34

Наши дниЛисаВсе нормально. Могло быть и лучше, но все нормально.Прошла уже неделя с тех пор, как Итан нас покинул. И если в первые дни было очень трудно, то теперь Чонгук, кажется, смирился с его смертью. И это не может не радовать… Видеть его в том состоянии, в котором он был всего несколько дней назад, было невыносимо.Сегодня утром я решила поднять всем настроение, поэтому Чонгук нашел меня на кухне, покачивающей бедрами под песни Риты Оры.Он улыбается, чувствуя восхитительный запах фирменных блинчиков Лисы. Это единственное, что я умею готовить, если не учитывать того, что в первый раз они больше походили на бьющиеся в агонии привидения. С тех пор у них даже появилось свое особенное название.– Привиденчики? – удивляется мой лучший друг. – Вот это класс!Я улыбаюсь и протягиваю ему тарелку. На нем, к моему превеликому удовольствию, надеты лишь серые спортивные штаны.– Завтрак чемпионов.– Это единственное, что ты умеешь готовить, верно?Я бросаю ему в лицо кухонное полотенце и злобно смотрю на него. Его губы кривятся в легкой насмешке, а затем он кусает блинчик. Я исподтишка наблюдаю за тем, как он ест. После пожара мы так и не поговорили о ситуации с Момо. Я знаю, что он простил меня за мою ошибку, да и я простила его за все сказанные обидные слова, но мы все равно по возможности избегаем этой темы.Я много раз хотела раскрыть все свои карты, но Дженни сказала мне, что сейчас не время.– Какие планы на сегодня? – вдруг спрашивает он.Он кажется очень серьезным, но я просто пожимаю плечами. Он избегает моего взгляда достаточно долго, чтобы успеть доесть блинчик, а затем вздыхает.– Я подумываю съездить к матери.О! Внешне я остаюсь невозмутимой, но в глубине души подпрыгиваю. Он обещал свозить меня к своим родителям, но недели шли одна за другой, и это вылетело у меня из головы.– Это просто чудесно, – говорю я, не зная, что еще сказать.– Да. В свете последних событий, думаю, мне нужно с ней увидеться. Пусть даже это сложно… она все еще здесь. Не хочу упустить свой шанс.Я не все понимаю, но киваю. Он спрашивает, не хочу ли я поехать с ним. И мне приходится сдерживать себя, чтобы не показаться чересчур нетерпеливой.– С удовольствием!Он, кажется, воодушевлен меньше, чем я, и даже несколько встревожен, но мне все равно.Для меня это много значит.* * *– Это здесь.Я с любопытством рассматриваю дом, в котором Чонгук вырос: белого цвета, с красными ставнями и мансардным окном на крыше. Он настолько миленький, что я с трудом могу представить, что внутри может происходить что-то темное. Как?– Хочешь… хочешь, вернемся? – неуверенно спрашиваю я.Он качает головой и наконец открывает дверцу машины. Я тоже выхожу и, подойдя к нему, беру его за руку. Не знаю, какие у него отношения с родителями, но хочу быть рядом с ним так же, как он был рядом со мной. Мы переходим улицу. Мои каблуки цокают по асфальту. Вокруг все спокойно.У двери он делает глубокий вдох и поворачивается ко мне с очень серьезным видом.– Слушай, не знаю, как все пройдет. Но что бы ни случилось, просто не реагируй.Я вглядываюсь в его лицо, внезапно ставшее настороженным. Не реагировать? Это трудновато: на моем лице отражаются все мои мысли.– Это важно, Лиса, – настаивает он.– Ладно… Не буду.Он одобрительно кивает. Несколько секунд мы стоим молча. Затем он нажимает на дверной звонок, не выпуская из своей руки мою. Его рука теплая, как и всегда, но какая-то ненадежная. В кои-то веки моя роль – поддержать ее. И я с радостью ее исполню.Мое сердце начинает биться быстрее, когда дверь открывается и появляется мужчина лет пятидесяти. Он явно удивлен, и я понимаю, что Лоан не предупредил о приезде. Хорошее начало!– Чонгук! – приветствует он.– Привет, папа!Мужчина заинтересованно на меня смотрит, и я улыбаюсь ему своей самой радушной улыбкой. Так странно, Чонгук очень на него похож: у них одинаковый пронизывающий, загадочный взгляд, смущающий людей вроде меня, и одинаковое телосложение.