Глава 18

18   Весь день Мрак провёл, словно в тумане. Казалось, тело работало и жило отдельно от мозга. Переваривая слова Евы, он выпал из реальности, положившись на мышечную память. Он на «автопилоте» ушёл в лицей, на «автопилоте» переходил за одноклассниками из кабинета в кабинет, пустым взглядом смотрел в открытый учебник, писал в тетрадях, не понимая о чём и зачем пишет. На расспросы и шутки одноклассников он не реагировал, глядел перед собой, будто находясь в трансе. С тем же настроением он вернулся домой. Раздевшись, бросил рюкзак в прихожей, тут же позабыв о его существовании.   Ева. Ева. Ева. Пушистые каштановые волосы, голубые раскосые глаза, мешковатая одежда, гадкий характер. Она так много знает о Хранителях и мире сновидений, что Марк невольно задаётся вопросом, а не соврала ли она? Не выдумала всю эту белиберду о дисбалансе между мирами, и задушенными детьми смеха ради? В том, что она обладает способностями «оживления снов» Марк не сомневался, доказательством служила её телепортация, перемещение из одного сновидения в другое. Сомнений не было и в том, что за девушкой, как и за Марком, велась охота. Он вспомнил, как она задрожала и вжалась в кресло, заговорив о Хранителе, звавшем её по имени. Марка в тот момент самого проняла дрожь. Он едва не ощутил пальцы в кожаных перчатках, стискивающие его горло. Был уверен — Ева не понаслышке знала, каково это, задыхаться от сдавливающих шею рук.   Интересно как выглядит её Хранитель? Чью «шкуру» он нацепил? Голос, взывавший к ней, оказался приятным на слух и принадлежал молодому мужчине, которого судя по словам девушки, она, возможно, ненавидит либо боится. Мог ли это быть мужчина с фотографии, на которой Ева семилетний ребёнок с перепуганным личиком? Пожалуй, нет. Кто носит с собой фотографию человека вызывающего отвращение или страх? Только безумец. На фотографии, что хранит в себе томик стихов Ева с дорогим её сердцу человеком, которого возможно уже нет в живых, иначе у девушки могло быть фото и посвежей.    Бог с ней с фотографией, пусть она и не выходила у Марка из головы. Забавно другое, девушка пришла спасти Марка. Она все шесть месяцев шпионила за ним, не из праздного любопытства. Ева караулила его, оберегала, но предупредить об опасности решила только после того, как в сновидениях Марка появился Душитель-Хранитель. Почему не предостеречь его об опасности заранее? Всем известна поговорка: «Предупреждён, значит вооружен». Зачем было ждать полгода? Хотела проверить выстоит ли Марк перед натиском здорового мужика, воплотившегося в его отца? Или Ева вообще не собиралась его ни о чём предупреждать? А сделала она это,  только лишь по той причине, что Марк, имея неосторожность, проник в её сновидение, рылся в её личных вещах, (хотя о последнем она могла и не знать). Все шесть месяцев наблюдения за Марком, и сбора информации о нём, Ева проверяла, добрался ли до него Хранитель, успел ли вынуть душу? Но что ей дало это знание? Вряд ли узнав о смерти Марка, она собиралась наброситься на Хранителя с кулаками.   А домик на дереве? Откуда он? Он не мог быть её сном, ведь «оживители сновидений» во сне переносятся в мир, в котором когда-либо уже побывали в состоянии бодрствования. Их фантазия в этом плане слишком скупа. Они не могут посещать места, виденные на картинках или описанные в книгах. А Ева, каким-то чудом сумела во сне создать свой собственный мирок. Вероятнее всего именно по этой причине домик на дереве является безопасным местом; Хранители о нём не знают и наверняка не подозревают. Хотя если вдуматься, домик на дереве мог принадлежать сновидениям её сестрёнки, чьи розовые заколки и браслетики Марк видел в одном из ящиков письменного стола в комнате Евы; девушке оставалось только переместиться в её сны, и перенести за собой Марка.   Сколько бы Марк не думал о Еве и сказанных ею словах, это всего лишь догадки и предположения. Ему как бы ни претила мысль встречи с надменной нахалкой, придётся навестить Еву как минимум ещё раз, чтобы прояснить ситуацию, выяснить как можно больше подробностей. Ну а пока он бодрствует, может поискать Еву и её личные данные в социальных сетях.   Марк, вырвавшись из липкой паутины собственных мыслей, обнаружил себя в пустой кухне за столом над недопитой чашкой чая. На тарелке рядом с чашкой лежал недоеденный бутерброд. Сколько Марк съел таких бутербродов, и выпил чаю, он сказать не мог, но по тяжести в желудке, определил, что поел плотно, возможно даже слишком.   Убрав посуду в посудомоечную машину, поднялся на второй этаж, к себе в комнату. Включив компьютер, устроился во вращающемся кресле, защёлкал по клавиатуре. Ни города где жила девушка, ни её возраста и уж тем более фамилии Мрак не знал, поэтому поиск не дал результатов.   