- 10 -

Не заметил, в какой момент начал рассказывать Леону как обнаружил в себе силы и почему так долго не мог принять то, что было написано на роду. Принц слушает внимательно, положив подбородок на сцепленные в замок пальцы, водит бровями и периодически вздрагивает – видимо, я рисую очень яркие картинки своей юности, полной призраков, мертвецов и темной магии. 

– Это было невыносимо, – качаю головой и, подливая в опустевший бокал бренди, искоса наблюдаю за реакцией Леонеля. Пусть глаз у него и нет сейчас, знаю, что он поглядывает то на почти опустевшую бутылку, покоящуюся на столе, то на последний ломоть хлеба, приютившийся рядом, и покусывает свои призрачные щеки.

Стараюсь игнорировать поставленные домиком брови и не представлять голодный взгляд, которым принц мысленно пожирает последнее съестное, что осталось в этой погруженной в полумрак комнатушке.

От мысли, что за последние двое суток я съел только кусок свинины в обеденном зале короля и пожевал краюшку хлеба в попытках призвать призрак принца, желудок тут же завыл. От мысли, что эти двое суток начались с момента, как меня втолкнули в купальню и предоставили Айрис, стало еще хуже.

Отделаться от дум о том, что я слишком быстро к замку привык, тяжело – она свербит на подкорке басистым голосом Эвана Могучего, который так беспардонно влез в мое тело, почуяв запах знакомых стен и коридоров. Во мне жажда быть здесь заложена природой и вместе с кровью по венам течет ощущение, что я – пусть и пленник – при дворе на своем месте.

И именно оттуда растут ноги детской мечты стать короне другом, и именно оттуда нарастающая жажда вернуть принца к жизни и встать с ним плечом к плечу: пытаясь от предка отказаться, я, так или иначе, всецело на него похожу.

– Как ты пережил это? – Леонель забавно морщит нос, отводит пустой взгляд от остатков еды.

– Если три попытки утопиться относятся к понятию «пережил», то с трудом, – бормочу, делая жадный глоток бренди. Крепкий, терпкий – от него разгораются щеки и сильнее клонит в сон.

Вспоминаю темноту глубинных вод и привязанный к ноге булыжник, который тянет на дно как не противься. Я не оставлял себе выбора три раза и три раза эти выборы мне предоставлял кто-то другой; я выл побитой собакой, забившись в самый темный угол нашего дома с прохудившейся крышей, пока недовольный отец пытался заставить меня принять то, от чего теперь даже смерть не избавит; я на рынках воровал бутылки с крепленым вином, чтобы легче было уснуть и не видеть снующие вокруг меня тени, тянущие к живому мальчишке руки.

– Ты пытался убить себя? – брови Леона теперь взметаются вверх, замирают там двумя плавными линиями, словно рукой художника выведенными.

Не знаю, стоит ли отвечать честно тому, кто только что выбрался из смерти, но лгать ему не хочу – меня к нему тянет то ли интерес, то ли общее прошлое наших предков, о котором задумываюсь все чаще.

– Да, – отзываюсь. – Смерть казалась искуплением, я кроме нее иного выхода не видел, – пожимаю плечами, бренди гоняю по донышку бутылки, смотрю, как он плещется о ее борта. – Мне было семнадцать, – добавляю, бросая быстрый взгляд на Леона.

– А я в семнадцать ночами забирался в библиотеку дяди и изучал нашу историю, думая, что моя жизнь не сахар, – усмехается тот, в улыбке поджимает губы.

– Историю королевства?

– Не совсем, – он медлит с пояснением. – Нашу историю. Историю некромантов и короны. Пока ты изучал себя, я следил за тобой через страницы книг, выходит... – добавляет Леонель чуть позже и вновь запрокидывает голову.

Его глаза не вижу и ничего в них прочитать не смогу, но он мои видит хорошо. Не знаю, что он может в них рассмотреть. Смятение? Вероятно. Усталость и тоску? Быть может. Страх? Несомненно.

Я и впрямь чертовски сильно боюсь. Гораздо сильнее, нежели, когда увидел призрака впервые или впервые пытался воскресить умершего у меня на руках человека; когда впервые попался королевской страже и скрывался от них в непроходимом лесу почти две луны или когда привел в деревню Лейна «соколов», превративших в резню поимку некроманта.

