Часть 25

    Первой моей мыслью было то, что я испытывала дежа-вю. И происходящее со мной действительно являлось дежа-вю, так как я могла поклясться - все, что сейчас переживала и ощущала, и вправду уже когда-то было. Я даже могла назвать точное время - первая моя ночь в доме у Эдуарда, когда я, одурманенная снотворным, открыла глаза, лежа на его постели.

    Что случилось?

    Кровать была слишком мягкой для раскладушки - это я поняла сразу. Мое измученное тело утопало в матрасе, накрытое сверху одеялом, а каждая мышца расслабилась, словно бы вдруг позабыла, какая опасность поджидает меня на каждом шагу.

    «Но ты же не идешь».

    Механический голос заставил меня прояснить сознание и начать судорожно вспоминать, что же привело меня сюда, в эту кровать, на которой я сейчас лежала. В голове бесцельно плавали обрывки смазанных, тусклых, непонятных мне воспоминаний. Последним, что я могла вспомнить с точностью, было то, как Эдуард в подвале протягивает мне руку, выпачканную в крови, а я берусь за нее и послушно иду за ним следом.

    Интересно, в комнате кто-нибудь есть? На всякий случай я постаралась дышать как можно более размеренно, чтобы у возможного присутствующего по-прежнему складывалось впечатление, будто бы я спала.

    Сердце бешено колотилось в груди, и я едва удерживалась от непреодолимого желания сглотнуть образовавшуюся во рту слюну. В голове стало абсолютно пусто. Я запретила себе думать, потому что мысли могли вызвать панику, а панику легко услышать - спящие люди обычно не паникуют, они просто спят, вот и я решила притворяться спящей, хотя бы до тех пор, пока приблизительно не пойму, где нахожусь и в чем дело.

    Чья-то прохладная рука легла мне на лоб. Я дернулась и инстинктивно сжала руки в кулаки, тут же обругав себя при этом последними словами.

    Рука не шелохнулась. Я силой заставила себя расслабить пальцы и все тело и представить, будто бы ничего не случилось. Я сильно дернулась, он вдруг... вдруг это было незаметно. Вдруг...

- Олеся, я же знаю, что ты не спишь, - тихий и вкрадчивый голос Эдуарда послышался над самым моим ухом, тут же заставив меня снова вздрогнуть и ощутить, как кожа покрывается липким холодным потом. - Я не причиню тебе никакого вреда, и ты можешь открыть глаза. Я больше никогда не причиню тебе боли, обещаю.

    Рука принялась гладить меня по голове, и я сжалась, крепко стиснув зубы от отвращения. Во рту неприятно пахло тухлятиной и медью.

- Ты уже обещал мне это однажды. - Проговорила я, не открывая глаз. Рука замерла на месте.

- Обещал, что? - кажется, в его голосе появились нотки замешательства.

    Я наконец-таки позволила себе расслабить челюсти и сглотнуть. От запаха это не очень спасло, но хотя бы позволило немного приоткрыть рот, не опасаясь, что из него начнет течь слюна. Я представила ванну, любимые малиновую зубную пасту и вишневое мыло, старую мочалку и разбросанные по всей ванной комнате мамины баночки и пузырьки с продуктами личной гигиены. Я любила рассматривать их и читать этикетки, лежа в теплой наполненной ванне, а иногда и втихаря намазывать немного на тело. Так вышло, что мама ничему меня не научила, и мне пришлось экспериментировать самой, вычитывая нужную информацию в интернете или узнавая от подруг. Например, о бритье ног мне рассказала Светка, она и Ленке об этом поведала в свое время, и я отлично помнила, что подумала тогда, как же это здорово - иметь старшую сестру, человека, который всегда тебя поддержит и который всегда тебя понимает.

    Я открыла глаза. Лицо Эдуарда находилось совсем близко от моего, но меня это уже не смущало. Я вообще перестала его смущаться, потому что, наверно, невозможно смущаться человека, который повыдергивал тебе ногти, решив, что это будет лучшей альтернативой любому маникюру.

