- 9 -

Тоскую по временам в темнице совершенно серьезно – там мне удавалось побыть в одиночестве: без глядящего на меня исподлобья Дэмьена, без бормочущей или напевающей что-то себе под нос Айрис, без стражи и призрака принца. Сейчас не имею ничего против даже сопровождающих, прячущихся под шлемами и ведущих меня ровным строем по коридору, но побыть один хочу все равно – мне нужно подумать.

Вспоминаю голос Леонеля – окрепший, донесшийся даже до ушей его дяди – и признаюсь себе в том, что оттягивать особенно то и некуда больше: пора браться за тело. Принц восстановился быстрее, чем я рассчитывал, а по словам Айрис времени на раздумья у нас не осталось совсем.

А главный вопрос все так же терзает сознание: имею ли право я – изгнанник и потомок преданных – вмешиваться в естественный ход событий? Имею ли право совать свой нос в дела короны?

«Не ты нос сунул – тебя заставили, наплевав на вековую вражду и заковав в цепи ради собственной прихоти...» – бормочет в голове голос, который мне словно бы и не принадлежит, и вместе с тем является моим всецело.

Вот он я теперь – клубок противоречий и гулких внутренних криков.

Шестеро здоровяков, оцепивших меня прямоугольником, лязг их брони и шуршание плащей отвлекают от мыслей и догадок, которые заполонили сознание – из них общую картину не соберешь и шутки собственного разума понять не сможешь. Мы с приставленной ко мне охраной поменялись местами: теперь я нервно покусываю щеки изнутри и заламываю пальцы, поддерживая топот шести пар ног хрустом костей, а они – «соколы» – расслабив плечи, бредут вперед, тихо о чем-то переговариваясь и больше не держась от меня подальше. Осознали, что я не многим от них отличаюсь и собственные ноги меня тоже порой подводят, роняя на пол. Того и гляди, привыкнут к моей компании окончательно и расставаться потом не захотят.

Шагаем медленно, не торопимся и на щебечущую прислугу, снующую мимо с широко распахнутыми глазами, внимания не обращаем – стража думает о своем, а я подставляю лицо солнечным лучам, падающим на меня через широкие окна, вереницей тянущиеся по левую руку. Смотрю в них, сначала наслаждаюсь видами раскинувшихся зеленых холмов, потом содрогаюсь, вспоминая, что именно среди них, чуть дальше на запад, стоит то одинокое дерево, которое стало последним пристанищем самого сильно некроманта из когда-то живших в королевстве.

Шею сдавливают знакомые тиски. Именно на эти сочные поля, которыми мгновение назад любовался я, сотню лет назад взирал повешенный Эван, давший продолжение своему роду.

Роду, который заканчивается на мне.

Жмурюсь против воли – зависшее над землей солнце больше не греет, только жжет кожу, словно кислота, и от него теперь хочется спрятаться подальше, скрыться в сырости подземелья или непроходимой чаще леса, слиться с густыми тенями и самому стать этой тенью, чтобы в закулисных играх короны не участвовать, чтобы не становится оружием в руках тех, кто отправил такого же как я на плаху однажды.

Становится душно и давит на горло повязанный Айрис платок, прячущий испещренную царапинами шею. Он пахнет мелиссой: терпкий, сладкий запах дерет ноздри, но напоминает о лете, том самом, беззаботном, которое застал каждый и с которым каждый попрощаться не успел – не знал, что оно будет последним.

«А если я не хочу?» – звучит в сознании до боли знакомый голос Лейна. Еще чуть-чуть и на глаза от тоски навернутся слезы – воспоминания о нем с каждым новым проведенным в замке часом все сильнее полосуют сердце обожженными кинжалами.

То лето, когда я ступил в деревню, где он жил, было последним беззаботным в его жизни. И вспоминать об этом больнее во сто крат, чем в голове слышать его голос.

В конце длинного коридора вижу знакомую дверь и двоих закованных в сталь истуканов, охраняющих в тесной комнате тело принца и его призрак. Знаю, они ждут меня, надеются, что выпустить придется не скоро.

– Стой, – вдруг велит один из «соколов», тот, что шагает справа, здоровенную руку, размером напоминающую медвежью лапу, выставляет вбок и преграждает мне путь.

– В чем дело? – поднимаю глаза от пола, сквозь спины двух стоящих впереди стражников пытаюсь рассмотреть фигуру, замершую посреди коридора и с места сдвинуться не желающую.

