Перед наступлением темноты...

Слушайте аудиофайл на http://kirillpotemkin.com/

°

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ° ЗАТЕРЯННЫЙ ГОРОД ° Глава первая. ° Перед наступлением темноты... ° 1 ° Тот день начался с кофе. Замечательный солнечный день-праздник, с голубым весенним небом, подёрнутым невесомой вуалью облаков, отороченный робкой зеленью, кое-где пробивающейся из земной тверди. День пробуждения всего сущего. День непостижимого конца. великолепный и в то же время жуткий, будто солнце окунули в грязь. Я пил кофе маленькими глотками и делал вид что радуюсь жизни. Кофе вкусно пробуждало эту искусственную радость. Заставляло в неё невольно верить, но внутри меня застряла червоточина. Моё внимание привлёк широкий поварской нож, позабытый супругой на кухонном столе. Его заострённый кончик поблёскивал на солнце, стрелял искоркой света прямо в уголок моего правого глаза. Иногда, поднося чашку с кофе к губам, я непроизвольно жмурился и, стараясь отвлечься, безучастно смотрел в окно. За окном всё шло своим чередом, точнее сказать, не шло ничего, так как в застеклённом прямоугольнике практически ничего заметного глазу не происходило. Голубело укутанное в яркую желтизну холодное небо. Вдалеке возвышались одетые в серебряную чешую тонкие жала небоскрёбов — кукурузные початки. Освещённые солнцем выгнутые половины их чешуйчатых спин казались покрытыми сусальным золотом. Словно досадные помехи в неподвижной картине мира, изредка, молниями, пролетали быстрые птахи, абсолютно ничего не нарушая. Сбоку от меня, на расстоянии вытянутой руки, по-прежнему лежал нож. Тот самый нож, настойчиво стреляющий отражением света в мой правый глаз. Притянутое к нему, будто заведённое дьяволом, заработало моё воображение. С удивительной лёгкостью мне представилось, как я аккуратно беру искомый, острый предмет за чёрную, пластиковую рукоятку, распахиваю рубашку, провожу остриём-бритвой по своему оголённому животу. Живот едва заметно пружинит. За лезвием остаётся тонкая, красная ниточка, совсем не страшная и ничего не решающая. Я надавливаю сильнее и холодный лепесток проникает внутрь, пронзает кожу, жировую ткань, мышцы, неспешно движется дальше. Возникает запоздалая боль. Я чувствую эту тёмно-красно-фиолетовую боль обтекающую металл. Я кричу. Я ощущаю пламя этой боли так же хорошо, как совершающий харакири самурай клинок меча внутри себя. Этого недостаточно, потому что дело не завершено. Хочется повернуть нож и круговым движением выкорчевать собственные кишки прямо на чистый, кухонный стол. Испортить мазком сумасшедшего художника приторную, повседневную обыденность. Отравить эту изразцовую кухню испражнениями собственных ярко-красных кишок. Разбрызгать по выбеленным углам действительности собственную алую кровь. Или легче отрезать ухо? Ухо проще. Оставить его потом посреди стола, в качестве сувенира. Чашка кофе чуть подрагивает. Я делаю продолжительный глоток и, откидываюсь на спинку стула. Я качаю головой. Кофе подостыл, и уже не приносит ощущение былой радости. Всё меняется... — Нет, — говорю я, и думаю о сиюминутном желании отрезать собственное ухо. Я же не Ван Гог. Уши резать — полумера, прерогатива художника, только грязь разводить на чистой кухне. Обыденная реальность как была обыденной, такой и останется. Ничего не изменится. Была реальность с ухом, станет реальностью без уха. Нужно действовать более решительно — взять нож... Вот он, этот стальной предмет, рядом со мной — только руку протянуть. Дальше, следует поступать строго по, только-что красочно скомпилированному в моей голове, сценарию. Японские самураи могли на протяжении веков такое проделывать — значит способен и я... Что делать?! — снова говорю я в пустоту кухни. Продолжать тягомотину тянуть, или всё же закончить эпопею прямо здесь и сейчас? Безапелляционно. Не отходя далеко от кухонного стола. Не двигаясь никуда с этого места. Не отклоняясь от цели. Я протягиваю руку, дотрагиваюсь кончиками пальцев до серебристого лезвия. Прикосновение холодит кожу, бодрит мысли. Лезвие