Часть 24

Вместе мы поднялись наверх и оказались в гостиной. Слабо отдавая себе отчет в собственных действиях, я оглянулась назад и увидела дверь, которой раньше почему-то не замечала. Большая, выкрашенная в один тон со стенами, она притаилась под нависшими над ней застекленными полками с книгами и свеивающимся вниз растением в горшке, отдаленно напоминающим лиану. Дверь бесшумно захлопнулась за нами, и я заметила, что у нее не было ручки. Плотно примкнув в дверной раме, она стала полностью незаметной и, если бы я только что не вышла из нее, то никогда бы не догадалась, что она здесь вообще есть.

Наверное, и полицейские бы не догадались, если бы каким-то чудом сумели найти дом Эдуарда и устроить облаву. Они бы обыскали все комнаты, ничего бы не нашли и, возможно, принялись бы искать вокруг, вскапывать землю в поисках моего трупа.

Сейчас все это уже было совершенно неважным.

Эдуард чуть крепче сжал мою руку, и я, отреагировав на прикосновение, повернула к нему голову. Мы встретились взглядом, и Эдуард коротко мне кивнул. Несколько секунд я просто смотрела в его черные, ставшие совсем бездонными глаза, а затем кивнула в ответ, словно бы мы действительно мысленно обменялись какой-то известной только нам одним информацией, и развернулась вперед, наконец осматривая гостиную, в которой была последний раз несколько недель назад, а, может, и несколько месяцев.

Сердце замерло, кровь прилила к голове, и я услышала, как она короткими толчками бьется о черепную коробку. Страх вынудил меня очнуться, и я широко распахнула глаза, грубо вытряхнутая из транса. Сделала несколько шагов в сторону и уперлась спиной в дверь, из которой только что вышла. Эдуард еще сильнее стиснул мою руку, так, что теперь на ней наверняка останутся следы, и сделал шаг следом за мной, тоже отступая. Я неопределенно взмахнула рукой, зацепилась локтем о свесившийся вниз цветок, и он вместе с горшком с громким стуком рухнул на пол прямо мне под ноги. Глиняный горшок треснул, и земля рассыпалась, пачкая мои и без того грязные ступни и ослепительно белые, без единого пятнышка кроссовки Эдуарда. Я опустила голову и заметила крохотную трещину, образовавшуюся в паркете. Скукожившись, подобно раненой змее, цветок кольцами лежал на полу. Тонкие листья на длинном стебле растения едва заметно подрагивали на доносящемся непонятно откуда ветру.

По всей гостиной стояли фигуры. Штук двадцать, если не больше. Они заполонили собой все пространство, так, что за ними нельзя было разглядеть ничего, даже стеклянного окна во всю стену по противоположную от нас сторону.

Сначала я решила, что это скульптуры, плохо сделанные, оставленные неумехой-мастером на полпути. Потом, присмотревшись, поняла, что на них - на каждую - была накинутая простыня. Так на Хэллоуин в американских сериалах обычно наряжались подростки в самых бедных семьях, которым не хватало денег на костюм из магазина и которым было нечего надеть.

- Что это? - тихо произнесла я, не узнавая собственного голоса - слишком неестественный и бесцветный. Эдуард по-прежнему не выпускал моей руки, но теперь я уже сама хотела, чтобы он сжимал ее только крепче. Между мертвыми и живым я всегда выберу живого, даже если этот живой имеет намерение через пять минут сделать меня мертвой. У Эдуарда, насколько мне теперь это казалось, не было и никогда не было намерения меня убивать. Истязания тоже, пусть даже, возможно, и временно, но прекратились.

Он чувствовал мой испуг. Обвив меня другой рукой за талию, Эдуард подтянул меня к себе и заставил сделать несколько шагов обратно вперед, поравнявшись с ним и встав рядом. Босыми ногами я наступила на осколки горшка. Раздался неприятный хруст, но боли я не ощутила - была слишком взбудоражена, чтобы замечать что-то еще, кроме страха и тупого, вымораживающего непонимания.

