Кошмарное откровение

Глава 12

Темнота. Густая, вязкая, как деготь. Она затекает в рот, в уши, в легкие — я тону в ней, но не могу закричать.

Ладонь впивается во что-то острое — нож? Боль пронзает кожу, и по пальцам стекает тёплая кровь.

В воздухе — пепел, гарь, сладковатый запах горелой плоти. Он въедается в ноздри, прилипает к языку. Я пытаюсь откашляться, но тьма заполняет горло.

Чьи-то голоса зовут, стонут, шепчут... а один — мужской, низкий, хриплый — произносит моё имя. Но разве это моё имя?

Карие глаза. Они появляются внезапно — два уголька во мраке. Смотрят. Знают. Ждут.

Перед глазами мелькает что-то яркое — конфета. Кто-то смеётся — это я?

Холод. Ледяной, пронизывающий. Снег под ногами хрустит, как кости. Я смотрю вниз. Снег белый. Нет, красный. Или это мои ноги красные?

Боль пронзает мою спину. Я чувствую запах крови.

Чьи-то руки подхватывают меня. Грубые. Сильные. Я не сопротивляюсь.

Тепло. Слишком тепло. Яркий свет режет глаза.

Холодный пол под щекой. Кто-то хватает за руку — пальцы впиваются в запястье. Я кричу.

Я кричу. Я кричу... Я...

— Фелисити! — слышится чей-то голос, и теплые руки касаются меня. Они обнимают, словно пытаются защитить от чего-то ужасного, но я не чувствую себя в безопасности.

Я резко открываю глаза и вижу золотые проблески, которые мелькают передо мной, как искры в темноте. Вспышка. Она ослепляет, и я инстинктивно закрываю глаза, пытаясь вырваться из чьих-то рук. Я чувствую влагу. Много влаги. Она стекает по моему лицу, как слёзы, но я не знаю, откуда она.

Вокруг меня всё ещё царит хаос. Я слышу крики, которые сливаются в один общий гул, и они становятся всё громче, как будто кто-то зовёт меня издалека. Я пытаюсь сосредоточиться, но страх сжимает моё сердце, и я не могу понять, где я нахожусь.

Я чувствую, как руки сжимают меня крепче, и это тепло становится невыносимым. Я пытаюсь вырваться, но они не отпускают. Я снова открываю глаза, и золотые проблески превращаются в зеленые... Или голубые?

Глаза. Это чьи-то глаза. Не те, карие из сна, а другие — теплые, тревожные, с золотистыми искорками в темноте. Я снова закрываю веки, чувствуя, как грудная клетка резко расширяется под натиском воздуха. Вдох. Выдох. Слишком глубоко, слишком жадно — будто пытаюсь вобрать в себя весь кислород разом, вытеснить остатки дыма из легких.

«Глаза такие знакомые...» — проносится в голове, но мысль ускользает, как вода сквозь пальцы.

— Фелисити? — голос, настоящий, живой, раздается прямо у виска, и теплое дыхание касается кожи.

Чьи-то пальцы — нежные, но уверенные — осторожно отводят мокрые пряди волос от моего лица. Прикосновение вызывает мурашки, заставляя меня наконец полностью открыть глаза.

Я смотрю в странно знакомое лицо, пытаясь понять, где я видела этого мужчину. Его черты резкие и выразительные, а глаза — глубокие и проницательные, как бездонные озера. Я чувствую, как в груди поднимается волна тревоги, и в то же время — странное спокойствие, исходящее от него.

Он не убирает руки с моего лица, а лишь смотрит на меня внимательно, как будто пытается запомнить каждую деталь. Его ладони тёплые и крепкие, и это прикосновение словно оберегает меня от всего, что происходит вокруг.

Дымка рассеивается, и я, встряхнув головой, наконец начинаю понимать. Вокруг меня всё ещё царит неясность, но в этом мгновении всё становится на свои места. Передо мной Клаус Майклсон. Первородный гибрид. Я не могу поверить, что он здесь, рядом со мной. Как я сразу его не узнала? Неужели жар в совокупности с сном так сильно повлияли на мой мозг?

