Глава VII. Возращение Демонов(часть 3)

Вечер второго дня в Есиле принес не облегчение, а новое, тошнотворное ожидание. Воздух, уже пропитанный гарью, смертью и страхом, теперь отдавал еще и сладковатым запахом гниющей плоти — чума не отступала, она праздновала свою победу в теле армии завоевателя. Йорген Феод стоял на крыше особняка, ставшего его резиденцией, и смотрел на запад, где последние лучи солнца тонули в багровом мареве. Его лицо было неподвижной маской. Приказ о «ликвидации» больных уже отдан. В южном квартале, превращенном в карантинную зону, уже полыхали костры — горели не только трупы, но и те, кого еще утром называли товарищами. Крики, мольбы, проклятия — все тонуло в сухом треске пламени и равнодушных командах «Вепрей». Йорген слушал этот адский хор и не морщился. Это была необходимость. Железная логика выживания. Единственный способ сохранить ядро армии, ту самую силу, которая еще могла повернуть ход войны. Но ядро таяло на глазах. После утреннего побоища с мертвецами, после чумы, после дезертирства и паники, в строю оставалось не более десяти тысяч человек. И то — «в строю» было громким словом. Это были изможденные, напуганные люди с пустыми глазами, в которых горел только животный страх перед чумой, мертвецами и собственным командующим. Нужен был жест. Яркий, кровавый, отчаянный жест, который встряхнет их, вернет им ощущение силы, пусть и иллюзорное. Жест, который напомнит врагу, что армия Феода еще дышит и способна укусить. — Хагнар. — не оборачиваясь, произнес Йорген. Командир «Вепрей», стоявший в двух шагах, выпрямился. Его плечо было туго перевязано, лицо покрыто сажей и усталостью. — Господин. — Сколько у нас осталось конницы? Настоящей, боевой, не этих обозных кляч? Хагнар нахмурился, делая в уме подсчеты. — После стычек и чумы… отборных всадников Иви, тех, что на степных жеребцах — не больше пятисот. Еще около тысячи — легкая конница наемников и остатки клановой кавалерии. Но кони измотаны, люди… — Пятьсот. — перебил Йорген. — Этого хватит. Собери их. Всех. Лучших коней, лучшее оружие. Пусть поедят досыта, дай им по чарке крепкого — не для храбрости, для тепла. Через час они выдвигаются. Хагнар почувствовал холодный узел в желудке. — Выдвигаются… куда, господин? На прорыв? Йорген медленно обернулся. Его глаза в сумерках казались черными, бездонными дырами. — Нет. На удар. На последний удар. Они атакуют лагерь Дмуртов и его союзников. Не для прорыва кольца. Не для победы. Для крови. Для того, чтобы эти сытые князья и бароны вспомнили, что такое ярость Феода. Чтобы они истекали кровью вместе с нами. Чтобы их победа горчила пеплом и гноем. Пусть союзные армии сбегут. Хагнар молчал. Это было самоубийство. Чистое, без прикрас. Пятьсот всадников против тысяч свежих, подготовленных войск, защищенных полевыми укреплениями. Это была не атака — это было ритуальное жертвоприношение. — Они не вернутся. — тихо сказал Хагнар. — Я знаю. — ответил Йорген, и в его голосе не было ни сожаления, ни сомнения. — Но они умрут как воины. А не как чумные крысы в карантине. И их смерть купит нам время. Смуту в стане врага. Страх. Возможно, даже раскол. Собери их. Скажи… скажи, что это приказ их князя. Что это шанс искупить позор. Что их имена будут петь скальды. Лги, если надо. Но чтобы через час они были в седле. Хагнар, солдат до мозга костей, привыкший исполнять приказы без вопросов, на миг заколебался. Но взгляд Йоргена, этот сплав безумия, отчаяния и железной воли, сломал его сопротивление. Он кивнул, ударил себя в грудь и тяжело зашагал вниз, по лестнице, чтобы обречь пятьсот человек на верную смерть. Час спустя у главных ворот, которые кое-как залатали после утреннего кошмара, выстроился отряд. Пятьсот всадников. Они действительно были лучшими — или последними из лучших. Тяжелые доспехи, длинные копья, щиты с поблекшими, но еще узнаваемыми символами кланов. Лица под опущенными забралами были скрыты, но в позах читалась та самая отчаянная решимость обреченных. Они получили свою чарку, наелись последних