая бросается на первого встречного. Я сжимала кулаки, стискивала зубы и переживала это.

Потому что у меня были они. Мои дети. Клаус. Семья. И ради них я готова была выдержать что угодно.

Кол ехидно комментировал, говоря, что я — прирождённый вампир, а Клаус и все остальные Майклсоны гордо смотрели на меня, будто я была их личным достижением. Что ж, я и сама всегда знала, что не промах. Но в их глазах читалось нечто большее — признание. Я стала частью этой безумной, жестокой, но бесконечно преданной семьи, уже не как человек, а как вампир. И пусть Кол подкалывал, но даже в его колкостях сквозило уважение.

Дети росли слишком быстро.

Буквально вчера я прижимала к груди двух крошечных существ, чьи пальцы цепко хватались за мои, а сегодня они уже носились по дому, оставляя за собой хаос и смех. Время текло, как песок сквозь пальцы, и никакая магия, никакое бессмертие не могли его остановить. Только вчера Аделин делала первые шаги, а сегодня она уже вовсю колдовала, швыряя игрушки в воздух с восторженным визгом.

Аделин и Хенрик. Две противоположности. Два маленьких урагана, перевернувших нашу жизнь с ног на голову.

Аделин была неугомонной. Если в доме вдруг наступала тишина, это значило лишь одно — она задумала что-то очень разрушительное. Однажды она умудрилась подвесить люстру в гостиной к потолку с помощью магии, а в другой раз — случайно подожгла занавески, пытаясь «сделать их красивее». Фрея и Давина пытались научить её контролю, но... Ну, представьте, что будет, если попытаться остановить разъярённого Клауса. Вот примерно так же выглядели все наши попытки утихомирить Аделин.

Хенрик же... Он был спокоен.

Слишком спокоен для ребёнка. Его светлые глаза смотрели на мир с пониманием, будто он уже прожил не одну жизнь. Он редко шалил, редко кричал, но когда его сестра затевала очередной хаос, он лишь вздыхал и пытался её урезонить. А если не получалось — терпеливо помогал нам разгребать последствия.

Хенрик, в отличии от Аделин, открыл свои силы только в трёхлетнем возрасте.

И это было совершенно случайно.

Тихий, спокойный Хенрик, который редко шумел, редко требовал внимания и чаще наблюдал, чем действовал — он просто хотел шоколадный пудинг. Тёплый. Прямо сейчас.

Я как раз разговаривала с Клаусом в гостиной, когда из кухни донёсся странный гул — низкий, вибрирующий, будто сам воздух сжался в ожидании чего-то неотвратимого.

— Что это...? — начала я, но не успела договорить.

Раздался взрыв.

Не оглушительный, не разрушительный, но вполне достаточный, чтобы дверца микроволновки отлетела на другой конец кухни, а внутри осталось лишь подгоревшее месиво, ещё шипящее от напряжения.

А посреди всего этого — стоял Хенрик.

С широко раскрытыми глазами. С пальцами, всё ещё вытянутыми в сторону бывшего прибора. С выражением «Ой» на лице.

Клаус замер на пороге, брови взлетели к волосам. Я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то между гордостью и паникой.

— Ну что ж... — он медленно подошёл к сыну и присел перед ним на корточки. — Похоже, у нас ещё один маленький колдун.

Хенрик посмотрел на него, потом на разрушенную микроволновку, потом снова на Клауса — и вдруг его лицо осветилось самой искренней, восторженной улыбкой.

— Папа, я сделал это!

— Да, сынок, — Клаус тяжело вздохнул, но губы его дрожали от смеха. — Ты определённо сделал это.

А потом в дверях появилась Аделин — и её восхищённый визг разнёсся по всему дому:

— Хенрик, ты взорвал микроволновку?! Это так КРУТО!

И вот так... Вот так началась новая эра в нашей семье.

Их любимые родственники.

Часто в нашем доме раздавался один и тот же вопрос: «Кто же у наших малышей самый любимый — дядя или тётя?»

Аделин определенно обожала Кола.

Конечно. Кого ещё могла выбрать эта маленькая бестия в качестве кумира, как не самого хаотичного и непредсказуемого члена семьи? Он поощрял её шалости, подкидывал ей идеи, а потом с невинным видом наблюдал, как мы все разбираем последствия.

— Она настоящая Майклсон, — говорил он, гордо поднимая подбородок.

Клаус хмурился, но в уголках его губ дрожала улыбка.