острое, самозатачивающееся. Нож для разделки мяса, подходит как нельзя лучше. Я прислушиваюсь к самому себе и неожиданно понимаю, что не могу однозначно ответить на этот риторический, поставленный, ещё дедушкой Чернышевским, на ребро вопрос. Этот вопрос можно перефразировать и так: да, или нет? Переступить, или остаться? Открыть дверь самому, или подождать, пока кто-то откроет дверь для меня? Раньше я мог ответить совершенно однозначно — убивать себя глупо. Там наверху необозримая очередь из жаждущих своего мига воплощения. Самоубийство бессмысленно по сути, поскольку ничего не меняет — то есть вообще ничего. Всё остаётся неизменным в своём безбрежном течении, с нами, или без нас, хотим мы этого или нет. Да и зачем ускорять то, что и так неизбежно и предрешено? Зачем разводить лишнюю грязь? Мы и так гадим везде где успеваем. Поезд времени, без постороннего вмешательства, быстро несётся в нужную сторону, лишь за окном мелькают десятилетия-полустанки. У меня вот уже четвёртый полустанок скоро промелькнёт. Жизнь ускользает в прошлое год за годом, день за днём, минута за минутой, мгновение за мгновением — исчезает бесследно, пока не иссякнет вся, без остатка. Не уйдёт обратно в прородившую её землю. Не сотрётся ластиком времени из памяти людей. Зачем торопить события? Природа сама завершит своё запрограммированное дело. На вопрос — что делать? — ответ очевиден — лучше не делать ничего. Я чешу затылок, резко прокручиваю на столе широкий нож, и вновь грустно смотрю в окно. Там опять птахи, и там люди. Целый мегаполис-муравейник, кишащий людьми. От этого муравейника не убудет. Одна особь, одна смерть — это всего лишь одна, единственная, малюсенькая, незаметная смерть. И без этого у нашей планеты слишком раздутый экипаж. Пора сокращать его численность — почему бы не начать с малого — с себя? Какое все-таки не сложное дело оборвать жизнь, причём неважно чью. Мою, например, вот этим самым, фактическим, настоящим, самозатачивающимся ножом. Физику никто не отменял. Физика убивает всегда, на сто процентов, нужно только рассчитать правильно эти самые важные сто процентов. С этим кухонным инструментом вероятность осечки к сожалению велика, я ведь не самурай — рука дрогнет, пропорю живот не в том месте, от болевого шока потеряю сознание. Вернётся Настя, увидит это безобразие, вызовет скорую. Меня благополучно вытащат. Облагородят. Проведут антисуицидальную беседу. Потом буду ходить с увечным животом, страдать, светить на пляже корявым шрамом. Этот акт насилия над самим собой можно сотворить и в любой другой момент, и не только с помощью ножа, но мы, жители муравейника, почему-то этого не делаем. Мы безропотно плывём по течению. Мы самосохраняем себя. Мы трудимся над тем, что не можем забрать. Мы трудимся над выдуманным в нашей голове материальным миром. Мы сами себе создаём сложности и их же упорно преодолеваем. Мы так делаем изо дня в день, из года в год — всю жизнь, и не желаем это исправлять. Всегда плывём и всегда трудимся. Трудимся и плывём... Как говно по чистой воде. Пестуем какие-то там, высосанные из пальца мифические ценности. Мы ими пользуемся пока дышим, а потом, когда перестаём дышать, оставляем их здесь. Оставляем мусор своих незаконченных дел — методически захламляем планету. С этим надо что-то делать... может быть позднее... или ближе к вечеру, или завтра, или вообще когда-нибудь потом... или никогда. Я допил уже совсем остывший, прогорклый кофе. Поморщился. Поварской, опасный для жизни инструмент перестал крутиться и замер неподвижно — продолжил так и лежать, не использованным по назначению, на столе. Продолжил там быть — там где им захламили место. Реальность не нарушила незыблемость. Не всё так просто. Чтобы убить реальность, нужно убить её в себе... Дальше, во всяком случае до обеда, ничего осмысленного не происходило. Я поговорил по телефону с женой, пообедал и отправился на прогулку. ° 2 ° Гулять по большому городу, особенно никуда не спеша, всегда странно. Среди вечной напряжённой торопливости ты ощущаешь себя выдернутым из общего фона — рыбой