припасов — соленой конины и черного хлеба. Они слышали речи Хагнара о чести, искуплении и вечной славе. Некоторые верили. Большинство — нет. Но у них не было выбора. Бежать в городе, кишащем чумой и призраками, было страшнее, чем ринуться на копья врага. Йорген вышел к ним перед самым выездом. Он был в доспехах, но без шлема. Его лицо, освещенное факелами, было бледным и строгим. — Воины! — его голос, хриплый и сдавленный, тем не менее резал вечернюю тишину. — Вы — последний коготь спящего зверя. Последний глоток яда, который мы выплеснем в лицо врагу, в самую глотку. Они думают, что мы сломлены. Что мы заперлись здесь, чтобы умереть в тишине. Они ошибаются. Мы умрем с оружием в руках. И заберем с собой столько их душ, что их победный пир будет пиром на костях! Не для прорыва! Не для жизни! Для смерти! Славной, яростной, такой, чтобы их внуки вздрагивали, услышав ваши имена! За Феода! За победу в смерти! Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово падало, как молот, натягивая последние струны в душах всадников. Они не закричали в ответ. Они просто ударили копьями о щиты. Глухой, ритмичный стук — похоронный марш. Затем повернули коней и рысью двинулись в распахнутые ворота, в темноту, навстречу огням осадного кольца. Йорген смотрел им вслед, пока последний всадник не скрылся в ночи. Потом повернулся и, не сказав ни слова, пошел назад, в особняк. Его спину, казалось, гнул невидимый груз, но шаги были твердыми. Он сделал то, что должен был сделать. Теперь очередь была за Йораном. Лагерь союзной армии, раскинувшийся полукольцом вокруг Есиля, жил своей, напряженной жизнью. После утреннего видения с мертвецами и исчезновением Йорана и Айзека, среди войск поползли тревожные слухи. Но дисциплина, поддерживаемая князем Иваном, бароном Филиппом и железной волей Вильгельма Йорва, пока что держалась. Стояли часовые, горели костры, патрули объезжали периметр. Однако усталость давала о себе знать — многие солдаты, особенно из ополчения и дружин мелких баронов, уже мечтали о быстром штурме и возвращении домой. Долгая осада, да еще с привкусом черной магии, была не по нраву простым воинам. Йоран, вернувшийся в свой шатер ближе к вечеру (его появление из ниоткуда вызвало шепот, но не удивление — его уже считали чем-то вроде призрака или духа мести), сразу погрузился в работу. Он изучал донесения разведчиков, составлял карты расположения сил Йоргена, высчитывал слабые места. Его левая рука в наруче лежала на столе, правая быстро делала пометки. Рядом, молча, сидел Василий, готовый выполнить любое поручение. Святогор дремал в углу, посапывая. Вдруг снаружи донесся отдаленный, но нарастающий гул. Не крики — скорее, глухой топот, звон металла, затем тревожные звуки рогов. Йоран поднял голову. Его лицо оставалось бесстрастным. — Началось. — произнес он тихо, как будто про себя. Он вышел из шатра. Василий и проснувшийся Святогор последовали за ним. Лагерь уже просыпался. Солдаты выскакивали из палаток, хватались за оружие, командиры кричали, строя людей. На западном участке, там, где стояли дружины барона Филиппа и часть ростовских полков, уже виднелись отблески факелов и слышался яростный лязг боя. — Конница. — хрипло сказал Святогор, вслушиваясь. — Много конницы. Бьют по лагерю Филиппа и Ростовского Князя. Йоран кивнул. Он не видел Йоргена в этой атаке. Это была не попытка прорыва — для прорыва нужны были все силы, а не один отряд. Это была жертва. Отчаянная, бессмысленная, но оттого не менее опасная. Йорген пытался нанести рану, даже ценой гибели последней кавалерии. — Собирай наших. — приказал он Василию. — Но не лезть в бой. Занимать оборону вокруг нашего участка. Это может быть отвлекающий удар. Он был прав. Атака пятисот всадников Йоргена была похожа на удар раскаленного ножа в масло. Они врубились в лагерь барона Филиппа с запада и с севера на полки князя Ростовского, там, где оборона считалась надежной, но дух ополченцев был не самым стойким. Первые ряды пали, смятые яростным натиском обезумевших от отчаяния