– Вам тут не место, принцесса, – учтиво замечает другой «сокол» – предводитель шествия – поднимая забрало шлема на лоб.

Вот оно что. Верити. Любящая жена, которая не хотела поднимать собственного супруга из могилы.

– Пропустите меня к нему.

Сначала удивляюсь, а после не могу понять, почему на устах сама собой рисуется усмешка – быть может, от норовящей соскользнуть с языка едкой колкости над властным тоном принцссы, который режет уши, быть может, от понимания, что стража свой круг не размокнет, пока я им не позволю. Так наказал Дэмьен, а Верховного Распорядителя «соколы» ослушаться не посмеют – в эту минуту они не мои тюремщики, они моя защита.

– Я сказала, пропустите! – голос Верити становится выше и лишь шире растягиваются уголки моих губ.

Теперь я вижу ее: опущенная на одно плечо черная коса с лентой, раскрасневшееся лицо, перекошенное от ярости, раздутые ноздри тонкого носа и полные жажды черные глаза. Будь она темной, будь одной из моего рода, одной лишь вспышкой ярости снесла бы с ног всех, кто помел встать на ее пути.

Закрываю глаза, готовлюсь к погружению, надеясь, что сдюжу – принцессу нужно рассмотреть под другим углом, заглянуть под оболочку и изучить то, что под той прячется. Серебряные браслеты сдавливают кожу, что горит синим пламенем боли, мысли путаются, а голова идет кругом от напряжения, которому позволил захватить собственное тело, но я продолжаю. Раз уж решил занять свое место на этой огромной шахматной доске, стоит играть по-крупному.

Медленно выдыхаю, сложив губы трубочкой, погружаюсь в себя и считаю собственные удары сердца.

Один. Вдох.

Два. Протяжный выдох.

Три. Звенящий писк в ушах.

Четыре. Тишина вокруг.

Пять. Я готов.

Открываю глаза, делаю шаг вперед, рукой прошу стражу расступиться.

Силуэт принцессы перед ослепшим взором идет рябью, но видеть ее мне не нужно – я отдаю себя чувству, а то показывает мне черный сгусток страха на месте ее головы и острые пики копий на месте сердца.

Она боится не меня, не короны или нападения со стороны собственного дома – она боится, что Леонель ранним утром вновь войдет в тронный зал и займет законное место, боится, что останется запертой здесь, в замке, словно птица в клетке, что должна будет до конца своих дней гордо нести бремя матери и заботиться о судьбе наследников человека, которого следует величать не мужем, а королем.

Улыбаюсь уже не озлобленно – мне Верити жаль почти так же, как жаль малышку Айрис, за которую все решил род и непонятное провидение.

Моргаю, и туман, сковывавший зрение, улетучивается, возвращая четкость картинки. Только браслеты на запястьях прожигают кожу сильнее, крепче стискивают руки, превращаясь в настоящие кандалы – впитывают в себя мою силу, которой на доли секунды разрешил разгуляться, запирают ее внутри, не позволяя вернуться обратно в тело. Удивительно что с этими серебряными оковами вообще смог сделать хоть что-то и в обморок не свалится.

Давлю смех. Еще чуть-чуть и я поверю, что Айрис со своими склянками с мазью и травами настоящая ведьма.

Шумно втягиваю воздух и склоняю голову вправо – мне так легче рассматривать принцессу, что стоит напротив и давится своим бешенством, глядя на мое невозмутимое лицо и непонятную ей усмешку, которая все еще на нем озорно играет.

На лоб Верити, который пересекает вздувшаяся от негодования вена, падают солнечные лучи, доносящиеся из окон, солнечными зайчиками отплясывают на стене, отражаясь от ее тяжелых сережек, оттягивающих мочки ушей.

– Кто позволил тебе вот так стоять передо мной? – шипит сквозь зубы принцесса, сжимая руки в кулаки. – Кто позволил прятаться за спинами королевской стражи?! Кто позволил ухмыляться, глядя в глаза той, над мужем которой сейчас проводишь свои грязные опыты?

Смех вырывается наружу, но я прижимаю руку к губам, пытаясь его заглушить.

– Грязные опыты? – брови взметаются наверх. – Я пытаюсь вернуть принцу жизнь, и, к слову, лишь исполняю волю короля, – говорю размеренно, нарочито тихо, заставляя Верити вслушиваться в собственные слова.