    Я подняла руку и поднесла ее к глазам. Пальцы были перевязаны бинтами, и еще на мне теперь была другая одежда - Эдуард снова переодел меня, пока я спала. Теперь я была одета в нечто наподобие пижамы - льняная рубашка в белую горизонтальную полоску на пуговицах доставала до самого бедра, а ноги до колен были обтянуты в шелковые штаны на тесемках розового цвета.  Я с детства ненавидела розовый, но на нем, стоило признать, не так были заметны пятна крови.

- Извини, мне пришлось, - проговорил Эдуард, заметив, как я себя рассматривала. - Я вымыл тебя и переодел, потому что ты вся была в крови. Было бы странно укладывать тебя в кровать в таком виде.

    Я опустила руку. Она безжизненно плюхнулась мне на живот, соскользнула и упала рядом. Однажды, когда я только училась брить ноги, я сильно порезалась и испугалась. Кровь текла ручьем, и мне казалось, что я перерезала себе жизненно важную артерию и сейчас умру от кровотечения. Мне даже хотелось позвать маму, но стыд не позволял этого сделать, ведь тогда она бы увидела меня голой, да еще и с бритвой в руке, и мне пришлось бы объяснять, зачем я вообще полезла заниматься взрослыми вещами. Я в панике металась по ванной, пока не придумала ничего лучше, кроме как прижать к ранке белоснежное банное полотенце, висевшее на крючке. Кровь остановилась, но полотенце спасти не удалось, и мне пришлось покупать новое, да еще делать это так быстро, чтобы мама ничего не успела заметить. Слава богу, Ленка помогла мне с деньгами, потому что у меня самой на тот момент не было ни копейки.

    Эдуард осторожно убрал руку с моего лба и легонько сжал мои пальцы, отвлекая меня от глупых и абсолютно бесполезных мыслей. Я подняла на него усталый, измученный взгляд и тупо подумала, что со стороны, наверное, смотрелась очень взросло. Страдания и печаль сильно старят, только если они настоящие и ты не драматизируешь и не романтизируешь, как в тех многочисленных пабликах во Вконтакте.

- Я поздравляю тебя с исцелением, - мягко проговорил Эдуард. На моем лице не дрогнул ни один мускул. - Это было тяжело, но мы с тобой справились. Ты справилась. Впереди остался всего лишь один шаг. Надо, чтобы они тебя приняли, но я уверен, что они обязательно тебя примут. Я верю в это.

- Кто они? – с нажимом спросила я и снова закрыла глаза.

    Лишь бы его не видеть.

    Это все, на что меня хватило, хотя я могла задать сейчас тысячу вопросов. То, что произошло до того, как я отрубилась, потихоньку начало всплывать в памяти. Я вспомнила Тварь из леса, вспомнила старика на поляне. Если все это время я постепенно сходила с ума, то сейчас настал момент, когда мое безумие наконец-таки достигло самого апофеоза.

    Эдуард вздохнул и как-то странно улыбнулся. Настороженная, кривая улыбка.

- Есть люди, которые следят за всем, что происходит. Я не один вижу и не один пытаюсь подарить эту возможность другим. Вернуть, точнее, потому что когда-то давно она была у каждого. Много столетий назад не существовало грани между живыми и мертвыми, не было ни похорон, ни скорби по умершим родственникам. Не было культа тела - к собственному организму относились совсем по-другому, потому что он был не главным. Это теперь физические и материальные блага вышли на первое место, заставив людей окончательно ослепнуть, а тех последних, кто еще сохранил остатки зрения, называть медиумами, ведьмами и колдунами. Мои родители... - Эдуард на мгновение запнулся, словно бы оказался не в силах подобрать подходящее слово, - мои родители были такими. Отец познакомился с мамой в психиатрической клинике. Мама, будучи еще совсем молодой - ей было не больше семнадцати - сама пришла к отцу, сказав, что видит постоянно какие-то тени, невидимые другим, и что больше не хочет с этим жить. Конечно, отец быстро понял, в чем дело. Мама сбежала из дома и не хотела возвращаться обратно, поэтому ему пришлось на время приютить ее у себя: оставлять ее в больнице он категорически не хотел - далеко не все такие, как мы, возвращаемся обратно из психушки. Мы не сумасшедшие, но под влиянием большинства вполне можем сами начать считать себя таковыми, и тогда уже ничего не поможет, я знаю это на личном опыте. Спустя какое-то время отец с матерью поженились, и папа познакомил ее со всеми известными ему людьми, со всеми такими, как мама и как он сам.