Да, мне есть что делить с Его Величеством и есть за что ему мстить, но думаю не о мести – о десятках таких, как Лейн, что вынуждены будут потерять семью, дом, пуститься в бега или захлебнуться в реках крови, которые за собой всегда несет война. Война, которая грянет, если я буду тянуть с решением или приму его прямо сейчас, если воскрешу Свет Державы или откажусь от затеи и буду брошен в темницу, если найду заговорщиков и устраню их или не стану вмешиваться.

Война грянет все равно.

– Мервин?

– М? – отзываюсь, возвращаясь в реальность и растрепанные волосы ученика тут же рассеиваются в сознании.

Голова от бренди приятно кружится, а расставленные вытянутые ноги перестают болеть так же, как пробитая осколками ладонь.

– Кто был первым? – Леон спрашивает осторожно, тихо – знает, что это личное, но собственный интерес побороть не может. Он как маленький мальчик, который ответа на свой вопрос боится, но не задать его не может, чтобы с ума не сойти от любопытства. – Кого ты воскресил первым?

– Отца, – отзываюсь севшим голосом и печально усмехаюсь. Воспоминание коротким разрядом молнии бежит по телу, заставляя вздрогнуть. – У меня не вышло, он прожил всего десять часов.

Я об этом никому кроме теней прошлого и приходящих в ночи призраков не рассказывал, а сейчас вдруг отважился рассказать ему – наследнику короны, из-за которой все и произошло.

Отворачиваюсь, стискиваю челюсти. Ни я, ни Леон в ошибках, совершенных предками, не виноваты и злиться на него резона нет, поэтому злюсь на себя прежнего – неопытного, напуганного юнца, который не смог продлить жизнь родному отцу.

В горле першит и мне приходится откашливаться, а Леонель встает с пола и подходит ко мне, садясь на краешек стола. Он тянет свою руку к моей, лежащей на столе, хочет к ней прикоснуться – то ли извиниться, то ли поддержать, – но в дюйме от моей кожи замирает.

Чувствую холод – тот самый, который называют могильным, – пускающий по телу мурашки. Кажется, что запястье вот-вот покроется корочкой льда, а принц все не решается до меня дотронуться, стоит рядом, поджав губы и смотрит на меня отсутствующими глазами так, словно разрешения просит.

Разворачиваю руку, своими кончиками пальцев касаюсь его – они почти неосязаемые, как утренняя дымка, как стелящийся по земле туман, – но этого невесомого прикосновения Леонелю хватает. Поднимаю на него глаза: улыбается.

Улыбается, забыв о том, что хотел мне сказать, забыв, что еще даже не жив до конца. И с этой его улыбкой – сначала осторожной, виноватой – в тесной затхлой комнате, подсвеченной догорающими факелами, становится светло. А мне, между тем, становится еще страшнее.

– Не представляешь, как это здорово, – шепчет принц, попеременно дотрагиваясь до каждого моего пальца так, словно играет на клавесине, – хотя бы на мгновение вновь почувствовать себя живым. Ощутить запах бренди, прикоснуться к кому-нибудь, услышать знакомые голоса...

Он говорит завороженно, смотрит на мою руку как на самое большое в мире сокровище, а меня от скорби трясет – я весь этот разговор начал, чтобы сказать, что воскрешать его не стану и королевством пожертвовать в угоду собственной свободе не смогу.

Внутри меня воют зимние ветра и льдом сковывают сердце, которое и раньше то билось с трудом, а кудрявый юноша, этого не различая, мне улыбается тепло и чисто.

– Пора тебя возвращать, Леон, – отвечаю, тяжело выдыхая. – Время пришло.

Он вскидывает голову, одергивает руку и прижимает ее груди, словно сломанное крыло. Не может поверить, что говорю правду, а я мысленно посылаю все к Барону – пусть там и сгинут все подозрения, все попытки понять и ненужные мне думы.

Каким бы путем я не пошел, итог будет одинаков и на распутье окажусь все равно, так лучше закончить все сейчас.

– Но... – и снова не хочу принцу это говорить, и снова сказать должен. – Я не уверен, что получится, слишком много времени прошло с момента, как ты умер.