– Это Лиса. Моя подруга.– Добрый день.– Я ведь просил тебя не приходить, – мягко отчитывает его отец.Что ж, полагаю, тратить время на знакомство мы не будем.– Да ладно, – огрызается Чонгук, – и когда же мне стоило прийти?Стоя рядом с двумя мужчинами, носящими фамилию Чон, я веду себя тише воды ниже травы. Я пытаюсь вникнуть в то, что слышу, но не понимаю и половины.– Как знаешь. Входите!Чонгук вздыхает и сжимает мою руку, так и не посмотрев на меня.Мы наконец-то заходим внутрь, и отец Чонгука закрывает за нами дверь. Прихожая довольно простая, с большим зеркалом над старинным комодом, на котором стоят семейные фотографии.На многих снимках я узнаю отца Чонгука под руку с восхитительной красоты молодой женщиной. Их много… и только на одной из них я вижу Чонгука в детстве – на фотографии со школьной фотосессии.Не могу не заметить, что его мать похожа на ангела.– Розелин! – кричит отец Чонгука, проходя в гостиную. – Дорогая, твой сын пришел.На мгновение меня передергивает от слов «твой сын», равно как и Чонгука. Но он избегает моего взгляда и сохраняет маску спокойствия. Я слышу приближающиеся шаги.Появляется женщина с волосами цвета воронового крыла, такая же красивая, как и на фото, но гораздо более уставшая и явно много пережившая. Это женщина, которая родила Чонгука. Женщина, которую он любит больше всего на свете. Женщина, которая вырастила его и помогла ему стать мужчиной.Вот только…Увидев сына, она осторожно подходит к нему и изо всех сил бьет его по лицу. Я вздрагиваю и удивленно вскрикиваю. Отец Чонгука стоит в углу со скрещенными на груди руками, Чонгук же не ведет и бровью. Наоборот, он смотрит на женщину, которая только что его ударила, со смесью боли и стыда – скорее всего от того, что я стала свидетелем.– Привет, мама!Я не вмешиваюсь, как он мне велел, но, к сожалению, не могу скрыть свою реакцию: мои глаза только что не вываливаются от удивления, рот непроизвольно широко открылся. Кажется, то, что здесь происходит, – норма, но я умираю от желания вмешаться и что-то сделать. Но Чонгук меня предупреждал. Я заставляю себя принять безразличное выражение лица, хоть это и удается с огромным трудом.– Я не твоя мать, – говорит женщина, оглядывая его с ног до головы. – Почему он здесь?Она поворачивается к своему мужу в ожидании ответа, и вся та доброта, которую, как мне казалось, я увидела на фотографиях, испаряется.– Он приехал навестить тебя, любовь моя.– Перестань, перестань, перестань это говорить! – злится она. – Думаете, я идиотка? Вы все врете. Хватит лезть ко мне в голову!Внезапно женщина замолкает и улыбается так, что у меня скручивает живот, а затем снова вдруг раздражается. Этого оказывается достаточно, чтобы все понять. Я как-то смотрела передачу об этой болезни. Двоякость чувств, абсурдные галлюцинации… О боже!Она указывает на Чонгука пальцем и говорит:– Вон из моей головы, сказала же!Он зажмуривается и отворачивается, как будто уже привык к такому. Но я понимаю, что ему больно, очень больно. Не знаю, что мне делать, чтобы помочь Чонгуку.– Успокойся, мама! Помнишь, о чем мы с тобой говорили в прошлый раз? – говорит он спокойно и безмятежно. – Это я, Чонгук. Просто Чонгук. Я не причиню тебе вреда, и папа тоже.Мать настороженно смотрит на него, и в ее взгляде мелькает сомнение. Она уже собирается что-то ему ответить, как вдруг переводит взгляд на меня. Я непроизвольно дрожу при виде ее огромных зрачков, пристально глядящих на меня, как на добычу. Чонгук тоже напрягается и инстинктивно дергается в мою сторону.– А она, кто она?– Это моя подруга Лиса. Она тоже ничего тебе не сделает.Женщина смотрит на меня, а затем хмурит брови и бормочет себе под нос:– Она хорошенькая… А если они пытаются тебя обдурить? Я знаю! Будь осторожна, не верь им!Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что она говорит сама с собой. Классический пример солилоквия.Мать Чонгука подозрительно оглядывает меня с головы до ног. Мне не в чем себя упрекнуть, но под тяжестью ее взгляда я испытываю странное чувство вины.Чонгук с болью в голосе говорит:– Я просто хочу поговорить с тобой, мама. Я даже не прикоснусь к тебе.Он пытается успокоить ее и поднимает руки. Чтобы убедить ее, он отступает на добрый метр назад и тянет меня за собой. Женщина, кажется, почти тут же успокаивается, но продолжает меня рассматривать. Она несколько раз кивает, не знаю кому, и что-то бормочет сквозь зубы. В конце концов Чонгук советует мне присесть. Я сажусь в кресло, а Чонгук продолжает стоять.– Я рад тебя видеть, – говорит он, беспокойно потирая руки. – Я недавно хотел зайти, но папа сказал, что ты прилегла отдохнуть. Сейчас тебе лучше?– Да. Мне нужно было поспать, – спокойно отвечает она, отворачиваясь от меня. – Не могу спать по ночам.– Почему ты не спишь по ночам? – нервничает Чонгук.– Потому что за мной следят. Если я засну, они этим воспользуются. Ты же знаешь.Чонгук не спрашивает, ни о ком она говорит, ни почему она думает, что за ней следят. Полагаю, он задавал этот вопрос уже тысячи раз. Я неподвижно сижу в кресле. Такого я не ожидала… Почему она не принимает таблетки, если ее паранойя настолько сильна?– Никто за тобой не шпионит, мама. Это лишь невидимые страхи. Мы об этом уже говорили. Ты больна.– Я видела их, говорю же! – восклицает мать, кажется, она вот-вот расплачется. – И я уверена, что ты один из них, поэтому и пытаешься убедить меня в обратном! Ты с ними заодно. Ты не тот, за кого себя выдаешь. Они забрали моего сына, когда мне было двадцать пять… Они забрали его, я знаю, потому что в одночасье все изменилось: появился ты и стал притворяться моим ребенком! Ненавижу тебя…Ее муж пытается ее успокоить мягким умоляющим голосом, но она отталкивает и его. Чонгук никак не реагирует или старается не реагировать.– Они поменяли моего сына на тебя! – повторяет она, указывая на него пальцем. – Ты не похож на моего сына! Мой малыш…– Я все тот же, мама, посмотри.Я знаю, что спорить с ней бесполезно. Если она действительно шизофреничка, убедить ее в том, что она ошибается, просто невозможно. Она слепо верит в свои галлюцинации, даже если они абсолютно бессмысленны.– Значит, они что-то сунули тебе в голову! И просят тебя сделать то же самое со мной. Я видела их, говорю же! А она… она тут для того, чтобы обдурить меня, – добавляет она и плюет в мою сторону. – Уверена, она догадывается, о чем я думаю, – я это чувствую.Чонгук вздыхает и закрывает лицо руками. Я почему-то чувствую себя виноватой. О чем я вообще думала, когда подталкивала его приехать сюда, да еще и взяв с собой меня? Мне так жаль… Я собираюсь встать и взять его за руку, чтобы поддержать, но не успеваю сделать и шага, как вдруг его мать на меня бросается.– Нет! – кричит Чонгук.Я чувствую, как женщина хватает меня за руку и тянет с такой силой, что я падаю, а она во все горло орет: «Верните мне моего сына, ублюдки!» Отец Чонгука бросается к ней и пытается поднять с пола, но ее ногти впиваются в мою плоть, вызывая у меня болезненный стон. В этот момент я вижу в ее глазах, что она меня ненавидит, что она хочет причинить мне боль. Она, наверное, могла бы убить меня здесь и сейчас. Я в ужасе замираю на месте, стоя на коленях.– Хватит!Чонгук вдруг изо всех сил отталкивает меня. Его мать выпускает мою руку, и я с грохотом падаю на землю. Черт! Я хватаюсь за голову – удар об пол был сильным. Я полностью дезориентирована. Чонгук нависает надо мной с испуганным лицом.– Вставай, – говорит он, кипя от ярости.