- 2 -

Одного меня оставить не рискнули, как ни просил, только занесли в купальню поднос с бинтами и марлями, положили на бортик чугунной широкой ванны кусок мыла размером с кирпич и приказали в течение пяти минут стянуть с себя одежду.

Я повиновался, потому что иного не оставалось – окон в комнате нет, как нет и толкового света, путей к отходу не видел, да и не смог бы никуда деться в таком состоянии.

Они стоят за дверью, слушают мои вопли, когда опускаю высеченную спину в горячую воду, уже пенную, стучу ногами по бортикам ванны, и закусываю кожу поднесенной к губам руки, чтобы от боли ненароком не оттяпать себе язык.

Это больнее, чем терпеть порку королевскими кнутами.

Голова кружится и ломит тело, а я пытаюсь лишь не потерять сознание.

Через отведенное время в дверь раздается неуверенный стук, она отворяется без предупреждения и все тот же «изумрудный» вталкивает в купальню маленькую девушку, рукой указывая на поднос. Она не успевает и пискнуть, а путь к выходу уже отрезает кусок отполированного дерева, за которым мы остаемся вдвоем – голый я, проклинающий воду, уже окрасившуюся в черный от налипшей на меня грязи, и напуганная она, глядящая себе под ноги.

Я тяжело вздыхаю и закрываю глаза – боль начинает постепенно отпускать, тепло разливается вниз, оплетает ноги и позволяет наконец расслабить каменные плечи. Сползаю по бортику ванной ниже, опускаю в воду подбородок, нос, после скрываюсь под ней полностью; не знаю, как долго сижу, но когда выныриваю, в уши ударяет какой-то особенный тихий шум.

Передо мной у стены стоит зеркало, что давно проиграло в схватке с коррозией – та ее отравила и исказила любое отражение, но замершую за моей спиной девчонку, тянущуюся к подносу, рассмотреть могу все равно.

– Я тебя не обижу, – говорю так же сипло и пугаю ее, наверное, еще больше.

Через зеркало вижу, как дрожат ее руки, как бренчат свалившиеся на стол ножницы, которые от страха выскользнули из ее тонких длинных пальцев.

– Как тебя зовут?

Она молчит, берет с подноса губку, осторожно двигается к табуретке за моей спиной и быстрым движением хватает мыло, стараясь ко мне не прикоснуться ненароком. Смотрю только на девчонку, стараюсь себя в зеркало не рассматривать – жуткое зрелище, и сам бы испугался, если бы заперли в одной комнате с таким чудищем.

– Можешь сказать выдуманное имя, – продолжаю говорить будто бы сам с собой, даже пожимаю плечами.

– Не обязательно обращаться ко мне по имени, – лепечет, наконец, моя помощница, которая совершенно мне не сдалась, а я почему-то улыбаюсь еле заметно.

Ее голос теплый, пусть и дрожащий, так же как и руки, которые тянет к моей изувеченной спине и замирает рядом с ней, будучи не в силах до меня дотронуться.

– А как к тебе обращаются господа?

– «Прислуга», «эта девчонка», «вот она»... – начинает перечислять та, а уголки моих губ ползут выше, и даже тихий смешок пробивается сквозь уста. – Извините...

– Не буду повторять ошибок твоих господ, чтобы нечего было в следующий раз обсудить с очередным пленником, – невесело хмыкаю и рычу сквозь зубы от неожиданности и острой боли, когда мягкая губка прижимается к засохшим ранам.

Девчонка пищит, одергивает руку, а свободную прижимает ко рту, с табуретки почти соскакивает. Кажется, еще немного и начнет колотить в дверь с воплями о помощи.

– Прости, – шиплю, прижимая к губам кулак.

Она шумно втягивает воздух и несколько раз так же громко выдыхает, что-то неразборчиво бормочет себе под нос, словно забытую всеми молитву, и возвращается на место, вновь берясь за свои безвредные, но такие для меня болезненные инструменты.

– Айрис, – лепечет она, прерывая писк в моих ушах. А потом кладет ледяные пальцы на мое разгоряченное плечо и тянет на себя – просит развернуться к ней и на нее взглянуть.