на берегу, какой-то вещью из вне. От суеты вокруг только кружится голова, и неизменно портится настроение. Даже в кафе, в прошлый раз показавшемся мне достаточно уютным, за редким исключением заметна деловитость его посетителей — едоков на скорую руку. Их извечные материальные думы терзают их нахмуренные высокие лбы. Спрятанные за лбами мысли звенят как золотые монеты из сундука алчного пирата. Дзень-дзинь, от зарплаты дзень до зарплаты дзинь, или от прибыли к прибыли, если речь идёт о бизнесмене, хотя это не совсем верно, бизнесмен ты или нет большого значения не имеет. Деньги считают все, и каждый, время от времени, заглядывает в свой пустой кошелёк. И никто из них даже и помыслить не может, что суета сует скоро лопнет как мыльный пузырь, иссякает как перекрытый кран, стоит только потерпеть немного — кому-то дольше, кому-то меньше. Необозримое количество времени сожмётся в единый миг. Сквозь эту чёрную дыру сконцентрированного до размеров точки мгновения произойдёт наконец достижение искомого конца. Останутся полуистлевшие клочья, обесцененных старостью, никому не нужных, неумолимо заносимых ветром забвения в бухгалтерию жизни, воспоминаний. Старый хлам на помойке жизни... От тех же, вышеупомянутых, кому повезёт быстрее других, к примеру прыгунов с балконов, ничего не останется. Их, как плевки на зеркале жизни, быстро сотрёт старательный, аккуратно причёсанный уборщик — время. Интересно, о чём же можно нормально вспомнить или подумать, если ты постоянно торопишься? Всегда перескакиваешь, как кузнечик, вслед за вечно убегающими в недостижимое будущее мыслями. Всегда где-то там, всегда не здесь, не сейчас... — У вас не занято? — задаёт мне вопрос миловидная девушка с чашечкой кофе и рогаликом. Сие нехитрое хозяйство покоится на блюдце зажатом между пальцами её левой руки. Блюдце едва заметно дрожит. Правой рукой она умудряется, держа за ремешок потрёпанную сумку, ещё и прижимать к груди синюю, толстенную папку для бумаг. Девушка смущённо улыбается и оценивающе рассматривает моё лицо. То как она это делает совсем не вяжется с её мнимой застенчивостью. — Вы, разрешите?.. — настаивает девушка. — Да, да... — я тупо смотрю на стоящий напротив меня свободный стул, и указываю на него рукой, — Садитесь, если хотите. Только папку свою не уроните, очень уж она у вас большая. — Это?.. Это мои записки. Я, журналист. Девушка, отодвигает стул и пристыковывает к нему свою хорошенькую, обтянутую джинсиками, округлость. — Редактор любит читать с листа, — продолжает она, — вот и приходится таскать с собой целый фолиант. — И о чём вы пишете? — спрашиваю я с напускным безразличием в голосе. На самом деле мне вовсе неинтересны её вирши, пусть себе сидит там куда села, пьёт кофе, жуёт рогалик, и проделывает это всё желательно молча. Однако, я её сам спросил, а журналистам дай только рот раскрыть. — Сейчас о самоубийцах, — отвечает она. Кофе застревает у меня в горле и я, сквозь кашель, недоуменно выдавливаю: — Неужели? — Если вас это удивляет, — быстро тараторит моя собеседница словно боясь, что я неожиданно вскочу с места и заткну ей рот, — то, не удивляйтесь. Я к вам подсела не просто так. У вас было такое мрачное, отрешённое лицо, вот я и подумала, что вы можете со мной поделиться своими мыслями, как раз на интересующую меня тему. — Какую тему? — спрашиваю я, и думаю: «...рожа у меня сегодня действительно не располагает, но она такая и вчера была, и вообще я с детства нелюдим, но это ещё не повод...» — я смотрю на девушку и заканчиваю мысль — «...