людей. Конники Феода не пытались прорваться дальше — они кружили на ограниченном участке, рубили, кололи, топтали конями, сея хаос и панику. Их не остановить было простым строем — они бились как одержимые, зная, что назад дороги нет. Барон Филипп, грузный, но опытный воин, лично повел своих рыцарей в контратаку. Завязалась жестокая, беспорядочная сеча в тесноте лагеря, среди палаток, повозок и костров. Факелы падали, поджигая полотно, огонь и тень плясали вместе с бойцами. Крики раненых, ржание коней, звон стали — все смешалось в адскую какофонию. Но численный перевес был слишком велик. Один за другим падали всадники Йоргена. Их кони, пронзенные копьями, рушились, увлекая седоков под удары. Но даже на земле они продолжали бороться, хватаясь за ноги лошадей, вцепляясь в врагов, кусаясь, царапаясь. Это была не битва — это была агония, растянутая на полчаса яростного, бессмысленного кровопролития. Когда последний всадник, окруженный десятком воинов Филиппа, рухнул, пронзенный в шею, наступила тишина. Не полная — стоны раненых, треск пожаров, проклятия. Но гул боя стих. Пятьсот человек полегли до последнего. Они не убили и тысячи врагов — потери союзников составили около трехсот убитыми и, возможно, столько же ранеными. Тактически — ничтожный результат. Психологически… Йоран, наблюдавший за финалом с небольшого возвышения, почувствовал холодную тяжесть в груди. Он видел, как солдаты барона Филиппа, победители, не ликовали. Они молча стояли над грудами тел, и на их лицах читалось не торжество, а усталое отвращение и страх. Страх перед врагом, который даже в предсмертной агонии был так страшен. А потом он увидел нечто еще более тревожное. К раненным, которых начали уносить в лазареты, спешили лекари. И один из них, осматривая тело убитого всадника Феода, вдруг отпрянул и что-то крикнул. К нему подошли другие. В свете факелов Йоран разглядел, как лекарь острым ножом разрезал кожу на шее мертвеца и указал на что-то темное, бугристое, сочащееся желтым гноем. Чумной бубон. Не просто рана — признак болезни. Шепот пополз по рядам быстрее огня. «Чума… Они заразные… Наши ранены их оружием…» Паника, которую не смогли посеять мертвецы и магия, теперь подняла голову из-за самого приземленного, самого древнего страха — страха перед невидимой смертью. Союзные два князя начали сомневаться. Утро третьего дня встретило лагерь союзников тяжелым, гнетущим молчанием. Ночь прошла в лихорадочной работе: раненых изолировали, тела сожгли за пределами лагеря, лекари готовили отвары и припарки. Но тень чумы уже легла на все. Солдаты смотрели друг на друга с подозрением, отходили в сторону от тех, кто кашлял или выглядел бледным. Дисциплина держалась на честном слове. Союзные Князи и их армии ушли обратно на свои земли. В центральном шатре князя Ивана Дмурта царила напряженная атмосфера. За большим походным столом сидели сам князь — мрачный, с темными кругами под глазами; барон Филипп, перевязанный (в ночной стычке ему досталась неглубокая рана в руку); Вильгельм Йорв, невозмутимый и холодный, как всегда; несколько командиров дружин и ополчения. И Йоран, стоявший чуть в стороне, опираясь здоровой рукой на спинку стула. — Общие потери за ночь. — докладывал пожилой полковник, главный квартирмейстер армии. — триста сорок два человека убитыми, около четырехсот раненых. Из них уже у семидесяти проявилась лихорадка, а у двадцати — характерные опухоли. Лекари говорят, что это чума, принесенная на оружии и одежде атакующих. — Чума в лагере. — пробормотал барон Филипп, с отвращением глядя на свою перевязанную руку, как будто она уже гнила. — Это хуже, чем любая армия Йоргена. — Наши силы? — ледяным тоном спросил князь Иван. — На момент вчерашнего вечера — около двенадцати тысяч строевых, не считая обоза и прислуги. — ответил полковник. — После ночного боя и… из-за болезни… можно говорить о десяти, максимум одиннадцати тысячах. Но боевой дух… — Он развел руками. — Боевой дух на нуле. — резко сказал Вильгельм Йорв. — Мои горцы не боятся смерти в