    Долгое время мы жили просто так, пытаясь сохранить хотя бы те остатки, что имели. Зрение не передается по наследству, не смешивается с генами, потому что это не вирус, не врожденная способность и не болезнь. С возрастом, примерно с семи или восьми лет, организм сам понимает, как разбудить внутренне зрение, и обычно ему никто не должен помогать. По крайней мере, именно так было раньше.

- Это называется внутреннее зрение? - тупо спросила я и замолчала, тут же прикусив язык. Я не знала, что еще можно сказать. Не знала, что говорить нужно, а что - нельзя ни в коем случае, чтобы не вызвать у Эдуарда очередной приступ безумия. Я сама, казалось, балансировала на тонкой кромке - пять минут назад я была готова поверить в его слова, а теперь снова считала себя всего-навсего несчастной девочкой, по собственной глупости попавшей в лапы психически нездорового человека.

- Не совсем. На самом деле, у этого, как ты выразилась, не существует названия. И никогда не существовало. Я не знаю, как объяснить тебе лучше, потому что понимаю, что ты все еще мне не веришь и не доверяешь. Тебе кажется, что я псих и говорю безумные вещи, лишь бы посильнее тебя напугать.

    Я промолчала. Если соглашусь, то он точно что-нибудь со мной сделает, отвечу отрицательно - не поверит, да я и сама не смогу соврать настолько убедительно, или хотя бы так, чтобы не дрожал голос.

- Я понимаю тебя. Ты только что преодолела самое сложное испытание. Ты открыла глаза и начала видеть, пусть еще и не осознавая этого. Тебе будет страшно. Будет больно. Слепые тоже не радуются, внезапно прозрев, потому что лучи солнца прожигают непривыкшую к свету сетчатку. То, что с тобой произошло - это как вновь обретенный рудимент, который теперь необходимо осваивать, иначе он снова отомрет. Я могу много что сейчас тебе наговорить, но ты в моих словах уже не нуждаешься. Тебе достаточно просто посмотреть по сторонам, а затем поверить и осознать то, что ты видишь. И все встанет на свои места. Все будет нормально. - Последние слова он произнес мягким, утешающим голосом. Я непроизвольно сжалась, ожидая, что он снова решит погладить меня по голове, но ничего такого не произошло. Наоборот, скрипнула кровать, и я почувствовала, как он поднимается на ноги, встает и уходит. Считая про себя его шаги, я пыталась мысленно измерить комнату и понять, сколько метров отделяет кровать, на которой я лежала, от двери.

    Шаги замерли.

- Может, тебе станет легче, если я скажу, что мне это все также в новинку. После того инцидента... после того, как я сам научился видеть, я долгое время боялся дара, которого получил, и уж точно не думал, что когда-нибудь буду помогать людям сам... в этом плане. Я хотел сделать все как можно мягче для тебя и, надеюсь, у меня получилось. Поверь, ты обошлась малой кровью, хотя изначально я строил себе невозможные мечты о том, что ты сама до всего дойдешь без физического вмешательства. Поэтому я дал тебе книгу Сарамаго. Отвел время, чтобы ты смогла спокойно се обдумать, задавал наводящие вопросы и оставлял одну. Я не хотел, чтобы ты страдала, потому что ты сразу понравилась мне, Олеся, в первый же день, как я тебя увидел. Возможно, мы с тобой вкладываем разные смыслы в слово «понравился», но суть не в этом. Я просто увидел тебя и понял, что не могу позволить тебе жить в темноте, в мире, где все влекут бездумное, жалкое существование и думают только об одном - о смерти, и каково это - умереть.

- Я никогда не думала о смерти, - внезапно с вызовом произнесла я, раскрыла глаза и поднялась на постели. - У меня была самая обычная жизнь до встречи с тобой, и я этой жизнью была довольна. Меня все устраивало. Я не хотела видеть то, что никто не видит, умерших людей или что там еще ты мне даровал. Мне это было не надо. Почему так сложно было хотя бы спросить? Мне плевать, что там видишь ты и что видели твои родители, плевать, что люди в психушке на самом деле Нострадамусы, но мне ничего этого не нужно! У меня никто не умирал. Я не нуждаюсь услугах медиумов, чтобы связаться с мертвецами. Я хочу жить среди живых и разговаривать исключительно с живыми. Понимаешь?