меня так называть...» Я улыбаюсь уголками губ. Разозлиться почему-то не получается. — Тему самоубийств или убийств, если хотите, слишком много их стало в современном мире, — отвечает на мой вопрос девушка. — Убийств? — я выказываю искреннее удивление. — Да, в частности, — молоденькая журналистка кивает, — это когда один человек убивает другого... — Послушайте, девушка, — я заговорил не дав ей закончить фразу. От такого журналистского прямодушия, граничащего с наглостью, меня слегка коробит, — это не ко мне. Я не убийца и не собираюсь им становиться. Вам надо побеседовать с кем-то другим. Моя собеседница, нисколько не смутившись аккуратно отхлёбывает кофе, кусает рогалик и, взмахнув очаровательными ресницами, говорит: — Я думала, мы с вами, поговорим о самоубийцах. Отодвинув чашку с кофе, я криво усмехаюсь и спрашиваю: — Я что, похож на самоубийцу? — Вы — да, несомненно, — на одном дыхании, без тени сомнения, резюмирует журналистка. — Неужели? Я прислоняюсь к спинке стула и складываю руки на груди: — Вы действительно так думаете? — Именно, — моя собеседница, как ни в чем не бывало, продолжает свою трапезу, — у вас похожее лицо. Точнее маска. — Что вы имеете ввиду? — Я видела фотографии людей до суицида, готовых к самоубийству, и с некоторыми уже успела побеседовать. У них у всех были такие маски на лицах. Точнее у них лица были как маски. Вы на них похожи, — заключает она. — Странные вы делаете умозаключения, — я пытаюсь спорить. — Как же вы могли беседовать с людьми и при этом знать, что они потенциальные самоубийцы? Откуда вам было известно, что через некоторое время они покончат с жизнью? Они сами вам об этом рассказывали? Вы не похожи на Нострадамуса. И при чём здесь какие-то маски? — Ну-да, — девушка застенчиво пожимает плечами, — я не Нострадамус, но я с ними беседовала, так же как сейчас с вами, а потом они... того... — её ладонь характерным винтовым движением порхает в воздухе. — А маски... ну вы понимаете... у них такие лица, будто застыло время. Время, как маска. — Время как маска, — резюмирую я, отхлёбываю уже порядком поостывший кофе и морщусь. Примерно такой же вкус у стирального порошка растворенного в тёплой воде. Я думаю несколько секунд и делаю вид, что соглашаюсь: — Ну хорошо, вы говорите, «время как маска». Я киваю головой и представляю себе такие «газетные» лица с дырами вместо глаз, белые и застывшие, испещрённые суицидальным шрифтом. Можно даже поюродствовать... — ...в этих дырах вместо глаз зияет само время... Я чешу подбородок и спрашиваю: — Откуда вам известно, что я будущий самоубийца? — На каком этаже вы живёте? — вопросом на вопрос отвечает странная собеседница. Я чувствую недоумение и отвечаю уклончиво: — Высоко. — Надеюсь выше пятого этажа? — уточняет девушка. — Предположим. — Тогда у вас наверно возникали мысли о балконе. Моя собеседница неспешно допивает свой кофе и спокойно продолжает говорить. Создаётся впечатление, что она рассказывает какую-то занимательную историю, почти документальную, в правдивости которой не может возникнуть и тени сомнения: — Вы понимаете, — я слышу её голос, — когда например режешь себе вены или вешаешься на крюке, получается продолжительный подготовительный процесс, такой мучительный и растянутый. За это время человек успевает десять раз подумать, оценить правильность своего решения, и в последний момент, он может остановиться и всё переиграть. Ну и потом, всё же грязь. А с балконами гораздо проще — шагнул и всё. Девушка выкладывает окончательный довод, будто теорему доказывает. — Физика — самый лучший в мире палач, — заключает она. Надо заметить о силе тяжести я тоже размышлял неоднократно. — А если у меня нет балкона? — Мне кажется, балкон у вас есть. Девушка, отодвигает от себя блюдце с недоеденным рогаликом, возносит вверх свой красивый пальчик, указывает им в мою сторону, и говорит, тоном не терпящим возражений, будто я ей чем-то обязан: — Мы отвлеклись от темы, расскажите мне теперь о ваших мотивах. Я окинул взглядом кафе, мне показалось что-то переменилось. Лица со звонкими лбами как-то поскучнели, и бармен за стойкой слишком суетливо протирал чашки. Все превратились в плохих актёров. И само помещение как будто уменьшилось в размерах, и лампы дневного света под потолком светили не так ярко. Краски мира словно поблёкли, так бывает когда цветной фильм резко меняют на чёрно-белый. Я тоскливо посмотрел сквозь витринное стекло на улицу и обрадовался. За пределами кафетерия ничего не изменилось, полноводные цвета мира остались нетронутыми, там светило солнце и бурлила аляповатая бесконечная