– Ты проник сюда обманом! Уверена, что ты сам и убил Леона на базаре! Тебе так хотелось приблизиться к королю, да?! Хочешь вернуть былые деньки?! – верещит принцесса, бросается вперед, но замирает перед «соколом», преградившим ей путь. – Пропустить! – велит она, но стражник лишь распрямляет плечи и многозначительно кладет закованную в стальную перчатку руку на рукоять пристегнутого к поясу меча.

Мои брови ползут еще выше. Кажется, распоряжение «изумрудного» распространялось не только на мое сопровождение до комнаты, в которой битый час меня ждет призрак Леонеля.

– Как ты смеешь?!

Кажется, крикни Верити еще на полтона выше, и в окнах потрескаются стекла.

– Мы не подчиняемся вашим приказам, принцесса, – качает головой стражник и опускает забрало на место, вновь пряча под ним лицо, а от меча руку так и не отводит.

– Королева! – поправляет его Верити а я почему-то вздрагиваю и делаю неуверенный шаг назад.

Незнакомое чувство бьет в ребра изнутри, рвется наружу вместе с сердцем, заходящимся в неистовом танце, а я поддаюсь ему безоговорочно: оно наполняет меня силой, природа которой мне не ясна.

На глаза что-то давит, сначала размывая очертания предметов вокруг, а после являя их вновь, с повышенной четкостью, которая мне раньше и не снилась. Я теперь вижу в деталях прилипшие к щекам черные волоски на лице Верити, запылившийся подол ее расшитого золотыми цветами платья, короткий ворс ковролина под ногами и потертости на шлеме стоящего по левую руку стража.

Руки крепнут, я сам словно бы становлюсь выше, сильнее прежнего и эта сила, неощутимая и неосязаемая, бурной рекой бежит по венам, пульсирует в ушах, и темной дымкой заполняет зрение.

Черный туман не стелется по полу – он огибает глазные яблоки, исходит изнутри, гасит краски и приглушает солнце. И он разрастается внутри с каждым новым ударом сердца, замедлившего свой ритм.

– Нет, как ты смеешь? – спрашиваю тихо, несвойственным мне басом, голосом чужим, идущим из недр, и делаю медленный шаг вперед. «Соколы» напрягают плечи, а в только что шумном коридоре становится тихо – вижу краем глаза, как по обе стороны, у стен и за спиной принцессы замерли напуганные слуги.

Верити стискивает челюсти, смотрит на меня пристально, не отводя взора – держит марку, – а я продолжаю медленно наступать, опустив подбородок вниз и глядя на нее исподлобья.

И в минуту, когда вросшая в пол принцесса оказывается прямо передо мной, когда несколько раз быстро моргает и выше приподнимает голову, пытаясь сделать вид, что не напугана, я различаю в ее взгляде неподдельный ужас.

– Как ты смеешь называть себя королевой при живом короле и готовящемся воскреснуть наследнике? – шепчу почти ей на ухо, буравя ее взором. – Как ты смеешь вставать у меня на пути и обвинять меня в убийстве принца? – шепот становится ожесточеннее, чувствую, как кривится рот от отвращения и глухой ярости, запертой в клетку.

– Ты потомок предателя, – сдавленно отзывается Верити, и что-то внутри меня, переставшего мною быть, трескается.

– Вы предали нас! – гаркаю я, но с места не двигаюсь, держусь до последнего.

Этого хватает, чтобы принцесса отшатнулась, прижав к груди руки, чтобы лязгнула сталь вынимаемого из ножен меча, и чтобы крепкая рука одного из «соколов» схватила меня под локоть.

Тяжело дышу, стискиваю челюсти до головной боли, а черный туман, заслонивший во время короткой вспышки ярости все зрение, начинает медленно нарастать, сгущаться.

– Ты такой же, как твой прадед, – шепчет Верити, одну руку опуская на живот, другой опираясь о стену и пытаясь восстановить дыхание, от страха перехватившее. – Такой же, как Эван.

– Какой? – спрашиваю, прищурившись.

Мне не требуется ее ответ. Я знаю, как прозвали Эвана Могучего. Знаю, как прозвали того, который сейчас занял мой разум и тело и ими управляет.

– Цареубийца, – озлобленно выдыхает Верити, делает еще один шаг прочь, глядя, как подаюсь вперед, к ней, и вдруг выставляет вперед вытянутую руку с зажатым в дрожащих пальцах стеклянным пузырьком.

Неужто все это время прятала его в ладони?