Клаус слегка отстраняется, но его руки всё ещё держат мои плечи — будто я хрупкая фарфоровая кукла, которую вот-вот уронят. Его брови сведены в беспокойной складке, а в обычно насмешливых глазах читается что-то подозрительно похожее на... заботу?

— Ты в порядке? — спрашивает он, и его голос звучит так мягко, что у меня автоматически дёргается рука — проверить, не светит ли за окном второе солнце.

Я застываю, широко раскрыв глаза.

«О господи. Это вообще Клаус?»

Мой взгляд лихорадочно скользит по комнате в поисках святой воды, кола или хотя бы таблички «Шутки и подмены вампиров запрещены». Может, это двойник? Или проклятие? Или я до сих пор сплю?

— Фелисити? — он наклоняется ближе, и я невольно откидываюсь назад.

— Ты... — я осторожно тычу пальцем в его грудь. — Ты настоящий?

Его губы дёргаются.

— В последний раз проверял — да, — в голосе проскальзывает привычная суховатая насмешка, но выражение лица остаётся странно... тёплым.

— Господи... — я медленно моргаю. — Ты реально напугал меня. Ты смотришь на меня таким взглядом, как будто... Сам придумай как, мозги совсем не варят.

Я тяжело вздыхаю, а Клаус закатывает глаза, но уголок его рта предательски поднимается.

— Кстати, — начинаю я с самых гениальных вопросов, — а где мы? И почему я тут? И почему ты тут?

— В гостинице, — невозмутимо отвечает гибрид, убирая руки с моих плеч. — Если ты, конечно, помнишь, что два дня назад ты эффектно рухнула со стула без сознания. Мы тебя, естественно, отвезли в больницу.

— Два дня? — ужаснулась я. — Я что, два дня в отключке была?

— Да, милая, была. — Клаус скрещивает руки на груди, и в его голосе появляется ядовито-весёлый оттенок. — Кэтрин и Элайджа уже начали искать ведьм, чтобы тебя «оживить». Они как-то не поверили врачам, что ты просто... как это было... «переутомилась».

Я прикусываю губу, чтобы не расхохотаться. Ну да, если учесть, что из-за этого чёртова кошмара я спала по три часа в сутки последние два месяца... Вполне логично, что организм в какой-то момент сказал: «Всё, финиш».

«Кошмар... Кошмар...» — прокручиваю в голове, пытаясь собрать обрывки сна воедино.

Точно!

Я резко дёргаюсь, пытаясь вскочить, но мир тут же наклоняется, а тёплые руки снова хватают меня за плечи.

— Ты вообще понимаешь значение слова «переутомилась»? — Клаус прищуривается, будто рассматривает особенно туповатую жертву. — Хоть я и дал тебе свою кровь для ускоренного восстановления, но ты всё равно провела два дня без движения. Может, не стоит сразу устраивать акробатические этюды?

— Спасибо, — бормочу я, отчаянно пытаясь избавиться от звона в ушах. — Но ты так и не объяснил, где мы и почему ты тут сидишь у моей постели, как верный пёс.

— Мы в Чикаго, — отвечает он, помогая мне устроиться поудобнее на краю кровати. Я наконец обращаю внимание на свою "одежду" — огромную чёрную мужскую футболку до колен. Удобненько. — А я здесь потому, что решил избавить Кэтрин и Элайджу от лишних переживаний и отправил их «по делам». Но тебя одну оставлять нельзя, поэтому... Хотя, если честно, — он наклоняется ближе, — я просто не хотел слушать, как Кэтрин три часа кряду рассказывает, что «надо было лучше за тобой следить».

Я фыркаю.

— А футболка твоя, да? — дёргаю край рубашки.

— Нет, это подарок от Элайджи, — парирует он с усмешкой. — Кэтрин перерыла твою сумку и, не найдя ничего "приличного", отправила моего благородного брата в магазин. Сказала взять что-то «лёгкое, но закрытое». И, как видишь, он выбрал идеальный вариант.

Я оглядываю футболку, которая висит на мне, как мешок.

— Удобненько, — заключаю я, пытаясь встать на ноги. Клаус тут же подхватывает меня под локоть, будто я хрустальная ваза, которую вот-вот уронят. — Эй, мне нужен душ. Где он?

Озираюсь по сторонам, пытаясь угадать, какая из четырёх дверей ведёт к заветному спасению.