жизнь. Я подумал: «если там всё настолько хорошо, то почему бы мне, сейчас и здесь, действительно не поведать ей о мотивах — она ведь никто для меня, тень на песке. Если я ей что-то расскажу, это будет монолог в пустоту, и не более того...» — Я устал, — начал я, и уже не смог остановиться. — У меня всё есть, всё необходимое для жизни, точнее я ни в чём не испытываю недостатка. Пару лет назад всё вдруг образовалось, сложилось в нужную мозаику, и понеслось по накатанным рельсам, и теперь просто катится и катится в нужном направлении. Исчезла сила сопротивления, а вместе с ней и сила непротивления стала исчезать. Вы понимаете? Наверное, это и есть ваша маска. — Понимаю, — она кивает. Тут я замечаю, что журналистка, слушая меня как мне казалось двумя ушами, успела открыть свою папку, и теперь торопливо елозит ручкой по листу бумаги. — Что это вы делаете? — спрашиваю я. — Я записываю выводы, — она смотрит на меня и уверенно продолжает, — но вы простите, ваш мотив не исключение из правила. Он свидетельствует о вашем интеллектуальном уровне. — Свидетельствует, мотив? — Именно, мотив. У некоторых толчком к суициду служат бытовые проблемы, у некоторых денежные, к примеру долги, у некоторых разногласия с любимым человеком, но такие теперь редкость. У некоторых, болезни. У вас вот, как вы говорите, «усталость». Вам не хватает адреналина. Или заведите себе любовницу. — Любовницу? Это банально... — От любовницы обязательно возникнут проблемы и вам понадобиться их преодолевать. Я улыбаюсь. — Да-да, это вы хорошо предложили... Я задумчиво смотрю куда-то в сторону. Она смешная, эта девушка журналист. Пишет ручкой на бумаге... Кто в наше время так делает? Можно воспользоваться диктофоном, потом преобразовать аудио запись в текстовый файл, распечатать, сунуть снобу редактору под нос... Как-то странно... — Вы действительно журналистка? Девушка не реагирует никак. Просто смотрит на меня — прямо мне в глаза, не отводя взгляда. Я вижу её зрачки, чёрные и колкие, хищные, как мне кажется, очень глубокие, гипнотизирующие. Она будто вытягивает из меня что-то, или наоборот посылает мне информацию. Прямо мне в мозг. Такой визуальный, странный, биологический «блютуз-коннект» происходит между нами... — Я не совсем журналистка, — медленно говорит девушка. — Сегодня ваш последний день. — Я знаю, — говорю я и связь между нами прерывается. Передо мной стол, мои руки... — Мне пора. Необычная журналистка криво улыбается, видимо улыбка даётся ей с трудом, она выглядит усталой. Она поднимается со стула, одновременно закрывая папку и подхватывая сумочку, заключает: — Спасибо за интервью. Желаю вам приятного завершения дня. — Прощайте и вы. Вы улучшили мне настроение, — отвечаю я. Я лукавлю, настроение у меня ни к черту... как странно она на меня смотрела, я не сопротивлялся, я не мог сопротивляться её острому взгляду. С такой зрительной дуэлью никакого кухонного ножа не надо... Препарировала меня неизвестная девушка итак, без всяких физических предметов, как труп в анатомичке. Я, и без её вмешательства, уже труп — просто пока об этом не знаю — живой, дышащий, и даже говорящий труп. Я биологическая кукла, заведённая на ограниченный срок, и срок этот подошёл к концу. Я наблюдаю как она уходит. Она не обернулась, быстро лавируя между столиками, грациозно выпорхнула из кафе, никого не задев и не потревожив окружающую действительность. Если бы не её белая кофейная чашка и блюдце, стоящие передо мной на столе, мою странную собеседницу смело можно было бы принять за галлюцинацию. Я протянул руку и дотронулся до белого фарфорового бока маленькой кофейной чашечки — её чашечки. Она из неё пила и съела свой рогалик. Я посмотрел на застывшие на блюдце крошки. Их можно сосчитать... На шестой крошке я остановил подсчёт и встал. Мне тоже пора уходить. Прямо сейчас пора. Не медля ни секунды. Я направился к выходу. Люди за столиками не обращали на меня внимания. Они будто не видели меня... Я вышел на улицу и пошёл к дому. Сегодня у меня есть ещё дело. Неотложное дело.

----------***---------->>