– Вздумала напугать меня разбавленной детской кровью? – шиплю змеей, зло ухмыляясь так, как раньше никогда не умел.

Хватка «сокола» на моей руке крепчает и вместе с ней крепчает моя злость. Она как лавина с заснеженных скал неумолимо движется внутри, собираясь снести на своем пути все, выкорчевать с корнем вековые деревья, разрушить крыши домов и оставить после горы трупов.

Я – настоящий я, запертый внутри, – боюсь, но противиться не могу: меня эта сила, неведомо откуда взявшаяся, чарует и интересует так, как сундук золота интересует жадного купца. Я перед ней не могу устоять.

Запястье Верити оказывается в моей ладони быстрее, чем та успевает завопить, быстрее, чем успевают среагировать и закрыть от меня принцессу «соколы». За спиной слышу ошеломленные вздохи и вскрики собравшихся на незапланированное представление слуг, отрывистые команды стражи, топот ног бегущих к нам охранников, покинувших пост у двери, за которой прячется тело Леонеля.

Но они меня не интересуют. Погрязшим в новой волне черного марева взором прожигаю дыру в сердце Верити, перехватываю зажатую в ее горячих пальцах склянку и с силой вырываю ее. Она меньше моей ладони, прозрачная, с беснующейся внутри водой, окропленной кровью ребенка – чистого, светлого существа. О таких пузырьках меня еще в купальне предупреждала Айрис, их просила опасаться – знала, что смешанная с кровью ребенка вода для некроманта подобна огню.

В пальцах сжимаю пузырек сильнее, тот трещит и стонет, норовит вот-вот лопнуть, а остановить меня «соколы» не спешат – им то ли страшно, то ли интерес стоит выше долга и поручений Дэмьена.

Собственную руку остановить не могу – она больше мне не принадлежит – как не могу и закричать: вместо ужаса, который должен плясать на моем лице, его украшает маска победителя.

«Что ты делаешь? Она разъест плоть!» – воплю мысленно тому, кто моим телом управляет, вслух при этом не издавая ни звука.

Склянка, стиснутая в ладони, с треском лопается, осколки впиваются в кожу, а вода, смешанная с кровью – уже и моей собственной – бежит по запястью и прячется под рукавом рубахи, оставляя мокрые дорожки.

Верити взвизгивает, и я бы взвизгнул вместе с ней, если бы не был лишен своего настоящего голоса, а не того баса, которым ставшие вдруг сухими губы задают вопрос:

– Готова без своей смешной защиты повторить, что именно я предал вас, высокомерная избалованная девка? – выплевываю в лицо принцессе, распрямляя плечи и вытягиваясь во весь рост.

Глаза Верити расширяются от ужаса, стража вокруг нерешительно отступает и опускает мечи, а по толпе слуг пролетает ошеломленный шепот.

– Он сказал «я предал»? – лепечет кто-то, кого тут же затыкают.

– Это Эван? – спрашивает дрожащий женский голос.

Слышу сдавленные вздохи и чей-то всхлип. Они меня боятся.

Руку опускаю вниз, разжимаю пальцы и не успевшие вонзится в кожу осколки валятся на ковролин. Раскрываю ладонь и рассматриваю куски стекла, торчащие из черной метки – обломанные кривые, мокрые и запачканные моей кровью.

Мне не больно. А так не должно быть.

– Какая незадача, – наигранно качаю головой, медленно вытягивая осколки из кожи, пока Верити, не сдерживая больше слезы, смотрит на круг мертвой, погрубевшей и почерневшей кожи, руками обхватывая собственный живот.

– Уводите его, – командует «сокол», у одной из служанок, что держит корзину с чистым бельем, забирает белый носовой платок и протягивает мне. Усмехаюсь. Сам он не решается коснуться ни моей руки, ни метки на ней.

Страже приходится подхватить Верити, которая готова упасть на пол без чувств, а я отворачиваюсь, приняв платок, наспех, не плотно, обматываю им кровоточащую ладонь, и думаю только о том, как скорее доползти до двери, за которой меня ждет Леонель.

Я чувствую – Эванс все еще там, внутри меня, занимает мое тело и играет с моим разумом, но теперь мне подчиняются хотя бы ноги, что уверенно несут меня прочь, прямо по коридору.

– Я все расскажу королю, – летит в спину подавленный голос. – Расскажу, что ты напал на меня.

– Ах «королю»? – теперь усмехаюсь я, а не прячущийся во мне предок. – А я думал, у нас уже королева завелась.