— А ты точно справишься? — сомнительно спрашивает гибрид, указывая на белую дверь с видом человека, который уже предвидит катастрофу.

— Клаус, я болела, а не разучилась ходить. Конечно, справлюсь, — Делаю шаг и тут же спотыкаюсь о собственные ноги. — ...В теории.

— Гениально, — сухо комментирует он, но всё же отпускает меня. — А я пока позвоню тем двоим и сообщу о твоём "воскрешении". Хотя, если честно, мне уже жаль их прерывать — они, наверное, только начали наслаждаться тишиной.

— Очень смешно, — фыркаю я, ковыляя к сумке с вещами. Нахожу джинсы, футболку (на этот раз женскую, слава богу) и... — О, вот и нижнее бельё!

Клаус делает вид, что внезапно увлёкся изучением узора на обоях.

— Нам нужно будет потом с тобой поговорить, — вдруг говорит он, и в его голосе появляется та самая нотка, от которой по спине пробегает холодок.

— Хорошо, поговорим, — соглашаюсь я, хватая одежду. — Но сначала я человек, а значит, мне нужно сделать три вещи: помыться, поесть и... — Задумываюсь. — Ладно, две вещи. Закажи еду, пожалуйста.

Не дожидаясь ответа, я гордо шествую в сторону ванной, стараясь не шататься.

Дверь ванной закрывается на защёлку с таким облегчением, будто я только что сбежала из западни. Прислоняюсь лбом к прохладному дереву и закрываю глаза.

Кошмар.

Теперь он чёткий.

Карие глаза — Элайджи.

Кровь — моя.

И боль в лопатках.

Я решительно подошла к зеркалу, его поверхность была холодная и чуть запотевшая по краям. В отражении — девушка с темными кругами под глазами и спутанными волосами. Мда. Краше только в гроб кладут. Ладно. Вдох... Пальцы вцепились в подол футболки, и одним резким движением я стянула ее через голову. Выдох.

Воздух коснулся обнаженной кожи, заставив меня слегка вздрогнуть. Тело передо мной было словно карта, испещренная невидимыми чернилами — маленькие царапины, бледные шрамы, следы, о которых никто не спрашивал. Ну ладно, некоторые следы я могла объяснить: вот тут постарался кот (при первой встрече Ник был не очень дружелюбный), а здесь — память о том, как я в двенадцать лет решила, что велосипед и гравитация — понятия совместимые.

Но другие...

Я провела пальцем по тонкой белой линии на ребре. Откуда она? Чуть ниже — едва заметный шрам, будто от ожога. Я не помнила.

И это пугало больше всего.

В детстве меня водили к психологу. Кабинет пах мятными леденцами и чем-то стерильным, как в больнице. Я сидела, сжимая в руках плюшевого мишку (видимо, стандартный "антистресс" для детей, которые не понимают, зачем их сюда притащили), а врач что-то записывала в блокнот.

«Дети, пережившие насилие...»

Голос врача, будто из-под воды. Родители за дверью — мама теребит сумку, папа смотрит в окно.

Но я была там всего два раза. Потом все как-то... затихло. Когда стало ясно, что я не помню, всем стало легче. Никто не копался в моих воспоминаниях, не задавал лишних вопросов. Забыла? И слава богу.

Я с детства знала, что моя спина хранит следы — «ужасные», как шептали родители. Но я никогда не решалась изучить их вблизи, не находила в себе ни страха, ни любопытства. Они просто были частью меня, как родинки или веснушки — неприметные, но неизбежные. В зеркале мои глаза скользили мимо них, будто обходя запретную зону. Зачем вглядываться в то, чему нет объяснения?

Родители... Они вели себя так, будто за моей спиной скрывалось нечто постыдное. В детстве — осторожные прикосновения врачей, шёпот за закрытыми дверями. «Может, просто удалим?» — впервые предложили лет в четырнадцать. Потом — ещё раз. И ещё.

На приемы — платье с высокой спиной. На пляж — купальник с закрытой спиной.

В детстве они боялись. Боялись причинить мне ещё больше боли, навредить попыткой «исправить» то, что, возможно, и не нуждалось в исправлении. «Это твой выбор», — твердили они, когда я подросла.