- Не бойся, - прошептал Эдуард, наклонившись к моему уху. - Они не причинят тебе вреда. - От него пахло мылом с запахом сирени (я видела такое в ванной, когда еще имела возможность беспрепятственно разгуливать по всему дому, и даже мыла им руки однажды, во все другие разы отдавая предпочтение персиковому гелю, стоявшему рядом), а еще - волнением и потом. Мне было сложно подобрать более внятное объяснение этому запаху, но почему-то он напоминал мне именно волнение вперемешку с тревогой. Может быть, потому, что сейчас я испытывала нечто подобное, только в разы сильнее. Это и называется ужас - в сто раз усиленные волнение и тревога. Я удивилась, что обратила внимание на это только сейчас. - Они приветствуют тебя.

- Что? - с трудом оторвав взгляд от не шевелившихся фигур, я задрала голову, пытаясь посмотреть в глаза Эдуарду. - Приветствуют? Что значит приветствуют? Что это?

Эдуард не стал удостаивать меня взглядом, но я заметила, как его губы растянулись в улыбке. В торжествующей, победной улыбке, словно бы эти фигуры - его рук дело, словно бы он сам их создал и теперь показывал мне свое творение. Или наоборот - показывал им. Меня. Как Пигмалион, сотворивший Галатею. Вылечивший ее и наконец выставивший на всеобщее обозрение.

Дела мои узрите, и отчайтесь.

- Что? - я в который раз повторила это слово, не зная, что еще можно сказать. Меня будто бы заклинило, от нереальности творившегося вокруг я вновь перестала соображать, и мозг постепенно отключался, покрываясь поволокой, не желая участвовать во всем происходящем. Как-то раз Ленка (та, настоящая Ленка) сказала мне, что иногда люди становятся шизофрениками специально, когда начинают понимать, что по-другому им попросту не справиться с окружающим. Они выдумывают вторых, третьих, четвертых, пятых живущих внутри них личностей, разговаривают с ними и делят боль, которую не способны вынести в одиночестве. Кажется, после того разговора я гуглила кое-какие вещи, настолько мне вдруг стало интересно.

- Поздоровайся с ними, ну же, -Эдуард сжал ткань кофты у меня на спине и легонько подтолкнул вперед, но я не сдвинулась с места. Фигуры тоже стояли - безмолвные, застывшие статуи, и я не знала, зачем они здесь и кто их сюда поставил. Эдуард? Очевидно, что это был он, потому что в доме, насколько я знала, больше никого не было.

Я представила, как он сидит на диване с кружкой дымящегося кофе в руках и, глядя на лес, продумывает, чтобы еще такого сделать, чтобы как следует меня напугать, потом встает, спускается в кладовую, достает эти скульптуры и расставляет их по гостиной, а затем накрывает каждую простыней, чтобы они стали похожи на привидения.

«А как ты объяснишь появление Даши? - вдруг проскрежетал в голове голос. - И то, о чем ты думала несколько минут назад. Ты же всерьез думала о Валххавве! Забыла? Ты всерьез думала о том, что все вокруг - настоящее, а теперь опять пытаешься обмануться и тянешь кота за уши, пытаясь объяснить вещи, которые, как мы с тобой прекрасно знаем, невозможно объяснить».

- Ты вообще ничего не знаешь, ты галлюцинация, и всего, - едва слышно пробормотала я себе под нос, но Эдуард все равно услышал мои слова и, истолковав их по-своему, медленно покачал головой.

- Это не галлюцинация, Олеся. Это реально, и я прошу тебя убедиться в этом. Подойди к ним и поприветствуй гостей. Они проделали долгий путь, чтобы прийти сюда и посмотреть на последний этап твоего излечения.

- Нет никакого излечения, - упрямо замотала я головой, но все равно сделала еще один шаг вперед, сама не зная зачем подходя к фигурам ближе. Эдуард - просто псих, и там, под этими простынями, не было ничего, кроме восковых слепков. Я должна была доказать это и ему, и себе. Потом он меня отпустит. Должен будет отпустить, если я наконец начну вести себя правильно. Я вернусь домой, встречусь с мамой, крепко ее обниму, попрошу прощения и начну всю свою жизнь с чистого листа, как будто бы до этого ничего и не происходило. Встречусь с отцом и попытаюсь с ним поговорить. Не ругаться, не спорить, а просто поговорить, чтобы тот объяснил мне, что им двигало, когда он решил разрушить наши с мамой жизни. Возможно, я даже смогу познакомиться с его новой семьей и наладить с ними хорошие отношения, потому что, по сути, они ни в чем не были виноваты.