– Однажды я все равно ей стану.

– На меня напали вы, принцесса, – кидаю через плечо, не оборачиваясь, делаю акцент на последнем слове. – Боюсь король не захочет узнать, что его дорогого сына и своего любимого супруга воскрешать вы совсем не желали.

Эван уходит и власть над телом возвращается мне. И тут же болью наполняется правая ладонь, замотанная в уже покрасневший от крови платок, наливаются свинцом запястья, от которых вот-вот повалит пар – так сильно серебряные браслеты жгут кожу, – растворяется черный туман, заволакивающий зрение.

Рукой приходится заслоняться от солнечных лучей – теперь они бьют прямо в лицо и слепят.

Не в первый раз я не могу противиться и позволяю предку занимать мое место в мире живых и не в первый раз Барон пускает Эвана на свет. Меня причины никогда не занимали, но сейчас, против собственной воли напав на Верити, понимаю – я повторяю его судьбу. Один неверный шаг, сделанный якобы во благо королевства, и меня тоже назовут предателем, тоже вздернут на дереве среди зеленых полей.

«Не встань к престолу! Не оберни историю вспять! Замкни круг!» – хором жутких, скрипучих голосов возникает в сознании сказанное Бароном.

Именно это он и имел в виду и именно об этом тихо говорила Айрис: нравится мне это или нет, от меня сейчас зависит все королевство, которое со всех сторон оцеплено возможностями войны.

Почти тот же выбор, что сейчас стоит передо мной, сотню лет назад стоял перед Эваном Могучим. Он выбрал королевство и поплатился жизнью своей и жизнями всех своих потомков.

Сейчас понимаю – как бы я не поступил, исход останется прежним: я или кто-то после меня будет назван предателем и отправлен в изгнание. Даже если воскрешу Леонеля и исполню прихоть короны, разгорится война, отправной точкой которой стану я и возвращённый некромантом к жизни принц.

Жестокая ухмылка сводит губы. История и вправду циклична.

Выбора у меня нет – только его фикция.

Двое «соколов» возвращаются к двери, встают по обе стороны от нее и смотрят прямо перед собой, на меня и вовсе не глядя, а я ныряю внутрь темной, затхлой комнаты, с радостью присоединяясь к мертвому принцу и пауку, зависшему над потолком.

Я был прав – липкая паутина оплела замок, подобно коварной сети, в которой ни одно живое существо долго не протянет. И мы – раздавленный очередным грузом рода я и мечущийся в темноте полупрозрачный, мерцающий Леонель – застряли в этих сетях намертво.

Дверь за мной захлопывается, заглушая гул голосов в коридоре и топот нескольких пар кованых ботинок стражи, проворачивается в скважине ключ, а я смотрю в лицо принца, который, увидев меня, тут же вскакивает со стула.

Мне не нужно подходить ближе и лучше его знать, чтобы понять – он не создан для власти. Он слишком добр и слишком учтив.

Прижимаюсь спиной к стене и осаживаюсь на пол. Меня ноги больше не держат и уже не ощущаются такими сильными руки, а дышать больно настолько, словно в легкие залили расплавленную сталь. Эван ушел окончательно, вернулся в смерть, уведенный за руку Бароном, а я остался здесь с очередным ворохом проблем.

– Что там за шум был? – тихо уточняет Леонель, медленно подходя и присаживаясь рядом со мной – так же опираясь спиной о холодную стену нашей общей клетки, так же кладя локти на подтянутые к груди колени.

Голова снова кружится и вдруг на мгновение хочется вернуться в ту небольшую комнату с мягкой постелью и взбитыми подушками, лечь на перину и подставить спину ловким рукам Айрис.

Пальцами касаюсь повязанного на шею платка, втягиваю носом запах мелисы.

– Я столкнулся с твоей супругой, – отзываюсь, еле ворочая языком.

– О, – только и отвечает Леонель, ведет бровями и вновь утыкается отсутствующим взором в свои руки.

– Я, кажется, ее напугал, – добавляю тише, жду реакции принца, но тот долгое время молчит. Я уже и не надеюсь, что он ответит, но тот вдруг произносит:

– Только глупцы боятся старых друзей, – и замолкает насовсем, лишь голову запрокидывает так, словно изучает каждую трещинку потолка.

Воскрешать Леонеля мне явно нельзя, но с каждым новым сказанным им словом убеждаюсь – я сам этого хочу. Хочу и не знаю, получится ли.