А потом... Потом и я сама начала бояться.

Потому что эти шрамы — единственная ниточка, связывающая меня с тем, что я забыла. С тем, что кто-то намеренно стёр из моей памяти. Удалить их — значит признать, что та часть моей жизни больше не имеет значения. Что её можно просто вырезать и выбросить.

А если воспоминания всё же вернутся?

Если однажды я проснусь и наконец узнаю, откуда эти шрамы, — что тогда? Буду ли я жалеть, что стерла последние следы правды?

Возможно, когда-нибудь, когда всё прояснится, я действительно решусь их убрать. Но не сейчас.

Попытка развернуться и рассмотреть спину превратилась в нелепый танец: я извивалась перед зеркалом, как пьяная змея — то приседала, то вставала на цыпочки, то пыталась поймать отражение в отражении. Но так и не смогла разглядеть спину как следует — лишь мелкие детали мелькали в зеркале.

Эти шрамы я знала, я их видела. Они были едва заметны на бледной коже, и вглядываться в них не имело смысла. Но я искала один-единственный шрам — тот, что, как подсказывали мне сны, мог остаться на мне.

— Блин — выдохнула я, спотыкаясь о собственные ноги.

Мысль о том, чтобы позвать на помощь Клауса, вызвала приступ истерического смеха. Представляю: «Эй, тысячелетний гибрид, не поможешь мне сфотографировать спину?»

Ладно. Хватит. Нужно просто помыться, привести себя в порядок. Смыть все вопросы вместе с трехдневным слоем городской пыли.

Мыльная пена стекала по телу, смывая остатки сна и страха. Я уже почти поверила, что смогу отложить все эти вопросы на потом, как вдруг...

— Фелисити? — раздался голос Клауса из-за двери. — Если ты там не собираешь выпрыгнуть в окно, то я заказал еду. И кофе тоже.

Я фыркнула.

— А десерт?

— Десерт тоже, — подтвердил он. — Но только если ты выйдешь в ближайшие пять минут.

— Чёрт, — прошептала я, ускоряя темп, — этот гад знает мои слабые места.

В рекордные строки смыв с себя пену, вытершись и одевшись, я быстро выскочила из душа, как будто за мной гнались зомби, и, положив вещи на сумку, подошла к столу.

— Быстро ты, — с ухмылкой произнёс первородный, делая глоток вина. Его глаза, светлые и проницательные, внимательно наблюдали за каждым моим движением.

— Сам меня шантажировал, — парировала я, плюхаясь на стул. Мои волосы, мокрые и непокорные, тут же попытались атаковать: один локон предательски упал на лицо, второй — за шиворот. Я героически заправила их за спину, но было ясно — эта битва проиграна.

— Твои волосы... — начал Клаус, но его нагло перебили два вихра, ворвавшиеся в номер, словно ураган, который не оставляет ничего на своем пути.

— Фелисити! — громко произнесла Кэтрин, быстро поднимая меня и сжимая в своих объятиях.

Все бы ничего, но сжимала вампирша меня слишком сильно. Я хотела уже молить Пирс о пощаде и кричать что-то типа: «Спасите, убивают!», когда кто-то резко выдернул меня из «капкана» и спокойно поставил на пол. Я обернулась и увидела Клауса, который, как ни странно, спас меня от этой нежной, но пугающей хватки.

— Кэтрин, не переусердствуй. Я не хочу задерживаться еще на два дня только из-за того, что ты нечаянно чуть не задушила ее, — прокомментировал Клаус, оправдывая свой порыв, и я заметила, как губы Пирс изогнулись в легкой усмешке.

Я недоуменно взглянула на Клауса, который последовал к своему месту за столом, а потом перевела взгляд на Элайджу. Старший Майкслсон улыбнулся, его лицо было спокойным и уверенным, когда он подошел ко мне.

— Ты в порядке? — заботливо спросил тот, не предпринимая попыток меня обнять или коснуться, что было, пожалуй, самым разумным решением в этой ситуации.

— Да, все хорошо, спасибо. Кстати, куда вы ходили? — решила задать я вопрос, после того, что услышала от гибрида. Т.е. они эти два дня, пока я была в отключке, ничего не делали что ли? А как же та ведьма, как ее там... Лора? Флора? Там точно было что-то на — лор. Они же должны были попросить ее о помощи и продвинуться в поисках.