А вот звание любимой тёти всё ещё оставалось вакантным. Ребекка, Фрея, Кэтрин и даже Надя отчаянно боролись за этот титул, но Аделин лишь хихикала и не выбирала никого.

Хенрик же не выделял никого. Он любил всех одинаково — тёть, дядь, кузин... Разве что маму и папу — чуть сильнее.

А сейчас... После активного дня с детьми мы с Клаусом наконец остались одни — благополучно спихнув детей на любимых дядь и тёть.

Дождь барабанил по крыше особняка, создавая уютный ритм, под который так приятно было прижиматься к теплому мужскому телу. Клаус лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая — обнимала меня, пальцы лениво водили по моему плечу.

— Ты задумалась, — его голос, низкий и бархатистый, разнесся по спальне.

Я приподнялась на локте, изучая его лицо — все те же резкие черты, бирюзовые глаза, чуть насмешливый изгиб губ. Только теперь в его глазах затаились едва заметные искорки веселья. Наверное, от тех самых моментов, когда Аделин закатывала истерику из-за «неправильного» цвета платья, а Хенрик с невозмутимым видом подливал масла в огонь, тихо замечая: «Сестра, ты кричишь, как сова».

— Просто думаю, как все изменилось, — прошептала я, касаясь пальцами его груди.

Клаус приподнял бровь.

— Иначе говоря, ты скучаешь по тем временам, когда я мог прижать тебя к стене в любом месте дома, не опасаясь, что нас застукают?

Я фыркнула, но тепло разлилось по животу.

— Ты говоришь так, будто это невозможно сейчас.

В его глазах вспыхнул огонь.

Одним движением гибрид перевернул меня на спину, прижав к матрасу. Его губы нашли мое горло, зубы слегка сжали кожу — не кусая, просто намекая.

— Ты уверена, что хочешь проверить? — его шёпот коснулся уха, и по спине побежали мурашки.

Я уже собиралась ответить чем-то дерзким, как...

Тук-тук-тук.

— Мама! Папа! — за дверью раздался звонкий голосок. — Хенрик говорит, что в книгах вампиры не спят, но я видела, как дядя Элайджа закрывал глаза в кресле!

Клаус застонал, уткнувшись лбом в мое плечо.

— Проклятие.

Я рассмеялась, гладя его по спине.

— Ты же сам хотел детей.

— Я хотел наследников, — проворчал он, но уже поднимался, натягивая брошенные на стул штаны. — Не судью в юбке и философа, который разбирает каждое мое слово.

Я прикусила губу, наблюдая, как он идет к двери — все такой же мощный, опасный — и распахивает ее.

Аделин стояла на пороге в своем любимом синем платье (которое обязательно должно быть выстирано к завтрашнему утру, иначе — истерика), с куклой в одной руке и книгой о вампирах — в другой. За ней, как тень, маячил Хенрик — спокойный, с моими глазами и вечной ухмылкой, которая ясно давала понять: «Это не я ее разбудил, это она сама».

— Папа, — серьезно сказала Аделин, — если вампиры не спят, то почему ты лежал с закрытыми глазами?

Клаус взглянул на меня:

— Твоя дочь.

Я просто пожала плечами.

Он провел рукой по лицу, но в уголках губ дрожала улыбка.

— Потому что, солнышко, даже вампирам иногда нужно... закрыть глаза и подумать.

— О чем? — не унималась она.

— О терпении, — первородный гибрид бросил взгляд на потолок, будто взывая к небесам.

Хенрик тихо хихикнул. Аделин надула губки.

— Это глупый ответ.

— А это глупый вопрос, — парировал Клаус, хватая ее за талию и подбрасывая в воздух.

Она завизжала от восторга.

Я наблюдала за ними, чувствуя, как сердце наполняется чем-то теплым и невероятным.

Пять лет.

Пять лет хаоса, смеха, бессонных ночей (да, даже для вампиров — потому что Аделин настоящий энерджайзер), первых слов, первых шагов, первых магических всплесков (спасибо, Фрее, за спасение люстры).

И знаете что?

Я ни о чем не жалею.

Даже когда Клаус, уложив детей, вернулся в спальню с тем самым взглядом и прошептал:

— Теперь, миссис Майклсон... где мы остановились?

Я только улыбнулась в ответ.

Потому что это — наша история.

И она только начинается.

𝐓𝐇𝐄 𝐄𝐍𝐃