Глава 2

Только когда заезжаю в гараж, замечаю резинку для волос, лежащую на заднем сидении. Видимо, Лиса случайно оставила, когда выходила.Рассматриваю вещицу — светло-розовая велюровая резинка с небольшим бантиком, немного влажная из-за дождя. Интересно, много ли эта резинка впитала боли и слёз? На автомате кладу её в карман и направляюсь в дом.***— Я тебе звонила сегодня раз десять.В синем шёлковом халате Алина сидит за столом — скучающе ковыряется вилкой в овощном салате.Нет ни сил, ни желания разговаривать с ней сейчас. Кажется всю энергию я оставил там — в своей старой квартире, в которой нашла укромное место одна несчастная девочка.— Я работал.— Да-да, я знаю, что у тебя сейчас очень крупный проект. Просто хотела спросить, во сколько тебя ждать. Думала, может вместе поужинаем.— Как видишь.— Да, кстати, как там дела? Идёт работа?— Да, если не брать во внимание, что вокруг одни идиоты, пока не наорёшь на них — нихрена нормально не сделают. Сегодня я только утвердил проект по парковке, хотя мне должны были его переделать ещё позавчера.Присаживаясь рядом, я всё никак не могу прекратить сжимать находящуюся в кармане резинку. Она действует как антистресс.— Кушать будешь?— Нет, я не голоден. Пойду к себе в кабинет.— Ладно, только не переусердствуй, и так постоянно работаешь.Рассеянный по всему дому аромат дорогого женского парфюма сопровождает меня до второго этажа.Кабинет встречает меня неизменным мраком, который поддерживается отсутствием окон и мебелью из грубого дерева. В воздухе витает странная тяжесть — не мой ли осадок после увиденного? Я стараюсь отключиться полностью, абстрагироваться от жизни, к которой не имею никакого отношения, но поверить не могу — это пиздец как сложно. Всё-таки потому, что я лично увидел, как жестокость прорастает в людях.Ощущение, словно ты прочитал книгу, как ребёнка всячески уничтожалиа спустя какое-то время узнал, что история основана на реальных событиях. Но даже в таком случае реальные события и события, свидетелем которых ты стал — совсем разные вещи. Когда-то я сам переживал нечто подобное от своего отца, но это было словно с другим человеком — с Чонгуком, а не с Чоном, которым я сейчас являюсь.Но блядь, даже самому переживать подобное намного легче, нежели наблюдать за страданиями другого. Особенно, если этот другой — безвинная девочка лет шестнадцати, с растрёпанными волосами и в тоненьком платье бродит по городу, радуется перспективе поесть вечером вареников с незнакомцем. Про это я вообще молчу даже в собственных мыслях — она настолько легко внушаемая, что страшно представить, какие отморозки могли воспользоваться её детской наивностью и безвыходностью ситуации.Садясь в кресло, включаю кондиционер на шестнадцать градусов. Надо отвлечься. Наливаю немного коньяка в стакан. Стараюсь вернуться мыслям в свой новый проект жилого комплекса — всё-таки развитая инфраструктура всегда будет выгодно сочетаться с близостью морского побережья.Глазами натыкаюсь на документы и хочу сделать пару пометок, но не могу — голова совершенно не в рабочем русле. Игнорирую всё, кроме сегодняшнего происшествия. Видно, слишком долгое время со мной ничего не происходило ничего ни хорошего, ни плохого — я застрял в долгом периоде затишья, чтобы сейчас сидеть в своём кабинете, пить коньяк пятилетней выдержки и пытаться понять, как же мне поступить? Миссию случайного прохожего я выполнил на все двести, но почему всё равно так гадко на душе? Может, потому что понимаю, в следующий раз так сильно девочке не повезёт — не говоря уже о том, что каждый день с такой матерью как игра на выживание.Странно, ведь я думал, что совсем полностью лишён эмпатии и отзывчивости, а на самом деле уже не один час думаю о ней.Думаю, думаю, но ничего не придумаю. Пока что.Я отключаюсь, медленно сшивая себе веки невидимой прочной нитью. Только к утру понимаю, что даже во сне всё равно умудряюсь увидеть тот робкий, растерянный взгляд.