Еще я попрошу маму перевести меня в другую школу, как можно дальше от прежней, даже если мне придется из-за этого каждый день разъезжать на метро или на автобусе. Я не хотела возвращаться в старую школу, не хотела видеть никого, за исключением, может быть, Ленки. Хотя, нет - даже ее. Даже ее мне бы больше никогда не хотелось видеть, достаточно того кошмара, что я уже посмотрела с ее участием в своей голове.

Я бы начала сначала все, я бы заново родилась, если бы мне только удалось выбраться отсюда.

Эдуард крепко сжимал мою руку, но я решительно высвободилась из его хватки и подошла к одной из фигур, что была ко мне ближе всего. Подняла руку и уже готова была сорвать с нее простыню, но тут Эдуард протестующие зашипел.

- Нет.

Я медленно обернулась к нему, точно во сне, не опуская поднятой руки.

- Почему нет? Ты же сам просил меня с ними поздороваться.

Он молча покачал головой, явно не одобряя моих действий, но все равно остался стоять на месте. Я снова развернулась к фигуре. Постояла несколько секунд и убрала руку.

Мне показалось, что ткань едва заметно шевельнулась в районе груди, словно бы решила как следует вдохнуть в легкие побольше воздуха. Сердце замерло. Я прищурилась и, сжав руку в кулак, тщательно осмотрела фигуру. Она больше не шевелилась. Я бросила испуганный взгляд на Эдуарда, но он и не думал походить ко мне, следя за всеми моими передвижениями с безопасного места. Внезапно я ощутила себя зверьком в клетке. Загнанным, испуганным, ничего не понимающим зверьком, над которым потешаются посетители зоопарка, попутно поедая попкорн и сахарную вату. Вместе со страхом я почувствовала внезапный прилив злости.

Да сколько это могло продолжаться?

То, что я увидела в подвале - всего лишь видение, галлюцинация вследствие слишком долгого пребывания под землей в закрытом пространстве, стресса и изнурительных пыток. Даша была ровно такой же, как и механический голос у меня в голове, но ее я почему-то испугалась сильнее. Это следовало бы ожидать. В конце концов я вышла за пределы одних только слуховых галлюцинаций.

Наверное, Эдуарду было весело. Он забавлялся этим глупым концертом на одну персону, ждал, что я вот-вот поверю во все, что подсовывает мне уставший, воспалённый разум. Он наблюдает. Хочет, чтобы я ничего не заподозрила, пытается меня излечить и отобрать у меня мою нормальность.

Я практически не помнила, что произошло после того, как я в подвале призналась Эдуарду в том, что видела. Кажется, я не сказала ему, что конкретно это было за видение, а ему, кажется, было все равно. Я слабо помнила, как он обрадовался и повел меня наверх, без всяких заминок вывел из подвала, а я в этот момент слышала в голове симфонию Вагнера, странную музыку, которую никогда не любила, потому что она ассоциировалась у меня со слишком болезненными для меня воспоминаниями и вещами. Я была точно как во сне - я и сейчас находилась словно во сне - но пятнадцать минут назад это чувство было значительно сильнее.

Знаете, когда у вас кружится голова, когда вы не отдаете себе отчета в том, что делаете, и можете вытворить самую ужасную, самую безрассудную вещь, самую идиотскую глупость. Наверное, именно в таком состоянии люди признаются в любви или совершают самоубийство. Перед глазами все плывет, ты думаешь, что твое тело больше принадлежит не тебе, что весь этот мир не твой, а чужой, и ты сам паришь где-то наверху, наблюдая за всем происходящим со стороны, и только дергаешь за ниточки собственного тела-марионетки. Тебе все равно, что с тобой случится, потому что в этом состоянии ты не чувствуешь связи с собственным телом.

Я плохо объясняла. Я и сама толком не поняла, что хотела донести.