    Я неопределенно взмахнула рукой. Ладонь с растопыренными пальцами очертила в воздухе дугу и безвольно упала обратно на подушку, точно подстреленная птица. По-моему, совсем недавно я приводила подобное сравнение.

    Разумеется, он понимал. Разумеется, он знал, что я не буду разделять его желаний. Поэтому он сначала отвел меня в кино, а потом пригласил в гости. Поэтому он запер все окна и двери. Поэтому обустроил подвал. Чтобы я не могла убежать и чтобы меня никто и никогда не нашел. Чтобы я научилась видеть то, что видеть не хотела. 

    Эдуард посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула какая-то странная настороженность, будто бы мои слова могли его напугать. Впрочем, в ту минуту я и сама себя испугалась. Мне не следовало так говорить. Мне не следовало указывать на что-то поперек ему. Мне вообще не следовало открывать рта, если я все еще хотела выбраться из этого места живой и оказаться дома.

- Ты не права. - он произнес это тихо, так, будто бы сам для себя до конца не решил, права я была или же не очень. - Ты не знаешь, о чем говоришь. Я показал тебе, что значит жить по-настоящему. У мертвых ты можешь спросить о чем угодно. Ты перестанешь бояться смерти. Перестанешь думать о ней, потому что ты в любом случае о ней думала. Смерть - это неотделимая часть нашей жизни, но не та часть, которую мы должны бояться и ненавидеть. Я раскрыл тебе глаза, и ты сама этого хотела, просто не догадывалась об этом.

- Какая любопытная теория, - я покачала головой из стороны в сторону. Ошеломленная, не знающая, что ответить на его нелогичные, никак не желающие связываться друг с другом аргументы, которыми он апеллировал столь виртуозно.

- То, что ты увидела в лесу. Ты увидела что-то в лесу, верно? Увидела что-то, потому что даже тогда имела какие-то задатки, потому что уже тогда в тебе начали просыпаться глубоко запрятанные способности. Я дал тебе выбор - остаться или уйти, но справляться с тем, что тебя ждет, в одиночку, и ты решила остаться. Потом у тебя был не один шанс сбежать, но ты им не воспользовалась. Не потому, что не могла, а потому, что не хотела, и я уже тебе говорил.

    Что-то горячее медленно стекало у меня по щеке, и я не сразу поняла, что плачу. Слезы добирались до подбородка, щекоча расцарапанную кожу, и падали на постель и на чистую одежду.

- Час назад ты увидела то, что существует на самом деле. Мы никогда не бываем одни, даже сейчас несколько человек стоят рядом с нами и смотрят, так как мертвым не осталось ничего, кроме возможности наблюдать. Ты можешь научиться видеть лишь тех, кого хочешь видеть и когда хочешь, а можешь пустить все на самотек, пугаться каждого прошедшего мимо человека и каждой тени и в конце концов перестать отличать мертвых от живых.

    Эдуард замолчал и переступил порог комнаты, словно бы вспомнив, что намеревался уйти. Он обернулся ко мне снова, когда уже сделал несколько шагов по коридору. Из полуоткрытой двери было видно только часть его спины и край лестницы, уходящей вниз. Спальня находилась на втором этаже.

- Сегодня мы уезжаем отсюда. Больше нельзя тут оставаться, мы и так пробыли в одном месте слишком долго. Я довезу тебя до Москвы, а дальше предоставлю полную свободу действий - ты сможешь поехать со мной и встретиться с такими, как мы, понять лучше, что тебе делать и как жить дальше, чтобы в один момент действительно не сойти с ума. А можешь сесть на автобус, доехать до метро, и на нем - до самого дома. Я сделал все, что смог, Олеся. Твоя инициация закончена, если можно назвать это таким словом. Ты прозрела. Захочешь ли ты продолжать лечение? Теперь это зависит только от тебя.

    Эдуард ушел, осторожно прикрыв за собою дверь. У меня в ушах эхом отдавались его слова.

    Я могу вернуться домой. Увидеть маму, Ленку, может быть, даже отца.

    Теперь все зависело только от меня.

    Он говорил так и раньше.