бою. Но умирать от черной лихорадки в грязной палатке… они этого не понимают. И не примут. Уже шепчутся о том, чтобы уйти назад, в горы. — Уйти? — вспыхнул барон Филипп. — Мы осадили город! Йорген загнан в угол! Еще немного — и мы возьмем эти стены! — И что? — холодно парировал Йоран. Все взгляды устремились на него. — Возьмем город, зараженный чумой, наполненный безумцами и, возможно, еще большим количеством больных? Чтобы потом самим умирать там от той же болезни? Чтобы похоронить здесь половину армии, а вторую половину развести по домам, разнося заразу по всем княжествам? В шатре повисла тягостная пауза. Йоран озвучил то, о чем все боялись подумать. — Что же ты предлагаешь, племянник? — спросил князь Иван, глядя на Йорана пристально. — Продолжить осаду. — четко сказал Йоран. — Но не штурмовать. Держать кольцо. Голод, отчаяние и чума сделают за нас всю работу. Через день-два к нам подойдет ополчение с севера — еще семь тысяч человек. Мы сможем сменить уставшие части, усилить блокаду. — Провиант! — ударил кулаком по столу барон Филипп. — Где взять провиант на такую ораву? У нас запасов на десять дней, если экономить. А с семью тысячами ртов — и на пять не хватит! Осада затянется не на дни — на недели! Мы сами умрем с голоду, пока Йорген будет кормить вшей в своем каменном мешке! — У Йоргена тоже нет запасов. — возразил Йоран. — У него чума выкашивает людей быстрее голода. Он в отчаянии. Он уже пожертвовал последней конницей. Он на грани. Если мы выдержим, если не дадим ему шанса на прорыв, он сломается. Его армия взбунтуется или вымрет. — «Если». — с горечью повторил барон. — А если он совершит еще одно чудо? Если найдет способ ударить? Если его безумие окажется сильнее нашей логики? Спор разгорался. Командиры делились на два лагеря: те, кто верил в силу терпения и блокады, и те, кто жаждал быстрого, решительного штурма, чтобы покончить с этим кошмаром любой ценой. Князь Иван молча слушал, его лицо было каменной маской. Он смотрел то на одного, то на другого, взвешивая аргументы. Его взгляд снова остановился на Йоране. — Йоран. Твоя оценка штурма. Сегодня. Всем, что у нас есть. Йоран закрыл глаза на секунду, делая в уме расчеты. Открыл. — Мы возьмем город. Ценой трех-четырех тысяч жизней. Может, пяти. Стены невысоки, защитники деморализованы. Но взяв город, мы получим ловушку. Уличные бои в тесноте, где каждый дом может стать крепостью, где чума поджидает на каждом шагу. Потери после штурма могут быть сопоставимыми с потерями во время него. Итог: мы потеряем половину армии, чтобы получить груду камней, залитых кровью и зараженных чумой. И нет гарантии, что Йоргена мы возьмем живым. Он может сгореть в своем особняке или бежать в последний момент. — А если он уже мертв? — вставил кто-то из командиров. — Если чума скосила и его? — Тогда город и так наш. — парировал Йоран. — Нам нужно только подождать и войти туда, когда сопротивление прекратится само. Князь Иван поднял руку, требуя тишины. Все замолчали. — Штурм — это азартная игра, где ставка — тысячи жизней. — сказал он медленно, вдумчиво. — Осада — игра на истощение, где ставка — время и наша выдержка. У нас нет времени на долгую осаду. Но у нас нет и права бросить в мясорубку половину армии. — Он посмотрел на Йорана. — Ты предлагаешь ждать подкрепления. Хорошо. Мы подождем. Два дня. Но не просто ждать. — Он обвел взглядом всех. — Укреплять лагерь. Рыть рвы, ставить частоколы, расчищать поля обстрела. Готовиться не к штурму, а к обороне. К тому, что Йорген, загнанный в угол, попытается вырваться всем, что у него осталось. Мы встретим его здесь, на нашей территории, на наших условиях. И раздавим. А пока — все раненые и заболевшие изолируются. Лекарям удвоить пайку, дать все необходимое. Мы должны показать армии, что мы заботимся о своих. Это важно для духа. Командиры, к своим частям. Поднять боевой дух. Скажите солдатам, что мы не бежим. Что мы просто меняем тактику. Что победа уже близка, но мы возьмем ее с умом, а не грудью на копья. Все понятно? В голосе