Мне ее идея не нравится, но должное уважение к ней проявить хочу – ей придется делить часы с грязным некромантом, спина которого похожа на освежеванного кролика – потому медленно разворачиваюсь, позволяю себе всмотреться в ее лицо.

Ей словно бы нет и двадцати еще, из-под платка выбиваются светлые волнистые пряди, спускаются вдоль круглого лица и прячутся под светлым воротником простого черного платья, больше напоминающего безразмерный мешок.

– Айрис, – повторяю хрипло, сглатываю вставший в горле ком, а она свои как будто бесцветные глаза распахивает шире и силится взор не отводить. – Приятно познакомиться.

Она делает это специально – своему собственному страху смотрит в глаза, чтобы убедиться, что сердце из груди не выскочит и внутри не разорвется, что время со мной она переживет спокойно.

Она смелая.

Опускаю взгляд – желтоватое мыло, которое держит в руке, норовит выскользнуть и поскакать по полу, а она шевелиться не торопится, все смотрит на меня.

– Мне нужно промыть раны, чтобы не началось заражение, – на выдохе бормочет Айрис. – Будет сильно щипать, но вам нужно потерпеть – король приказал управиться поскорее, а господин велел на ваши вопросы не отвечать, так что говорить о королевском дворе с вами не стану, – она набирается храбрости и начинает мотать головой, перехватывая почти выпавшее мыло и сдавливая в пальцах губку, с которой на пол падают крупные капли пены.

– Хорошо, – киваю в ответ и отворачиваюсь.

– А как ваше имя? – спрашивает она уже смелее. Конечно, как не стать вдруг смелой, осознав, что поднимающий мертвецов сидит в ванной без штанов и подставляет тебе зудящую от боли спину.

– Мервин, – отзываюсь без раздумий. Пусть гадает, настоящее оно или нет. – Чем так пахнет?

Я пытаюсь отвлечься, а Айрис, понимая, что ей дали немое согласие, принимается осторожно протирать мыльной водой кожу вокруг широких, снова начавших кровоточить, полос на коже.

– Зверобой, – шелестит тихий голос над ухом, и я закрываю глаза, ему доверяясь. – А еще мед и луговые травы.

Она замолкает и замирает, склоняется ко мне чуть ближе, словно желает предупредить.

– Тут нет ничего для вас опасного, но с вашим появлением в замке каждому раздали воду с чистой кровью и сухую полынь, – шепчет она почти мне на ухо, заставляет меня улыбнуться вновь.

– Спасибо, Айрис. Я буду осторожен.

Она возвращается к своему делу, молчать, видимо не хочет, потому начинает травы, запах которых окутал купальню, уверенно перечислять, и под ее бормотание я почти засыпаю, лишь изредка киваю в ответ из уважения, хмыкаю или усмехаюсь.

Мне не понятно отношение короны – их доброта ко мне слишком подозрительна, – но если в поведении «изумрудного» чувствую подвох, то в простоте Айрис и ее нежелании причинить мне вред вижу не больше, чем простой детский интерес. Она смотрит на меня как на умного пса, которой понимает команды и охотно дает лапу, и это не оскорбляет – только веселит.

– Правду говорят, что зверобоем отгоняют и усмиряют демонов? – вдруг спрашивает девчонка, а я выныриваю из полудремы, понимая, что должен ответить.

– Правду, – медленно киваю, стараюсь не усмехаться. – Смотри какой я смирный.

Айрис замирает ненадолго, но быстро берет себя в руки и продолжает помогать мне приводить себя в порядок – поливает раны чистой водой, смывая остатки грязи, просит меня зажмуриться и начинает намыленной рукой перебирать мои слипшиеся от заточения черные волосы. Я бы сделал все сам, но она не позволяет и шелохнуться – отводит мои руки и продолжает делать свою работу, изредка вспоминая о целебных свойствах полевых цветов и мне о них сообщая. Словно бы я не знаю.

Она на коленях раскладывает баночки с мазями, а с тощего плеча сдергивает пушистое полотенце, явно привезенное из-за моря, короткими прижиманиями просушивает кожу спины и после взбивает, как подушку, теперь чистые волосы, благодаря которым даже мысли кажутся свежими.

