Глава 5. Между адом и раем

Тишина после отбоя была обманчивой. Она не приносила успокоения, а лишь усугубляла тревогу, давая пространство для самого страшного врага — воображения. Ханна лежала, уставившись в потолок, где тени от решетки лампы складывались в зловещие узоры. В ушах звенело от слов Ашера: «...будто тебя изнасиловали молнией...» Она сжала в руке лапку плюшевого зайца так, что пальцы задеревенели.

Соседняя кровать скрипнула. Ашер ворочался. Не тайно, как прошлой ночью, а с громким, раздраженным вздохом, будто объявляя войну и сну, и неудобному матрасу, и собственной боли.

— Ты не спишь? — его голос прозвучал в темноте хрипло, неожиданно громко.

Ханна вздрогнула. Он редко начинал разговор первым. —Нет, — тихо ответила она.

— И думаешь о своем «тесте на толерантность»? — в его голосе снова зазвучала знакомая язвительная нотка, но на этот раз в ней чувствовалась не злоба, а некое подобие понимания. Общность положения.

— А о чем еще тут можно думать? — в голосе Ханны прозвучала непривычная для нее самой горечь.

— О еде, — неожиданно заявил Ашер. Кровать снова жалобно заскрипела под его весом. — Завтрак здесь, кстати, не самое худшее, что есть. Удивительно, но кормят сносно. Даже диеты соблюдают.

Ханна перевернулась на бок, пытаясь разглядеть его силуэт в темноте. —Диеты? —Ну да. Тем, кого готовят к термошоку, — твоей подружке-блондинке, — увеличивают калорийность, пичкают жирами. Оливии перед заморозкой дают что-то теплое и энергетическое. Мне перед... — он запнулся, — перед моим цирком, колют витаминные коктейли и кормят протеином, чтобы мышцы быстрее восстанавливались и были готовы к новому разрыву. А тебя, — он сделал паузу, и в тишине было слышно, как он усмехается, — тебя, моя дорогая отрава, наверняка будут кормить активированным углем и кашей на воде. Шутка. На самом деле, для тебя, наверное, будет отдельный рацион, укрепляющий печень и почки. Им же надо, чтобы ты выжила и могла принять новую порцию яда.

Его слова были циничными, но в них была жуткая, отрезвляющая логика. Это место был адом, но адом с продуманной, безупречной кухней.

Утро пришло слишком быстро. В семь тридцать дверь открылась без стука, и дежурный санитар — не Катерина — молча бросил на табуретку у двери два подноса. И ушел, хлопнув дверью.

Завтрак и правда оказался неожиданно хорошим. На подносе у Ханны была овсяная каша с ягодами, творожная запеканка, сладкий чай и несколько витаминов в маленьком бумажном стаканчике. Ашер, заглянув к ней на поднос, фыркнул: —Ну вот, начинается. Печеночный паек. Добро пожаловать в клуб.

На его подносе лежали омлет с сыром, кусок отварной куриной грудки, йогурт и протеиновый батончик. Еда была простой, но качественной и свежей.

После завтрака их выпустили в так называемую «зону рекреации» — большую комнату с голыми стенами, парой потертых диванов и столом для настольного тенниса без сетки. Туда же привели и других. Ханна сразу же увидела Исаака, Клару и Мию. Мия выглядела немного посвежевшей, видимо, тоже получила свою «подготовительную» порцию еды. Клара, наоборот, была бледной и молчаливой.

— Марка никто не видел? — первым делом спросила Ханна, подходя к ним.

Все молча покачали головами. Исаак нахмурился: —Я спрашивал у одного из санитаров. Он сказал, что пациенты из второго крыла в общую зону не ходят. И больше ничего.

Их разговор прервал громкий, натянутый смех. К ним подходила Оливия с другой девушкой. Ее рыжие волосы были собраны в яркий хвост, и она пыталась казаться жизнерадостной. —Привет, новички! Ну как, освоились? Уже получили свои... пригласительные? — ее голос дрогнул на последнем слове.