князя прозвучала неоспоримая власть. Даже барон Филипп, недовольно хмурясь, кивнул. Командиры, бормоча согласие, начали расходиться. — Йоран, останься. — сказал князь, когда шатер почти опустел. Когда они остались вдвоем, князь жестом пригласил племянника сесть. Сам тяжело опустился в кресло. — Ты веришь, что два дня изменят что-то? — спросил он тихо, без притворства. — Верю, что Йорген не выдержит двух дней бездействия. — ответил Йоран. — Его безумие требует выхода. Он либо бросится на прорыв, либо… совершит что-то совершенно непредсказуемое. Нам нужно быть готовыми к любому варианту. Князь Иван кивнул, глядя на пламя свечи. — И чума? — Чума — враг обоюдоострый. Она косит его быстрее. Но он может попытаться использовать ее как оружие. Ночная атака уже была попыткой заразить нас. Нужно быть осторожнее. — Хорошо. — Князь вздохнул. — Иди. Распорядись своими людьми. Держи ухо востро. И… береги себя. Ты мне нужен целым. В этих словах, сказанных суровым военачальником, прозвучала редкая, почти неуловимая нота чего-то, похожего на отцовскую заботу. Йоран кивнул, встал и вышел. Дух в лагере союзников после утреннего совета начал меняться. Не скачком к безудержному оптимизму, но паника и уныние отступили, уступив место деловитой, сосредоточенной активности. Приказ готовиться к обороне, а не к штурму, был понятен каждому солдату: командование не бросит их на убой, будет действовать с умом. Это успокаивало. По всему периметру закипела работа. Пехотинцы и ополченцы под присмотром инженеров и старых служивых рыли рвы, вбивали колья, сооружали простые баррикады из повозок и мешков с землей. Лучники чистили луки, копейщики точили наконечники. Кузнецы раздували мехи, чиня поврежденное в ночной стычке оружие. Дым костров смешивался с запахом земли, пота и металла — знакомым, почти уютным запахом военного лагеря, живущего своей жизнью. Среди солдат пошли разговоры, уже не о чуме и страхе, а о скором конце осады. —Слышал, князь сказал — два дня, и Йорген сам вылезет, как крыса из норы. —Говорят, к нам еще семь тысяч подойдет. Тогда уж точно возьмем их голыми руками. —А мне сказали, что этот Йоран, калека, такую ловушку готовит для Феода, что тот сам на коленях приползет. —Да ему только дай волю, он и с чертом договориться может, как вчера показал. Дух был уже не подавленным, а скорее сосредоточенно-жестоким. Люди, уставшие от ожидания и страха, теперь жаждали действия — любого, лишь бы покончить с этим. Идея «добить загнанного зверя» пришлась по душе многим. Особенно тем, кто потерял товарищей в ночной атаке или видел чумные бубоны на мертвых врагах. Месть стала желанной, понятной целью. Йоран, обходя лагерь со своими людьми — Василием, Святогором и парой десятков преданных ему старых воинов, — видел эту перемену и внутренне одобрял. Страх был плохим союзником. Злоба, направленная в нужное русло, — гораздо лучше. Он отдавал распоряжения: здесь усилить пост, там подготовить запас стрел, в другом месте — выделить быстрых конников для возможной погони. Его принимали с молчаливым уважением. Легенда о нем росла: калека, перехитривший самого Феода, сын-палач, ведущий их к победе. В своем секторе лагеря, где стояли его личные силы — ветераны, горцы Вильгельма и часть дружины князя — Йоран собрал командиров мелких подразделений. —Работы хватит всем. — сказал он без предисловий. — Первое: чистота. Отхожие места копать дальше от палаток, мусор сжигать, воду кипятить. Чума любит грязь. Не дадим ей шанса. Второе: бдительность. Йорген может попытаться просочиться малыми группами, поджечь лагерь, отравить колодцы. Часовые меняются каждые два часа, патрули — постоянно. Третье: готовность к вылазке. Если они пойдут на прорыв, мы должны быть готовы встретить их и загнать обратно. Никто не спит в доспехах, оружие под рукой. Вопросы? Вопросов не было. Люди, видевшие его в деле, не сомневались. Они разошлись, чтобы передать приказы своим. К полудню основная работа была закончена. Лагерь превратился в настоящую крепость: глубокий ров, частокол, расчищенные