– Жечь будет сильнее, – предупреждает девчонка, а через зеркало вижу, как изучающим взором скользит по моим испещренным шрамами плечам, на ладони держа вязкую зеленоватую мазь.

– Потерплю, – отзываюсь и голос срывается, когда полотенце в очередной раз дотрагивается до рассеченной кожи спины.

Ее страх предо мной почти растворился, движения теперь уверенные, а лицо сосредоточенное на задаче. Она и вправду справляется быстро, на мои скупые тихие вопросы не отвечает, как и велел ее господин и только мотает головой в ответ, продолжая покрывать высушенную спину мазью.

Почему именно она? Почему не лекари короны?

Айрис встает примерно через четверть часа, собирается с духом – вижу это по ее бегающим глазам, быстро вздымающейся груди, губам, которые закусывает – и стучит во входную дверь, через плечо косясь на меня, все еще лежащего в ванной, подтянувшего к себе ноги.

Вода остыла, в ней начинаю замерзать и все, о чем мечтаю сейчас, так о хорошей хлопковой рубахе и шерстяном камзоле, а Айрис, похоже, читающая мысли, тихо лепечет страже, приоткрывшей дверь на пару дюймов, что гостю пора одеваться.

Разворачиваюсь в ванной и пытаюсь посмотреть, что происходит в коридоре, в котором до сих пор мнутся те два цербера, вытащившие меня из подземелья и их хозяин в изумрудном сюртуке, глядя на который закусываю щеки от зависти. Тот тоже пытается выхватить меня глазами, силится шире открыть дверь, но Айрис меня загораживает и смотрит на господина пристально, молчит, а получая из его рук стопку сложенных вещей тут же дергает за ручку и захлопывает за собой дверь. Не лебезит перед ним. Удивительно.

Хлопковую рубаху мне и вправду дали, но о шерсти приходится забыть – с неудовольствием гляжу на кожаный плотный жилет, несомненно, черный, который девчонка вешает на спинку стоящего в углу комнаты ветхого стула.

– Одевайтесь. Я скоро вернусь, – говорит она, на меня почти не глядя, делает неуклюжий поклон скорее по привычке, и вновь колотит в дверь.

Остаюсь один.

Выползаю из ванной кряхтя и ругаясь сквозь зубы от коротких иголочек, которые покрыли онемевшие конечности, подхватываю полотенце, оставленное Айрис на своей табуретке, и прижимаю его к лицу, испуская протяжный стон, звук которого ткань заглушает вполне достойно.

Меня неизвестность уже не пугает, знаю, что предприму, если стану короне неугоден, если разговор потечет не в то русло, если окажусь им не нужен. Догадаться не сложно, что Его Превосходительству потребовалось от некроманта и не сложно понять сразу, что дать я ему мало что смогу.

Поднять из мертвых – пожалуйста. Продлить жизнь – не ко мне, и вряд ли хотя бы к кому-то в королевстве.

Сражаюсь со шнуровкой высоких иссиня-черных брюк, намертво затягиваю их на талии – с размером мои тюремщики явно погорячились, неужто думали, что их дрянная похлебка не скажется на весе? Не успеваю накинуть на себя рубаху, как короткий стук возвещает о возвращении Айрис, которая быстро проскальзывает в комнату и тянет за собой массивную дверь, с трудом удерживая в руках резную шкатулку.

Все равно успеваю заметить сосредоточенное лицо «изумрудного», рассмотреть сведенные к переносице широкие брови и задумчивый взгляд, который проясняется, когда на мгновение в поле его зрения появляюсь я.

Мы вновь остаёмся вдвоем, девчонка смущается и поспешно отворачивается, позволяя мне продолжить бой с марлей и ножницами, к которым тянусь, при этом понимая, что сам себе спину перевязать не смогу.

– Мне нужна твоя помощь, – сиплю, покашливая, без лишних слов протягиваю развернувшейся Айрис то, что в руках то держу с трудом и тут же отворачиваюсь, подставляя ей спину.

Она режет марлю, откладывает ножницы и раны покрывает еще одним слоем мази, другой. Я ее компоненты узнаю по запаху – можжевельник, в наших местах редкий и стоящий целое состояние, перемешан с молодыми побегами клена. Мазь холодит кожу, пахнет терпко, но приятно, а я, пытаясь не скулить, как побитый пес от очередной порции зуда и жжения на изувеченной коже, отвлекаюсь на мысли о дороговизне трав, целебные свойства которых впитывает тело.