Я хватаюсь за его ладонь и встаю. Ноги дрожат, и я не понимаю, что мне следует делать. Мать Чонгука пытается вырваться из объятий своего мужа и осыпает его ругательствами в перерывах между полными слез восклицаниями: «Верните мне сына!» Сцена настолько душераздирающая, что я уже не понимаю, бояться ее или жалеть.– Уходи, – хрипит отец Чонгука, – сегодня неподходящий день, я же говорил.Чонгук несколько секунд не шевелится. Еще пару мгновений он смотрит на свою мать, шепчет, вероятно, слышимое только мне «Прости», а затем поворачивается ко мне и ведет меня к двери:– Мы уходим.Под плач его матери мы выходим на улицу. Чонгук шагает так быстро, что мне приходится бежать следом за ним, я в шоке от всего, что только что произошло. Руку жжет, но я запрещаю себе смотреть на нее. Дойдя до машины, Чонгук оборачивается и бьет ногой по кузову. Я вздрагиваю, замерев на расстоянии метра от него. Он прислоняется к водительской двери и прячет лицо в ладонях.Эта картина меня просто убивает, Я чувствую, как сжимается мое сердце. После смерти Итана вот это все Чонгуку точно не было нужно. Он дрожит всем телом. Я хочу помочь ему, но не знаю, что делать. Я подхожу и, упираясь голыми коленями в асфальт, обхватываю его руками. Я крепко его обнимаю, уткнувшись головой в его плечо, но он не отвечает на мои объятия. Я провожу пальцами по его волосам, пытаясь успокоить содрогания его тела.– Все будет хорошо…Я целую его в шею, в ухо, в щеку. Я не хочу, чтобы ему было стыдно за то, что я только что увидела, – что угодно, но только не это. Я вдруг чувствую себя такой жалкой. Я представляю, сколько раз он навещал ее и был вынужден проходить через это. В одиночку. Без меня.– Посмотри на меня… пожалуйста…Он колеблется, но все же отнимает руки от лица и смотрит мне прямо в глаза. И в этот момент мы будто делим боль на двоих. Это печально, почти жутко, но, несомненно, сближает нас еще сильнее. Он сидит все в той же позе, совершенно беззащитный, а я обхватываю его лицо руками.– Ты не обязан, – шепчу я.– Знаю, – отвечает он тихо.Он все же немного дрожит, но не плачет, как если бы уже выплакал все слезы за последнюю неделю.– Ей было двадцать пять, когда ей диагностировали параноидальную шизофрению. Мне было пять.О, Чонгук… Значит, я была права. Голоса в голове, галлюцинации, уверенность в том, что окружающие хотят ей навредить, непредсказуемое поведение и так далее…– Когда я родился, мои родители были еще очень молоды, – говорит он. – Я был случайностью. Мама обожала меня, пока не заболела, а отец был слишком занят обожанием своей жены, чтобы любить меня. Я взрослел, ее болезнь прогрессировала. Когда мне было пять, у нее начался серьезный психоз. Она решила, что какие-то люди поменяли ее сына на меня. Но иногда… иногда она была собой. Когда у нее бывала ремиссия, она снова становилась любящей матерью, которая баюкала меня все первые пять лет моей жизни, – говорит он с болью в голосе и хмурясь. – Она любит меня, я знаю. Просто иногда она этого не помнит.Эта фраза добивает меня окончательно.– Она лечилась и вроде вернулась в норму. А потом отец потерял работу. Мама перестала принимать таблетки, и вот где она теперь.Внезапно ему будто становится тяжело продолжать. На несколько секунд он зажмуривается, вдыхая и выдыхая, я терпеливо жду. Наши руки сплетаются, наши тела гармончно совпадают. Я подношу его ладонь к губам и нежно целую.– Ты можешь рассказать мне все, Чонгук.Он пристально смотрит на меня. Сейчас он выглядит гораздо спокойнее, несмотря на все свои тревоги. Впервые он доверяет мне свои самые страшные секреты.– Мне было одиннадцать, – начинает он, – обычно она просто прожигала меня взглядом и держалась подальше. Было тяжело, но я справлялся.Я киваю, побуждая его продолжать.– Однажды вечером после душа я зашел на кухню, чтобы спросить, что мы будем есть, мать не ответила, а когда я выходил, она швырнула мне в спину кастрюлю, в которой кипело масло.