— Скажем так, — влезла в разговор Кэтрин, разваливаясь на стуле с бокалом вина, — мы помогали одной ведьме. А то никто бесплатно работать не хочет, даже если их просит САМ Клаус Майклсон.

— Справедливо, — кивнула я, садясь обратно на стул. — А где этот... Белкогрыз?

Клаус хмыкнул, но, видимо, решил не комментировать моё трогательное прозвище для его «друга».

— Он разбирается со своими... душевными проблемами, — ответила Кэтрин, делая глоток вина. Элайджа сел рядом, беря бокал с чем-то горячительным, — Когда Стефан узнал, что они с Клаусом были знакомы...

— Вау, вот это испанские страсти! — восхитилась я. Теперь понятно, зачем Клаус тащил Стефана с собой. Наверняка они познакомились в эпоху, когда Стефан был ещё тем психопатом, и гибрид не смог не восхититься его кровожадностью.

Я потянулась за кофейником, но чёрный, как душа Клауса, напиток требовал сливок.

— Держи, — произнес Элайджа, и, словно читая мои мысли, протянул мне сливочник.

— Спасибо, — ответила я, наливая в чашку столько сливок, что кофе обиделся и спрятался на дне.

Раздался лёгкий смешок Клауса.

— А он не сбежит? — уточнила я, помешивая своё "кофе?" (не уверена).

— Не посмеет, — ответил гибрид и отрезал кусок стейка. Стейк днём? Хотя... когда вампиры вообще следили за временем?

Мы приступили к трапезе.

И вот, когда первый голод был утолён (Кэтрин тем временем уже с интересом разглядывала официанта, принёсшего нам очередную бутылку вина, явно оценивая его не только как слугу, но и как потенциальный десерт), я потянулась к эклеру, но встретила пронзительный взгляд Клауса.

— Если ты не забыла (в чём я сильно сомневаюсь), ты обещала мне разговор, — напомнил он тоном человека, который терпеливо ждал, пока я наемся, чтобы начать выносить мозг.

Троица вампиров уставилась на меня с таким напряжённым ожиданием, что воздух в комнате словно сгустился. Клаус откинулся на спинку кресла, его пальцы неторопливо выстукивали ритм по хрустальному бокалу. Элайджа сидел с безупречной осанкой, но его обычно невозмутимые глаза теперь пристально изучали меня. А Кэтрин... она смотрела так, будто пыталась прочесть мои мысли раньше, чем я их озвучу.

— Ладно, — вздохнула я, покусывая губу. — Что, конкретно, тебя интересует? Если я начну рассказывать все подряд, мы тут до утра просидим. А у меня, знаете ли, срок годности короче, чем у молока.

Клаус медленно прищурился, его губы изогнулись в едва заметной усмешке:

— Твой кошмар. Ты не просто кричала — ты звала на помощь. И плакала так, будто тебя пытали. Я не верю, что это был всего лишь сон.

Я резко вдохнула, сжимая кулаки, пока ногти не впились в ладони. Элайджа не шелохнулся, но его пальцы слегка сжали подлокотники кресла. Кэтрин приподняла бровь, её лицо оставалось спокойным, но в глазах вспыхнул опасный блеск.

Время шуток закончилось. Воздух в комнате стал густым, словно пропитанным невысказанными вопросами. Пора раскрывать карты.

Я скрывала эти обрывки воспоминаний, эти кусочки себя, потому что наивно верила: вот-вот всё сложится в голове, и правда всплывёт сама собой. Как пазл, который рано или поздно соберётся без посторонней помощи.

Но сейчас...

Сейчас передо мной сидели три древних вампира, и их интерес ко мне был куда более конкретным, чем простое любопытство.

Как так вышло? Как я ворвалась в их вечность, в их бесконечную игру, и умудрилась усесться им на шею? Или, может, это они влезли в мою жизнь, как незваные гости, которые вдруг решили, что теперь я — их головная боль? Неважно. В любом случае, я оказалась в центре их внимания, и это было одновременно и пугающе, и захватывающе.