под стрельбу пространства. Солдаты, закончив с тяжелой работой, занимались своими делами: чистили оружие, варили похлебку, играли в кости. Напряжение никуда не делось, но теперь оно было здоровым, боевым. Йоран сидел у себя в шатре, допивая кружку мутного кваса, когда снаружи послышались шаги. Василий впустил гонца — молодого парня в ливрее княжеского дома. —Господин префект. — почтительно склонил голову гонец. — Князь Иван Дмурт требует вашего присутствия в его шатре. Немедленно. Дело не терпит отлагательств. Йоран нахмурился. «Требует» — не «просит». Что-то случилось. Он кивнул, взял плащ и вышел, велев Василию и Святогору оставаться на месте, но быть настороже. Шатер князя Ивана стоял в центре лагеря, большой, из плотного брезента, увенчанный знаменем с медведем Дмуртов. У входа, как всегда, стояла двойная стража. Йоран, не замедляя шага, прошел внутрь. Первое, что он увидел, был осел. Обычный, серый, тощий осел, навьюченный до такой степени, что его спина прогибалась под тяжестью двух огромных, неуклюжих тюков, перевязанных веревками. Животное стояло посреди шатра, понурив голову, и жвало какую-то солому. Возле него, прислонившись к груде ящиков, сидела… нет, почти лежала, фигура в грубой, заплатанной крестьянской одежде. Другая фигура, покрепче, стояла рядом, скрестив руки на груде. Йоран замер. Его взгляд скользнул по ослу, по тюкам, потом перешел к людям. И даже его железное самообладание дрогнуло. Сидящий на ящике, бледный как смерть, с лицом, осунувшимся от боли и истощения, с перебинтованной головой и ногой, уложенной на импровизированную подставку, был Иви. Его обычно пустые глаза теперь были тусклыми, но в них все еще тлела искра фанатичной преданности — или того, что от нее осталось. Он смотрел на Йорана без ненависти, даже с каким-то странным, усталым любопытством. Стоящий рядом, в такой же грубой одежде, но державшийся прямо, с привычной солдатской выправкой, был Колль. Его лицо, всегда спокойное, теперь было похоже на высеченное из гранита — усталое, суровое, но непроницаемое. Он смотрел на Йорана оценивающе, как полководец смотрит на достойного противника. Князь Иван Дмурт сидел за своим столом, его пальцы барабанили по дереву. Вокруг, вдоль стен шатра, стояло с десяток стражников с обнаженными мечами. Воздух был густым от невысказанных слов и напряжения. — Ну вот, Йоран. — произнес князь, и его голос был сухим, как осенний лист. — Гости. Знакомые, кажется. Подтверди. Йоран медленно выдохнул. Его взгляд встретился с взглядом Иви, потом Колля. Он кивнул, один раз, коротко и четко. — Да, дядя. Командир Иви, брат Йоргена Феода. Командир Колль, его лучший тактик. Командиры армии, осажденной в Есиле. В шатре стало так тихо, что было слышно, как жует осел. Колль первым нарушил молчание. Он сделал шаг вперед, не обращая внимания на настороженность стражников. — Князь Иван Дмурт. Префект Йоран. — его голос был низким, хрипловатым от усталости, но твердым. — Мы прибыли не как враги. Не как шпионы. Мы прибыли как парламентеры. Нас выслал Йорген Феод. Для переговоров. Иви, сидя на ящике, слабо кивнул, подтверждая слова. Он попытался что-то сказать, но его перехватил сухой, лающий кашель. Он схватился за грудь, его лицо исказилось от боли. Колль, не глядя, подал ему из фляги воду. Иви отпил, откашлялся и, наконец, смог выговорить, глядя прямо на Йорана: — Да. Переговоры. Йорген… брат… просит об условиях. Выхода. Для него. И для тех, кто остался. Йоран стоял неподвижно. Его разум работал с бешеной скоростью. Парламентеры. Иви и Колль. Два самых верных, самых опасных человека Йоргена. Высланные для переговоров. Это могло означать только одно: ситуация в городе хуже, чем они думали. Настолько хуже, что даже Йорген был вынужден просить о пощаде. Или… это ловушка. Часть какого-то безумного плана. — Почему вы? — спросил Йоран, обращаясь скорее к Иви. — Почему не какой-нибудь герольд? Не переговорщик? Иви слабо улыбнулся. Улыбка была кривой, болезненной. — Кому еще? Кто еще видел тебя… маленьким? Кто