Они переглянулись. Оливия, видя их лица, сразу поняла. —А, уже. Не вешайте носы. Первый раз — самый страшный, потом... потом просто привыкаешь. — Она сказала это так, словно убеждала в первую очередь себя. — Главное — запомнить, что после процедуры вас отводят в лазарет. Там капельницы, обезболивающее... иногда даже шоколад дают. Маленький, но все же.

— А как часто... это происходит? — тихо спросила Мия.

— По-разному, — Оливия понизила голос. — Меня, например, морозят раз в три недели. Клару, наверное, будут жарить раз в месяц. Ашеру... — она бросила взгляд через плечо, где Ашер, прислонившись к стене, с мрачным видом жевал свой батончик, — ему самое страшное — раз в два месяца. Но зато его процедура самая... интенсивная.

— А мне? — заставила себя спросить Ханна. — Тест на яды. Что... что они делают?

Лицо Оливии помрачнело. Она отвела взгляд. —По-разному. Иногда что-то подмешивают в еду и смотрят за реакцией. Иногда... инъекции. Самое противное — это когда капают на язык или под кожу. Ждешь несколько минут... становится плохо, а они стоят с секундомером и блокнотом. Потом вводят антидот. Обычно. — Она не стала добавлять «не всегда», но эта мысль витала в воздухе.

Внезапно дверь в зону рекреации открылась, и вошла Катерина. В ее руках был планшет. Все замерли. Она обвела собравшихся холодным взглядом и назвала несколько имен, среди которых были Оливия и тот самый высокий блондин, с которым утром общался Ашер. Их отвели на плановые, не самые страшные, «подготовительные» тесты.

Оставшееся время прошло в тягучей, тревожной апатии. Они сидели, пытались говорить о чем-то отвлеченном, но взгляды постоянно возвращались к двери.

Вечером, после такого же качественного, но безвкусного ужина (Ханне действительно подали что-то вроде диетической гречки с отварной говядиной), в комнату к Ханне и Ашеру зашел санитар и молча вручил им по листку бумаги.

Расписание.

Ашер взглянул на свое и мрачно хмыкнул: —Послезавтра. Как и ожидалось. — Он смял листок и забросил его под кровать.

Ханна дрожащими пальцами развернула свой. Ее имя. Название процедуры: «ТТ-1» (видимо, «Толерантность к Токсинам – 1»). И дата. Через девять дней. Девять дней отсрочки. Девять дней на то, чтобы сходить с ума от страха.

Она опустилась на кровать, чувствуя, как подкашиваются ноги. Весь день она держалась, а теперь на нее накатила волна паники.

— Девять дней, — прошептала она, не обращаясь ни к кому. — Мне через девять дней...

Ашер, который уже готовился ко сну, остановился. Он посмотрел на ее побелевшее лицо, на широко раскрытые, полные ужаса глаза. Он вздохнул, раздраженно, но без злобы.

— Слушай, Бекхарт, — его голос прозвучал неожиданно резко, заставив ее вздрогнуть. — Перестань. Девять дней — это роскошь. Это девять дней, чтобы есть их сносную еду, дышать и не чувствовать, как тебя выворачивает наизнанку. Это лучше, чем знать, что через сорок восемь часов тебя опять раздербанят на молекулы. Так что собери свою волю в кулак и закрой свой рот, пока я не передумал тебя жалеть.

Он сказал это грубо, почти по-хамски, но в его словах не было злобы. Это была странная, исковерканная поддержка. Суровая правда вместо сладких утешений.

Ханна сглотнула комок в горле и кивнула, сжимая в руке злополучный листок. Он был прав. Здесь не было места слабости. Слабость убивала быстрее любого яда.

Ашер плюхнулся на свою кровать, повернувшись к стене. Через несколько минут его дыхание стало ровным. Ханна еще долго сидела в темноте, глядя на его спину — широкую, сильную, испещренную шрамами, которые завтра пополнятся новыми. Он был живым доказательством, что выжить здесь можно. Пусть и ценой немыслимой боли.

Она медленно легла, прижав зайца к груди. Впереди было девять дней. Девять дней между адом, который ждал ее в процедурной, и подобием рая — их странной, хрупкой передышкой с хорошей едой и тихими, колючими разговорами в темноте. И она была намерена использовать каждый из этих дней по максимуму.