Вытянув обе руки, я резко развернулась к первой попавшейся фигуре и одним коротким движением сдернула с нее простыню, в последний момент услышав, как вздохнул Эдуард - странно вздохнул. Я бы сказала, испуганно, или обреченно.

Простыня с глухим шелестом ткани упала на пол к моим босым ногам. В ступни попало несколько осколков от цветочного горшка, они вонзились глубоко в плоть, грозясь исчезнуть там, добраться по кровяным потокам до внутренностей и вонзиться в желудок или в печень, но я не замечала боли, как и не замечала кровавых следов, остающихся на ослепительно-белом ковре, а теперь и на ослепительно-белой ткани простыни. Как не замечала боли, которая, по идее, должна была разрывать поврежденные плечи, покрытые начинающей превращаться в корку испачканной тканью кофты, и исцарапанное лицо. Вроде бы, я это уже говорила.

Хорошо.

Я ошибалась. Я очень сильно ошибалась. Это был не слепок фигуры, купленный в цветочном магазине, не манекен, украденный из бутика, и даже не каменная скульптура.

Это был человек. Мертвый человек, который непостижимым образом, широко раскрыв глаза, у коих не было зрачков и радужки, смотрел на меня. Я замерла, не в силах пошевелиться.

Это был мужчина средних лет, седовласый, одетый в рубашку-поло и грязные, испачканные в чем-то, похожим на кровь, рваные джинсы. Губы мужчины растянулись в хищном оскале, служившим ему улыбкой, но я практически не заметила того, как он раскрыл рот, и оттуда, точно дохлая рыба, вывалился распухший черный язык, в котором деловито копошились белые черви - все мое внимание было приковано к его носу, вернее, к тому, что было у него вместо носа. Разрезанный на две половины ровно посредине, он был раскурочен и чем-то напоминал распустившийся бутон какого-то неведомого цветка. Лоскуты полусгнившей кожи отделялись от мяса и свешивались вниз, тонкие и полупрозрачные, напоминающие мне освежеванное свиное мясо. В том месте, где нос плавно должен был переходить в лоб, торчал голый, с прилипшими к верхушке кусочками плоти хрящ.

Он попытался мне что-то сказать, но то, что осталось у него от языка, не давало ему сформулировать слова, и вместо этого из горла у него доносилось только странное, тяжелое, хриплое бульканье, словно бы кровь где-то там внутри перекатывалась с места на места. Как будто бы он вдруг решил, что его кровь обладает целебными свойствами, и решил прополоскать ею рот.

Мама всегда говорила, что нужно делать это как можно глубже. «Полощи как можно более глубоко, не рот, а горло, дурочка. Хочешь и дальше болеть, чтобы простуда переросла сначала в ангину, а потом и в воспаление легких?».

Мужчина, как совсем недавно Даша в подвале, протянул ко мне обе руки.

Я попятилась назад и наткнулась спиной на что-то мягкое.

- Эдуард! - закричала я и сама схватила его за руку, крепко стиснула его запястье. - Уведи меня отсюда! Прошу тебя, пожалуйста, пожалуйста, давай уйдем!

За спиной что-то глухо застонало, и тут я поняла, что было не так - моя ладонь скользила по руке Эдуарда, как по маслу, казалось, будто бы она, подобно мороженому, таяла. Я осторожно, не шевелясь и не смея вдохнуть воздуха, разжала пальцы и поднесла ладонь к рукам. Она была испачкана в какой-то странной коричневато-бордовой густой смеси, от которой отвратительно воняло. В ранки, оставшиеся на месте вырванных ногтей, забились размякшие, давно сгнившие кусочки чей-то плоти. Один лоскут так и остался висеть у меня на руке между средним и указательным пальцами. Это был не Эдуард.

Я закричала, и тут меня вырвало прямо себе под ноги. Горячая жидкость хлынула изо рта вперемешку с кусочками полупереваренной каши, залила пол и окровавленные ступни. Я инстинктивно прижала руку ко рту, только через мгновение поняла, в чем у меня была рука, и это вызвало повторный приступ. Желудок болезненно сокращался и, по-моему, когда рвать больше стало нечем, меня рвало просто так, розоватой от крови слюной.

Потом я потеряла сознание и отключилась.