Леон смотрит на меня сверху вниз, а я больше всего на свете жалею, что не вижу его глаз. Они янтарные, как у Дэмьена или карие, отливающие золотом, как у Хорейса? Столько же в них печали, сколько прячется в моих и столько же страха за собственное будущее?

– Леон? – зову его, а он все не шелохнется.

– Я помню, как умер, Мервин, – отвечает тихо, второй рукой накрывает первую, что лежит на груди, там, где должно биться сердце. Замечаю, как задерживаю дыхание. – Я знаю, что меня застали врасплох и знаю, что это было спланировано давно, но рассмотреть того, кто это сделал, так и не смог, – продолжает бормотать он, призрачными пальцами впиваясь в такую же призрачную кожу. – И я чувствую себя виноватым, потому что над королевством, которое на меня надеялось, висит угроза, а я... Я истек кровью на земле, понимаешь?

Тяжело сглатываю, глядя на подрагивающий подбородок Леона. Он не сказал мне о своих воспоминаниях, не захотел страх и осознание собственной гибели со мной разделить, как делали все, кого возвращали в жизнь – он запер память на замок так же, как собственные переживания.

Дэмьен был прав – он держит в себе слишком многое и это многое однажды беснующейся рекой выльется в мир. Каждую плотину, рано или поздно, прорывает.

– Люди верили в меня, а я не смог встать, не смог позвать на помощь и выжить не смог, потому что был слаб – и телом и духом. Ни что во мне власти не желает, Мервин, но за меня уже решили иначе, и я спорить не могу, а даже если и мог бы – не стал. Поэтому я и рад был бы остаться там, в смерти, и на зов твой не откликаться, но долг выше нас, верно? – впервые вижу, как принц язвительно усмехается, покачивая головой. – Долг ведь важнее наших желаний...

Его перебивать не решаюсь – понимаю его и каждое слово во мне откликается колючей болью тысячи иголок.

– Вот только где он настоящий, этот долг? Разве мы не должны только самим себе?

– Нет, – отзываюсь и дергаю плечом – чудится, что на него ложится тяжелая, широкая ладонь отца. – Жизнь так распорядилась, что должны мы как раз-таки всем вокруг.

Простая истина, которую упорно вкладывали мне в голову с рождения и которую я так же упорно принимать не хотел. Истина, с которой согласился только после того, как понял – бежать некуда и моя судьба меня достанет все равно.

Я должен был стать тем, кем стал. Так было написано на роду.

– Давай попытаемся, – через минуты тишины доносится до меня, уже давно нырнувшего в воспоминания. – И, если не выйдет, будем думать, что мой долг мне простили.

Вновь поднимаю на Леона глаза, вижу, как руки от груди отрывает и сцепляет их в замок перед собой.

Мы оба все решили, пошли на поводу у чужих планов и про собственную гордость забыли. Мы оба привыкли так делать – выбирать кого угодно, но не себя.

Поднимаюсь со стула и протягиваю принцу раскрытую ладонь – левую, не украшенную черной меткой и новыми порезами, – держу ее на весу долго, жду, когда он отважится пожать и думаю.

Думаю о том, что однажды предавшие спустя век пожинают плоды предательства, а однажды преданные вновь приходят на помощь.

Леон это понимает не хуже меня, осознает, что нож в сердце вонзили друзья – будь то люди из-за моря, которое с помощью Верити так старались заключить мир, будь то родственник в изумрудном сюртуке, что жаждал надеть корону, будь то собственный народ, который так ждал восхождения принца на трон и на него уповал. Предали свои: подкрались со спины, позвали по имени и холодный клинок по самую рукоять вогнали в грудь наследника, которому присягнули. Поступили с ним так же, как сотню лет назад поступили с Эваном, отправленным на плаху.

Про себя хмыкаю. Барон был не прав – круг уже замкнулся.

Невесомая ладонь Леона касается моей и пальцы он стискивает так решительно, что я чувствую их уже лучше – они пусть все такие же ледяные до сих пор, но крепкие, почти осязаемые.

Я киваю мерцающему юноше – подобию лунного света.

Он кивает мне – прячущейся в ночи летучей мыши.