помнит… как ты держал деревянный меч и просил научить? — Он снова закашлялся. — Йорген думает… что ты меня послушаешь. Как слушал тогда. Или убьешь. Что тоже… вариант. В его словах не было ни лести, ни попытки манипулировать. Была лишь голая, страшная правда. Иви всегда был прямолинеен, даже в своем фанатизме. Йоран почувствовал странный, ледяной ком в горле. Воспоминания, давно замурованные в самых глубоких подвалах памяти, пошевелились. Да, Иви учил его когда-то основам владения оружием. Не из любви — из того же фанатичного долга перед семьей Феода. Но учил. И учил хорошо. Жестоко, без скидок на возраст, но хорошо. — Служба под твоим началом была… хорошей школой, командир. — тихо сказал Йоран, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Жесткой. Но честной. Ты никогда не врал. Не обещал того, чего не мог дать. Иви посмотрел на него, и в его потухших глазах что-то мелькнуло — может, удовлетворение, может, та самая гордость старого волка за выросшего щенка, даже если щенок теперь вожак другой стаи. — Ты был способным.— хрипло ответил Иви. — Быстрым. Жестоким. Настоящая кровь Феода. Жаль… что все так вышло. Князь Иван, наблюдавший за этим диалогом с каменным лицом, наконец вмешался. — Хватит воспоминаний. Вы сказали — переговоры. Какие условия предлагает Йорген Феод? Говорите. И говорите быстро. Мое терпение не безгранично. Колль выпрямился. Его взгляд стал чисто деловым, полководческим. — Йорген Феод предлагает следующее условие уважаемому князю Ивану Дмурту. — начал он, отчеканивая каждое слово. — Он сдает город. Он и все оставшиеся в живых воины складывают оружие и не поднимут против вас. Взамен он требует свободного прохода для себя, своей семьи и своих личных телохранителей в первую очередь, затем вся остальная его армия уйдёт после него. Город и все, что в нем осталось, переходит под вашу власть. Это его условие. В шатре снова воцарилась тишина. Условие было… наглым. Йорген, проигравший все, загнанный в ловушку, пораженный чумой, предлагал сдаться. Он хотел уйти. Просто уйти. Йоран почти физически почувствовал, как князь Иван закипает от ярости. Но князь сдержался. — И почему.— спросил он ледяным тоном, — я должен согласиться на это? Почему я должен выпустить того, кто принес столько смерти и разрушения, того, кто осадил мой город, убил моих людей? Почему я должен позволить ему уйти, чтобы собрать новую армию и вернуться через год или два? Колль не смутился. Он, казалось, ожидал этого вопроса. — Потому что, князь, если вы не согласитесь, Йорген не сдастся. Он сожжет город дотла. Со всеми, кто в нем остался. С вашими пленными, если они есть. С запасами, которые могли бы прокормить вашу армию. Он превратит Есиль в одно огромное погребальное кострище. Он будет штурмовать Цитадель. Он сожгли ваш замок. И тогда вы получите не город, а груду пепла. И не победу, а пиррову победу, за которую заплатите кровью тысяч своих солдат в последнем, отчаянном штурме. А Йорген… — Колль сделал паузу. — Йорген, скорее всего, найдет способ погибнуть в этом пожаре так, чтобы его тело никогда не нашли. И станет мучеником. Легендой. Призраком, который будет преследовать ваши земли и ваш род. Вам это нужно? Он говорил спокойно, логично, как будто обсуждал тактическую задачу. И в каждой его фразе звучала страшная правда. Йорген был способен на это. Более того — он, скорее всего, именно это и планировал, если переговоры провалятся. Князь Иван смотрел на Колля, и в его глазах боролись ярость, холодный расчет и тяжесть ответственности. Он повернулся к Йорану. — Йоран. Твое мнение? Все взгляды устремились на него. Иви смотрел с усталым ожиданием. Колль — с профессиональным интересом. Князь — с надеждой на мудрый совет. Йоран медленно перевел взгляд с одного на другого. Его ум, отточенный годами выживания, мести и стратегии, взвешивал все варианты. Выпустить Йоргена? Дать ему уйти, чтобы он, как раненый, но смертельно опасный зверь, скрылся в лесах, зализывал раны и готовился к новой войне? Это было безумием. Но взять город