***Утром просыпаюсь пластмассовым, спал три часа — и то урывками. Ещё нет семи часов. Голова незрячая, будто выпил вчера не сто грамм, а бутылку минимум.Несмотря на то, что жутко не выспался — больше заснуть не смог. После контрастного душа и холодной бутылки воды я уже сижу в машине и вновь еду по маршруту, ведущему к моей старой квартире.На улице всё ещё темень. Один градус тепла. Свободные дороги.По пути беру кофе, в связке с сигаретами зачастую спасающий меня от недосыпа, тревожности и внутреннего одиночества.Я так быстро доезжаю до Лермонтовской, что и не знаю, нужно ли давать о себе знать в такую рань. Наверное, надо бы съездить куда-то за свежим завтраком, но все такие работяги, что откроются часа через два-три.Зайдя в квартиру, первым делом смотрю, где Лиса — а она всё ещё спит. Дверь в спальню прикрыта, поэтому я захожу максимально тихо, чтобы не разбудить её. Рядом с кроватью замечаю открытый рюкзак. Быстро просматриваю, что в нём — пару тетрадок, две ручки, расчёска, мелочь во внутреннем кармашке, обёртки от конфет, новый маленький пакетик сока.Нормально вообще, что мне становится неловко и тошно? За хорошую жизнь, которой у неё нет. Стыд будто вселяется в моё тело раненной змеёй — и ползает от трахеи до носоглотки, хвостом задевая верхнее нёбо.Я собираюсь поскорее выйти, но в эту самую минуту меня останавливает вибрация телефона. На прикроватной тумбочке лежит старенький чёрный самсунг. На экране высвечивается «папочка».Понятия не имею, чем именно руководствуюсь, но я беру трубку, пока выхожу из спальни.— Доченька, возвращайся д-домой, п-пожалуйста, — говорит он хриплым голосом, немного заикаясь. — С мамой я п-поговорил. Она тебя трогать не б-будет больше.Молча слушаю тяжёлое дыхание, которым он меня выводит из себя.Своевременно вы там спохватились.— Л-Лисенок? Ответь, п-пожалуйста. Я очень п-переживаю.— Не переживайте.Волноваться надо было, когда находилась дома — в кругу любящих родителей.— Гто это? Где м-моя дочь?— С ней всё в порядке. Она сейчас спит.— А кто в-вы?— Просто знакомый.— П-пожалуйста, с-скажите ей, что звонил п-папа.— Хорошо, я обязательно это ей передам, но только когда она проснётся. Думаю, она вчера очень устала — ей необходим отдых.— Д-да, конечно. С-спасибо большое, что п-помогли ей.— Не за что. Всего вам хорошего.Может, он хочет узнать больше, но сбрасываю. Ещё несколько минут прибываю в состоянии анабиоза. Вроде и осознаю происходящее, но чего дальше делать, куда податься — вообще не представляю.Взгляд мечется.Сейчас я вобрал в себя кучу всего — и ненависть, и сожаление, и злость, граничащую с раздражением. Вот так дети во дворе играются, а ты вынуждена чуть ли не бомжевать, а потом — уже ближе к утру слушать просьбы вернуться домой.Мне кажется, ты настолько не заслуживаешь всей этой хуйни, что меня шатает.

Когда прикосновения матери сродни мучению? Для девочки, которая в этих прикосновениях по идее должна искать защиту (а находит сигаретный пепел накоже)?Блядь, да что же мне со всем этим делать? И надо ли вообще что-то делать? Вмешиваться в чужие проблемы, даже не зная всей сути? И какую помощь я вообще могу предоставить?Телефон я возвращаю на тумбочку, стараясь как можно тише передвигаться. Смотрю на неё ещё раз — периодически Лиса посапывает, как маленький котёнок. Вдруг резко переворачивается. Успеваю подумать, что всё-таки удосужился её разбудить, но нет — она продолжает спать.Начинает казаться, что прерывать этот сладкий сон большее преступление, чем оставлять девочку на улице.Магия утра явно на меня не работает, как и магия вечера — как и магия в принципе. Я кладу во внутренний кармашек рюкзака Лисы несколько купюр — надеясь откупиться этим от подступающих к горлу позывов рвоты, которые можно окрестить совестью.Последний раз взглянув на неё, отправляюсь готовить завтрак. Скорее всего, последнее, что я для неё сделаю.***Запах омлета с помидорами разносится по всей квартире, поэтому я закрываю дверь и включаю вытяжку. Надеюсь, не разбудил, но неожиданное появление Лисы на кухне говорит об обратном. Она переоделась в свою одежду прежде, чем выйти ко мне.