Я точно знала одно: спокойной жизни мне больше не видать. Решив связаться с ними, я заранее подписала себе смертный приговор. Возможно, я поплачусь за это. Возможно, мне придется расплачиваться кровью, страхом или чем угодно. Но...

Но мне это почему-то даже нравилось. Возможно, Клаус был прав: у меня нет инстинкта самосохранения. Или, может быть, я просто слишком увлеклась этой игрой, чтобы остановиться.

Кто не рискует, тот не пьёт шампанское, верно?

— Ладно, — произнесла я, вставая со стула с театральной небрежностью, будто собиралась просто поправить прическу, а не устроить импровизированный стриптиз перед тремя древними вампирами. Потом, как ни в чем не бывало, спокойно сняла футболку через голову.

Ну подумаешь, покажу им голый торс. В конце концов, под майкой оставался вполне приличный спортивный топ — не то чтобы я собиралась устраивать полноценное шоу.

«Как будто на пляже все в парандже ходят», — мелькнула у меня ироничная мысль.

Кажется, Клаус и Элайджа хотели возмутиться моему "стриптизу" — я даже успела заметить, как бровь Клауса поползла вверх, а пальцы Элайджи слегка сжали подлокотники стула, — но резко замерли, когда я повернулась к ним спиной.

— Честно говоря, я не знаю, насколько это серьёзно, — проговорила я, пальцы невольно скользя по собственной спине в тщетной попытке нащупать то, что видела лишь мельком. — В зеркале удавалось разглядеть лишь обрывки, фрагменты... Полной картины нет. Но если верить кошмарам... — голос сорвался, — там должно что-то быть. Возможно... след от лезвия.

Их глаза расширились, брови взметнулись вверх, а в воздухе повисло это тягостное молчание — словно они увидели что-то пугающее, что-то, о чем нельзя говорить вслух. Мне даже стало немного неловко, будто я случайно показала то, что нужно было скрывать.

— Черт! — резко выругалась Кэтрин, подходя так близко, что я почувствовала запах ее... шампуня? — Можешь обратно надевать.

«Ну вот, даже вампирша с многовековым стажем не выдержала такого зрелища», — язвительно подумала я, натягивая футболку обратно.

Не знаю, почему, но даже когда я снова надела футболку, Кэтрин не отступила. Она задумчиво смотрела на меня, как будто обнаружила новый вид животного или растения. В её глазах читалось любопытство, смешанное с недоумением, и мне стало не по себе.

— И что там было, что у вас такие лица? — с преувеличенным интересом спросила я, разглядывая всех троих по очереди. — Выглядите так, как будто Клаус сказал, что решил стать монахом.

Элайджа, обычно безупречно контролирующий себя, выглядел потрясённым. Клаус же сжимал бокал так, что стекло треснуло, по его руке стекали капли вина, смешанные с кровью.

Кэтрин неожиданно мягко подтолкнула меня обратно на стул. Её голос прозвучал странно — в нём смешались ярость и что-то ещё... почти человеческое сочувствие.

— Это... твои родители сделали с тобой это? — спросила Кэтрин таким тоном, будто уже мысленно рвала их на куски. Ее глаза горели холодным яростью, а пальцы непроизвольно сжимались в кулаки.

Я нахмурилась, чувствуя, как в горле застревает ком. Почему слова даются так тяжело?

— Я не уверена, но кажется да... родители. Только не те, что меня воспитали, — выдавила я, ощущая странную пустоту в голове. Как будто кто-то вырвал целые страницы из книги моей жизни, хотя на самом деле так и было.

— «Не те, что меня воспитали»? — спокойно уточнил Клаус, вытирая окровавленную руку о салфетку. Хотя его глаза выдавали необычайную сосредоточенность.

— Меня... удочерили, — произнесла я впервые вслух, и эти слова прозвучали странно чужеродно. — Но я совершенно ничего не помню о своем детстве до пяти... шести лет. Ни о шрамах, ни о тех людях. Хотя... — я бросила взгляд на Элайджу, — кажется, единственный, кого я смутно помню — это он. Больше ничего.

— Вот почему ты с таким рвением хочешь узнать правду, - задумчиво проговорила Кэтрин, отступая на шаг, но ее взгляд не отпускал меня.

— Элайджа единственный, кто все знает, - перевела я стрелки на вампира, чувствуя, как нарастает недоумение. Почему всё так усложняют?

