29

Наши дниЧонгукРедко когда я чувствовал себя так же паршиво, как сейчас. Редко когда я чувствовал себя настолько жалким и виноватым.Я не спал всю ночь. Был слишком зол и слишком сам себе отвратителен за то, в чем прямо в лицо обвинил свою лучшую подругу.Лучшая ли подруга она мне еще?«С самой нашей первой встречи в лифте мы были больше, чем просто друзья». Я знаю, что она права и что именно поэтому Момо меня и бросила. Это ведь я купил эту чертову муку, и это ведь я ее поцеловал. В произошедшем больше всех виноват я. Но я был так зол, что решил обелить свое имя, обвинив во всем Лису.Я сказал то, чего на самом деле не думал, так бывает, когда ты злишься. Эти слова слетели с моего языка, и я виню себя за это сразу же, едва она успевает закрыть за собой дверь. Но я до сих пор злюсь на весь мир: на Лису – за то, что солгала мне, на Момо – за то, что так быстро сдалась, и на себя самого – за то, что не смог пойти за ней и извиниться, хотя и знал, что должен.Когда следующим вечером я возвращаюсь с работы, Лиса с Дженни сидят в гостиной. Ни одна из них и ухом не ведет в мою сторону. Я быстро понимаю, что квартира для меня теперь словно минное поле: из-за абсолютного женского большинства. И все равно я говорю робкое вежливое «Привет». Отвечает только Дженни – взмахом руки. Она идет за мной в комнату и запирает за нами дверь. Хмурясь, я оборачиваюсь к ней. Она, кажется, нервничает – впервые!– Чонгук, мне нужно тебе кое-что сказать.Я понимаю, что речь пойдет о Лисе. И, не в силах совладать с собой, я начинаю волноваться.– Что такое?Дженни кривится и скрещивает руки на груди, словно защищаясь.– Ну… возможно, я имею прямое отношение к этой ситуации с Момо.На сей раз заинтересовавшись, я морщу лоб. И почему я сразу об этом не подумал?– И какое же?– Это я ей тогда ответила, – признается она, – это не в стиле Лисы, она ничего не сделала бы, если бы я не сунула ей телефон прямо в руку и не сказала бы, что стоит послать Момо куда подальше. Пожалуйста, не вини в этом ее.Я должен был догадаться. Естественно, за всем этим стояла Дженни! Но разве это что-то меняет? Лиса ведь уже не ребенок. И все же она семь месяцев скрывала от меня правду. Думаю, я имею право чуть-чуть на нее позлиться. Только чуть-чуть.– Хорошо. Спасибо, Дженни.Она выглядит удивленной. Она удовлетворенно кивает и вдруг останавливается в дверях, будто что-то забыла.– Чонгук, я серьезно, – говорит она с умоляющим видом, – не будь дураком.Я подавляю в себе желание сказать, что с рекомендацией она опоздала.* * *Я вымотался уже через четыре дня.Я избегаю ее, она избегает меня. Мы не воюем друг с другом, никто никого не сверлит взглядом и не оскорбляет. Мы просто делаем вид, что другого не существует. И это, на мой взгляд, возможно, даже хуже. Единственные моменты, когда я слышу ее голос, это когда она общается за ужином с Дженни. Кажется, я больше не часть этого странного сожительства – впервые.И все же, храня молчание, я узнаю много нового… Например, я узнаю, что она порвала с Сухи. И когда я об этом слышу, я едва сдерживаюсь, чтобы не посмотреть на нее. Сердце бешено бьется, грудь наполняется неописуемым облегчением. Наконец-то она его бросила! Как это случилось? Почему я не знал? Как она это восприняла?Но я слишком злюсь, чтобы спросить ее об этом. Вместо этого в моей голове вьется тысяча и одна мысль: если бы семь месяцев назад я ответил на звонок, если бы Момо извинилась и мы бы снова сошлись – какой бы была сейчас моя жизнь? Я бы все равно влюбился в Лису? Момо говорит, что она изменилась, и вот уже несколько дней она неустанно мне звонит. Я не отвечаю: я понимаю, что понятия не имею, что ей говорить.