Светло-русые волосы спадают чуть ниже плеч. Она заправляет непослушную прядь за ухо.— Доброе утро, принцесса.— Доброе.— И как спалось?— Хорошо, — отвечает девочка, а потом добавляет, робея: — Только долго заснуть не могла.— Почему?— Чтобы утро не наступало подольше...Ком становится в горле.Мне хочется заверить Лису в том, что всё будет хорошо, но разве это правда?— Думаю, тебя разбудил запах омлета. Я сейчас быстро доделаю бутерброды схамоном, поэтому можешь уже садиться завтракать.Долго уговаривать не приходится — Лиса послушно садится и ждёт готового блюда.— Кстати, пока ты спала, я заглянул к тебе на секунду — потому что телефон зазвонил. Не хотел, чтобы тебя разбудил.— Телефон?— Да, звонил твой папа.— А что он сказал?— Просто попросил передать, что звонил тебе.Страх нового дня в кукольных глазах сменяется непонятной мне скорбью.— Я поеду домой. Большое спасибо за всё.— В каком смысле? Уже? А как же завтрак?— Мне нужно к папе.— Так срочно?— Да, просто мой папа... Инвалид... Я боюсь, что с ним что-то случится.— Так, я понимаю, что ты волнуешься, но я уверен, что с ним всё в порядке. Один лишний час ничего не решит.— Всё равно я поеду прямо сейчас.— Ладно, давай я тебя хотя бы отвезу? Это ведь незнакомый тебе район. Лиса неуверенно кивает головой в знак согласия.Через мгновение мы вновь оказываемся в моей машине, а она называет свой адрес. Смущённо, боясь доставить мне неудобства? Боясь возвращаться домой? Боясь? Просто боясь, что ночная сказка — такая недолгая и внезапна сказка — закончена? Сначала стараюсь ехать наугад, потом всё-таки включаю навигатор. Когда подъезжаем, не отпускает чувство, что мы на окраине города — на конце мира. Кирпичная хрущёвка в пять этажей. Окна в решётках.Жестокая мать. Инвалид отец. Любовь к сладкому. Ночи вне дома. Больше о Лисе я ничего не узнал, но мне почему-то случившегося достаточно, чтобы нехотя отпускать её домой.Она посмотрела на меня один раз за весь путь — так, словно я взял щенка из приюта и решил вернуть обратно. Вернуть, когда он уже проникся мною. Когда всё обнюхал. Когда пережил свою первую ночь в моём доме.Может быть, я пожалею. Может, это вообще не моё дело. Но...Внутри меня прямо разжигается огонь — и он разжигается хрупкой рукой. Обычно я действую холодным рассудком, да и в целом являюсь человеком с низким эмоциональным полем, но сейчас это меня не волнует. Всё-таки самые важные решения в жизни принимаются спонтанно.— Слушай, принцесса, я знаю, что предложение немного странное, но если у тебя настолько невыносимая обстановка дома, может быть ты поживёшь у меня.Раз уж твоей матери совсем не нужно, чтобы ты ночевала дома, то это самый оптимальный вариант.— Я живу совершенно в другом месте, как ты уже поняла, поэтому тебя абсолютно никто и никак смущать или стеснять не будет.Сразу ответить она не может, но всё-таки как-то соединяет слова в предложения:—Чонгук, мне... Мне очень хочется... Но я не могу оставить папу одного...— Но если сегодняшнее повториться? Ты же не допускаешь мысли действительноночевать где-то на улице?Опять тишина.— Давай просто договоримся, если у тебя будет сложная ситуация, то ты позвонишь мне, хорошо?— Если это будет удобно...— Пойми, если я говорю, значит удобно. Давай телефон.Записывая номер, я кидаю вызов, чтобы у меня высветился телефон Лисы.На всякий случай. Затем, краснея и нервничая, она осторожно забирает свой телефон из моих рук.—Чонгук, спасибо тебе ещё раз большое. Я даже не знаю, куда бы пошла сегодня, если бы не...— Всё хорошо, принцесса. В случае чего — звони мне. Мы решим все твои проблемы. Только не стесняйся.С вымученной улыбкой Лиса уходит к своему подъезду и вводит код домофона. Поворачивается ко мне. Машет рукой на прощанье. Я делаю то же самое.И зачем тебе возиться в песочнице, Верховцев? Она ведь просто ребёнок, которому ты помог. Просто ребёнок, которому нужна помощь.Будешь теперь постоянно её предоставлять?Но если есть возможно — и желание, то почему не помочь?