штурмом, потерять тысячи людей, получить груду развалин и легенду о мученике-тиране… это было другим видом безумия. А что, если… что, если это не просто переговоры? Что, если это часть плана? Что, если Йорген ждет, что его условия отвергнут, чтобы получить моральное право на свой финальный, апокалиптический акт? Или… что, если он надеется, что его выпустят, чтобы устроить засаду на пути, захватить в плен и казнить с триумфом? Нет, слишком сложно. Слишком много переменных. Йоран посмотрел на Иви. На этого фанатика, который, даже умирая от ран и чумы, продолжал служить своему божеству. И понял. Для Йоргена Иви и Колль были не просто парламентерами. Они были последней жертвой. Последним даром, который он бросал к ногам судьбы. Если их убьют — он получит повод для ярости. Если их послушают — он получит шанс на жизнь. В любом случае, он выигрывал. — Мое мнение, дядя. — наконец сказал Йоран, и его голос прозвучал ясно и холодно, как удар меча о лед, — что перед нами не переговоры. Перед нами — последняя провокация умирающего тирана. Йорген не верит, что мы примем его условия. Он ждет отказа. Ждет повода для своего финального спектакля. Он хочет умереть в огне и славе, унеся с собой как можно больше наших людей и оставив после себя миф. Мы не должны давать ему этого. Он повернулся к Коллю и Иви. — Вы передали его условия. Хорошо. Теперь передайте ему наши. Йорген Феод сдает город безоговорочно. Он и все его командиры уходят первыми, я знаю каждого его командира в лицо, без них армия не способна на организованное наступление или обороне. Они уйдут на десять мили отсюда, затем вся остальная армия пойдёт за ними. Это наше условие. Никакого свободного прохода. Никаких личных телохранителей. Либо мои условия, либо полное уничтожение, мы всё умрем. И дайте ему знать… — Йоран сделал шаг вперед, и его глаза, холодные и пустые, впились в Иви. — дайте ему знать, что если он попытается сжечь город, то умрет не как мученик, а как трус, задохнувшись в дыму собственной трусости. И что мы найдем его тело, даже если придется перекопать весь пепел. И выставим его на всеобщее обозрение, чтобы каждый мог плюнуть на того, кто принес столько горя. Теперь идите. И передайте это. В шатре стало тихо. Даже осел перестал жевать. Колль смотрел на Йорана с новым, глубоким уважением — уважением воина к достойному противнику. Иви же смотрел на него с чем-то вроде… печального понимания. Он кивнул, медленно, с трудом. — Передам.— прошептал он. — Но знай, Йоран… он не сдастся. Никогда. Для него это… невозможно. — Тогда пусть умрет. — безжалостно ответил Йоран. — И утащит за собой в ад только своих демонов. А не тысячи невинных. Колль помог Иви подняться. Тот, опираясь на костыль и плечо товарища, с трудом встал. Они поклонились князю — неглубоко, но с достоинством побежденных, но не сломленных воинов. Потом развернулись и, не глядя ни на кого, вышли из шатра, увезя с собой осла и тюки, в которых, вероятно, были их скудные пожитки или, возможно, какие-то дары для видимости переговоров. Когда они ушли, князь Иван тяжело вздохнул. — Жестко, Йоран. Очень жестко. Но, возможно, правильно. Ты думаешь, он примет наши условия? — Нет, я думаю нет. — без колебаний ответил Йоран. — Он не примет. Но теперь у него не будет морального оправдания для своего финального безумия. Он будет просто упрямым глупцом, обрекшим своих людей на смерть. А это… это уже другая легенда. Легенда о поражении, а не о геройской гибели. Князь кивнул, глядя на пустое место, где только что стояли парламентеры. — Что ж. Тогда готовь своих людей. Похоже, финал близок. И он будет кровавым. Йоран кивнул и вышел из шатра. Вечерний воздух был холодным и свежим. Где-то вдалеке, за стенами Есиля, уже сгущались сумерки. И в этих сумерках, он знал, Йорген Феод принимал свое последнее решение. Решение, которое определит судьбу тысяч людей и навсегда останется в истории этих земель — как предостережение, как легенда о ярости и безумии, или как горький урок о цене гордыни. Продолжение последует…?