В четверг мы с Итаном приходим в пожарную часть позаниматься в спортзале. Мой друг уже там, карабкается по веревке. Несколько секунд я колеблюсь, а затем, сделав глубокий вдох, снимаю футболку. Я хватаюсь за ближайшую веревку и с голым торсом с легкостью забираюсь по ней вверх. Итан слишком сконцентрирован на деле и не смотрит на меня, и это вселяет в меня уверенность. Я быстро перестаю замечать его взгляд.Мы переходим к уже привычным силовым упражнениям, а затем решаем сыграть в баскетбол. Он тоже снимает футболку и наконец разрезает тишину:– Снял рубашку, Милле?Я улыбаюсь, испытывая облегчение от того, что он шутит. Черт, я так люблю своих друзей. Я забираю из его рук мяч и тем же тоном отвечаю:– Нравится?– Очень. Ты такой сексуальный.Я качаю головой, и мы начинаем играть более серьезно. Через час мы оба потные. Я хватаю футболку и вытираю ею лоб, проверяя сообщения в телефоне. Одно из них от Момо – спрашивает, почему я ее избегаю. Я вздыхаю и отвечаю ей, что дело вовсе не в ней и у меня сейчас есть дела поважнее. Надеюсь, это даст мне немного времени, чтобы подумать и понять, что делать дальше.– Знаешь, – говорит мне Итан, сидя на трибуне, – Я купил билеты на поезд до Пуатье – навещу родителей в следующие выходные.Я смотрю на него с плохо скрываемой завистью. Я бы тоже хотел увидеться с родителями. Провести с ними нормальные выходные, поговорить о работе, о девушке, о дорогой аренде, о будущем отпуске… Наверное, такого никогда не случится.– Это замечательно, – отвечаю я. – Ты едешь один?– Нет, с Офелией. Хочу познакомить ее с родителями, – признается он, смущенно улыбаясь.Я невозмутимо киваю:– Я рад за тебя, дружище!Говорю я искренне. Итан непонятно улыбается и слегка покачивает головой. Я уже знаю, что он собирается сказать – Итан чертовски наблюдателен.– А вот ты, чувак, выглядишь максимально потерянным.– Так и есть…– Ну же, расскажи дяде Итану все.Я вздыхаю. Даже и не знаю, с чего начать, и потому говорю ему одну-единственную вещь, самую главную – то, из-за чего и развязалась война:– Момо вернулась.Итан недовечиво пялится на меня, он знает о ней не очень много, но в курсе, что у нас произошло.– А…– Ага.– Ничего не говори. Значит, ты не знаешь, что делать, потому что за это время уже успела нарисоваться Лиса?– Бинго…Итан долго молчит, будто бы о чем-то размышляя. Понятное дело, он не знает всего. Он не знает, что Момо – символ чего-то безопасного в неспокойном прошлом, он не знает, что мы с Лисой связаны болью несчастливого детства. Не знает, что мысли в моей голове постоянно то распутываются, то снова путаются.– Я не могу выбирать за тебя, – говорит Итан, пожимая плечами. – Но я могу кое-что сказать: если хочешь быть уверенным в своем выборе, не обязательно задавать себе тридцать шесть вопросов. Нужных вопросов на самом деле всего три.Я внимательно смотрю на него. Я знаю, что Итан дает хорошие советы. Мне интересно, что он собирается сказать. Он считает на пальцах, не отрывая от меня взгляда.– О ком из них ты думаешь, когда просыпаешься? Рядом с кем ты можешь быть самим собой? И самый важный: без кого из них ты не можешь жить?Я не свожу с него взгляда. Итан, похоже, закончил свою речь и теперь загадочно улыбается. Я молчу. Достаточно лишь трех вопросов. Трех вопросов, которые я боюсь себе задавать.А что, если мне не понравится ответ?