— Я не знал, что все настолько... - он запнулся, его обычно безупречное лицо исказила гримаса чего-то между болью и раскаянием. - Не знал...

Интересно. Если он сейчас скажет что-то вроде: "Твои биологические родители были тиранами, а я просто случайно проходил мимо", - поверю ли я этому? Откуда мне знать, правда ли это? Может, он просто попытается успокоить моих внутренних демонов? Нет. Элайджа был прав в одном - мне нужно вспомнить самой.

— Поэтому если мне будут сниться такие кошмары - это нормально. Я просто хочу все вспомнить, - сказала я твердо.

— Это НЕ нормально! - Кэтрин вскочила так резко, что ее стул с грохотом упал. - Элайджа, это совершенно ненормально!! Я думала там что-то... не настолько травмирующее. Да, у многих бывают плохие родители, но это... А ты хочешь ей это вернуть?!

Ого. Похоже, моя спина - это что-то из разряда "лучше не видеть". Я, честно, не ожидала такой реакции. Когда я сама смотрела в зеркало, шрамы казались почти невидимыми — тонкие, бледные линии, будто следы от карандаша, который стерли не до конца. Но видимо, для других это оказалось... слишком.

«Неужели это так заметно?» — подумала я, но так и не решилась спросить. Лучше сделать вид, что ничего не произошло. В конце концов, это всего лишь шрамы. Они уже не болят.

— Так, стоп! - влезла я, озираясь на разъяренную Кэтрин, расстроенного Элайджу и... совершенно спокойного Клауса. - Я хочу это вспомнить. Я сразу сказала Элайдже - что бы там ни было, я должна знать. И он согласился, что я постепенно все выясню. Я не знаю, что вы там увидели, но я ждала этого 11 лет. Это шанс один на миллион.

В комнате повисла тишина. Мой взгляд невольно скользнул к десерту. Уместно ли сейчас начать есть эклер? Или это будет выглядеть странно?

Больше всего меня сейчас волновал Клаус. Это он начал весь этот разговор, а теперь молчит, как рыба. Почему его вообще заинтересовал мой кошмар? Я же не рассказывала ему о снах... Или рассказывала? Черт, все смешалось в голове.

А как Элайджа вообще описал мое прошлое Клаусу, что даже он в таком шоке? Может, в моем детстве нет ничего ужасного? Может, это просто следы от нападения... волка? Тигра?

Я вспомнила свой сон — окровавленный нож в руках. Черт. Неужели я действительно отбивалась от волка ножом на улице зимой? Что за бред! Это звучит как что-то из фантастического фильма. Хотя... Кому я это рассказываю? Здесь же сидят вампир, гибрид и вампир, который когда-то был двойником.

Или...

Кэтрин спросила про моих родителей. Значит, это, очевидно, было сделано человеком, да?

— Я не хочу прерывать ваши мысли, но, Клаус... - не успела я договорить, как стол вместе с едой полетел в стену.

Что. За. Хрень.

Кэтрин мгновенно перенесла меня в другой конец комнаты, прикрыв своим телом. Я ошарашенно уставилась на Клауса, который прижал Элайджу к стене и всадил ему в плечо ножку от стула.

КАКОГО ЧЕРТА?!

Братья что-то обсуждали шепотом (спасибо, Кэтрин, что слышала все, но не поделилась!). А можно погромче, пожалуйста? Не все тут вампиры, и не все обладают суперслухом!

Я отличалась крайне наблюдательностью и проницательностью, да. Но даже я не могла сказать, что взбрело в голову этому гибриду, который, похоже, решил напасть на своего брата?! Может, у них телепатическая связь, и они мысленно послали друг другу на разные стороны света, пока Клаус не взорвался?

— Что, черт возьми, происходит? - прошептала я Кэтрин, чувствуя, как учащается пульс.

— Не волнуйся, у них всегда так, - ответила она, уже расслабляясь, будто наблюдала за обычной семейной ссорой.

Я выдохнула и оглядела комнату. Мой взгляд упал на разбитые тарелки и растерзанный десерт.

НЕЕЕЕЕТ! МОЙ ЭКЛЕР!!!

Вот теперь это действительно трагедия.