На сей раз у меня не получается скрыть ужас. Знаю, что она больна и, следовательно, не в своем уме… но она чуть не убила своего сына! А хуже всего то, что это и была ее цель.– Боже мой, Чонгук…– Я закричал, чувствуя, как лопается моя кожа – прямо как пузырчатая пленка. Тогда вбежал отец и, силой заперев мать в ванной, повез меня в больницу. Там он сделал вид, что у меня просто закружилась голова. И ему поверили.– Неужели после этого твой отец не понял, что жить так и ничего не предпринимать просто опасно?Чонгук пожимает плечами и злобно усмехается. Я не могу поверить, что его мать попыталась сделать с ним такое. Я представляю: ему одиннадцать и он с трудом засыпает по ночам, опасаясь, что его просто могут задушить. Просто ужасно!– О нет, он понял. Теперь он заставлял меня всегда быть начеку, запирал в комнате, прятал ключ, и все в таком духе. Это было просто ужасно. Я постоянно дрался в школе, потому что для меня это был единственный способ хоть как-то выразить свои эмоции. Я не спал по ночам, потому что знал, что моя собственная мать может в любую минуту, без предупреждения, стать другим человеком и решить задушить меня так, что никто и не заметит. Я плакал в душе, потому что ненавидел себя за то, что злился на нее. Когда она кричала на меня, я убегал и прятался в шкафу, чтобы она не добралась до меня. А на следующий день, когда она снова более-менее становилась собой, мне приходилось притворяться, что в ее объятиях я чувствую себя в безопасности… Я врал и друзьям. Я придумывал себе другую семью, а потом сам себя бил за то, что осмелился на такое. Даже сейчас мне стыдно. Настолько стыдно, что я даже не могу снять футболку на людях. Даже перед своей девушкой, черт возьми.Мое сердце обливается кровью, но я сдерживаю слезы.– Почему твой отец не хочет положить ее в больницу?– Он был – и остается – непреклонным в этом вопросе. Он не хочет, чтобы она оказалась в психиатрической больнице, вдали от него – только не снова. И в этом нет никакого смысла, но он меня не слушает. Я думаю… я думаю, он не хочет признавать, что у нее есть проблема, пусть и знает это. Он считает, что сделать так – все равно что осудить ее и бросить.Я проглатываю эту новую информацию с бесконечной грустью. А еще со стыдом. Я столько дней жаловалась ему на мать, хотя ему постоянно приходится гораздо труднее! Итог таков: у нас проблемные матери, только у его матери выбора не было.– Мне так жаль, Чонгук… Ты не должен винить себя за состояние своей матери. И, самое главное, ты должен помнить, что она тебя любит. Что она просто больна, что она каждый день борется со своими внутренними демонами, но в душе, глубоко в душе, она продолжает тебя любить. И это легко доказать, ведь, хоть она и уверена, что ты не ее сын, она все еще помнит тебя, когда ты был маленьким.Он кивает, опуская взгляд. Я чувствую себя беспомощной! Мне стыдно, но я не знаю, что ему сейчас сказать, в то время как ему всегда удается меня поддержать, если мне плохо.– Я знаю, – вздыхает он. – Я виню только отца – за то, что он ничего не делает.Я прижимаюсь к нему, он обнимает меня. Я прижимаюсь щекой к его футболке и сплетаю свои голые ноги с его. Несколько минут мы молчим, пока он словно не вспоминает что-то еще.– Прости за то, что толкнул тебя. Она должна была тебя отпустить… Ты поранилась?– Нет, не переживай.Но, естественно, он тут же хватает мою руку и осматривает ее. Я делаю то же самое и кривлюсь. Она вся покраснела, а на коже остались следы от ногтей. Взгляд Чонгука мрачнеет, но я высвобождаю руку. Не хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым.И только сейчас я понимаю, почему он не хочет иметь детей. Почему он всегда избегает смотреть людям в глаза. Почему всегда говорит спокойно и негромко, будто боясь разозлить.И от этого, хоть мне и казалось, что это уже невозможно, мое сердце вновь разбивается на части.