Кажется, у короны серьезные планы на мой счет.

– Поднимите руки, – просит Айрис тихо, отставляет в сторону жестяную баночку с мазью и движением руки просит меня прижать один конец марли к груди. Она ниже меня на полторы головы, но работает быстро, крутится вокруг меня, покрывая спину широкими полосами тонкой ткани, от сосредоточенности покусывает изнутри щеки и хмурит брови, а я, глядя на нее, пытаюсь не усмехаться – понять может неправильно, испугается в очередной раз.

Я, перевязанный, руки теперь поднимаю с трудом, еле умудряюсь попасть в рукава рубахи и залезаю в тяжелый кожаный жилет, начиная битву с пуговицами, которым трясущиеся от усталости и изнеможения пальцы проигрывают.

Айрис меня поторапливает короткими, словно бы даже раздраженными взглядами, в опустевшей ванной полощет руки, смывая с пальцев едкий запах мази, а закончив приборку встает рядом и выжидающе смотрит как я психую, не в силах справиться с рядом мелких жестких клепок жилета, которые жгут кожу.

– В них что, серебро? – обозленно шиплю на кусок ткани, на себя наброшенный.

Терпения девчонке не хватает, она шагает ко мне и рывком откидывает мои руки от жилета, резво его застегивает, без былого смущения одергивает его полы и поправляет шнуровку рубахи.

– Да, – говорит тихо, посматривая на меня снизу вверх, – в них серебро. Как и в этом, – кивает на маленькую шкатулку, покоящуюся на столе, подходит к ней осторожно, открывает крышку и долго разглядывает то, что пряталось под ней.

Понимаю ее без лишних слов, вижу край блестящего металла, который не так давно покоился на моих запястьях и который сейчас должен туда вернуться. Я расстегиваю пуговицы на манжетах, подтягиваю рукава рубахи выше, освобождая обожженную кожу, выставляю вперед руки и зову Айрис, которая все еще смотрит на содержимое шкатулки. Она вздрагивает и глядит на меня с чем-то, напоминающим сочувствие.

Девчонка молча берет серебряные браслеты, которые с меня сняли перед тем, как втолкнуть в купальню, осторожно ко мне подходит и разворачивает мои вытянутые руки ладонями вверх. А я разжимаю пальцы специально, обнажая круг мертвой кожи на одной из них – свою черную метку – и гляжу за реакцией незваной помощницы.

Айрис резко опускает взор, тяжело сглатывает. Ее ресницы сильно дрожат, кажется, она вот-вот сдастся и отпрянет от меня, но она все равно перехватывает один из браслетов поудобнее и заковывает в него мое запястье, с которого синие следы так и не сошли. Браслет, между тем, ложится ровно на них; он останется там, как понимаю, еще надолго.

Морщусь и рычу, отвернувшись – кожу жжет нестерпимо, от нее почти валит пар. Кажется, что еще немного и серебро разъест плоть, кость следом за ним, а после свалится на каменный пол, оттяпав мне кисть.

Айрис надевает кандалы и на вторую руку, отворачивается и почти бежит к двери, колотит в нее так сильно, словно я собираюсь наброситься на нее со спины. Куда растворилась былая смелость?

– Все сделала? – слышится бас по ту сторону.

– Все, – отзывается она и протискивается в коридор в то самое мгновение, когда дверь начинает открываться.

В купальню входит «изумрудный», принюхивается к витающим ароматам трав, оглядывает меня с ног до головы, а я самодовольно запускаю руки в карманы брюк, сохраняя самое надменное выражение, которое только могу из себя – замученного и уставшего от непонимания – выдавить.

– Следуй за мной, – велит господин, разворачивается на пятках и, не оборачиваясь, удаляется вперед по коридору. Стража, стоящая у дверей, разглядывает меня через прорези для глаз в своих птичьих шлемах, и я выхожу на свет, от которого успел отвыкнуть и который заставляет слезы потечь из уголков глаз.

«Изумрудный» не проверяет, следую ли за ним. Он знает, что ослушаться его я не посмею.