Марк откинулся на спинку кресла, уставился в потолок. Ему в голову пришла пугающе-абсурдная мысль, в которой проглядывалось зерно здравомыслия. Что если Евы не существует? Она плод его воображения! Она не может быть «массовкой» наполняющей мир сновидений жизнью. Всех людей, что Марк наблюдает во сне, он уже видел в состоянии бодрствования — один из немногих фактов объединяющих сновидения Марка со сновидениями «нормальных» людей. Еву Марк впервые увидел во сне; она, как и Марк, выделялась из толпы своим осторожным, в какой-то мере сдержанным поведением. Но так как он отказывался верить в десятки детей обладающих теми же способностями, что и он — которые, по словам Евы, уже были мертвы, — он предпочёл поверить в иллюзию самой девушки.   А может, появление Евы связано с его сверхспособностями, которые совершенствуются или наоборот — регрессируют? Вероятнее всего с возрастом его способности крепнут, прогрессируют. Иначе он бы не перенёс из мира сновидений живого человека и с той же лёгкостью не повторил подобный опыт четыре недели назад с Душителем. Мир сновидений наполняется красками и фантазиями, расширяет рамки воображения. «Оживление сновидений» участилось. За последний месяц он трижды «оживлял» сны, и неизвестно, сколько бы ещё произошло сверхъестественных прецедентов, не принимай Марк две недели заглушающих его способности препаратов.    Если допустить версию, что Ева плод его воображения, значит и домик на дереве проделки его воодушевлённого обезумевшего разума. Но как объяснить слова девушки? Подробности о Хранителях? Тоже списать на воспалённую фантазию? Могло ли его подсознание прийти к подобным выводам и обрисовать, растолковать это Марку с помощью придуманной девушки во сне? Вполне, ведь Марк на протяжении месяца строил догадки о появлении Хранителя-Душителя и его мотивах.   Марк оторвался от созерцания потолка, уставился на экран монитора. В строке сообщения, появилось «+1». Щёлкнув мышкой, Марк открыл сообщение, адресованное ему от Акимова. Бывший одноклассник прислал фотографию рисунка подписанного «Падший ангел». Глядя на обнажённого,  худощавого, окровавленного юношу сидевшего на коленях в окружении раскиданных перьев, Марк вздрогнул. Он закрыл «ВКонтакте», перевёл взгляд на дрожащие пальцы, что лежали на краю стола. Вскочив с кресла, обернувшись к двери, вытер выступивший на лбу пот. «Акимов. Билли Миллиган. Марк». Что если Ева одна из его проснувшихся личностей, которая действует исключительно во сне? Пока во сне.   — Марк! — послышался разгневанный голос отца.   Марк, перепуганный собственными мыслями, а теперь ещё и голосом Раевского бросился из спальни, в прихожую, откуда доносился голос. На лестнице он замер, представив зовущего его Хранителя каким-то образом вновь оказавшегося в «реальном» мире. А может, он спит?    — Марк…! — взвыл отец, подкрепляя имя сына нецензурной бранью.   Марк, перепрыгивая ступени, выскочил в прихожую, где едва не налетел на Лабзина красовавшегося перед зеркалом.   — Здравствуйте, — произнёс Марк, спеша к отцу.   — Привет, — отозвался Лабзин ухмыляясь.   Раевский, закрыв шкаф, куда убрал своё пальто, и куртку друга, при виде сына пнул валявшийся на полу рюкзак с такой силой, что тот угодил Марку в грудь, где подросток его и подхватил.   — Какого хрена он здесь делает?! — прорычал Раевский.   — Не знаю, — поторопился ответить Марк, помня, что отец не выносит раздумий или увёртливости. На его вопросы следует отвечать без промедлений.   — А кто знает? — делая шаг вперёд, нависая над Марком, прорычал он.   — Я, наверное, забыл, — промямлил Марк, чувствуя запах свежего перегара. Прижимая рюкзак к груди, вглядываясь в карие глаза отца, он боялся увидеть на месте них чёрные глазницы Хранителя.   — Димон, хорош паренька мучить. Он не виноват, что ты проиграл, — насмешливым тоном, не отрываясь от зеркала, сказал Лабзин. Он расстегнул две верхние пуговицы чёрной, приталенной рубашки, обтягивающей рельефные мышцы, ели заметно кивнул своему отражению.   — Чтоб больше такой херни не было! — схватив Марка за плечо, сжав так, что подросток едва не вскрикнул, предупредил Раевский. Он, выражаясь матом, объяснил сыну, как запнувшись о брошенный у порога рюкзак, кое-как удержался на ногах.   Марк извинился, пряча глаза за чёлкой.    Раевский, отправив сына в комнату учить уроки, пригласил Лабзина в гостиную к бару.  Марина, возвратившись, домой бросила сумку на пол (хорошо этого не видел Раевский), принялась расстёгивать молнию на сапоге. Её взгляд упал на обувную полку, где стояли мужские ботинки, не принадлежащие мужу. И без того паршивое настроение стало отвратительным. Единственный кто был вхож в их дом это Лабзин, от которого воротило Марину. Поэтому гадать, кому принадлежат ботинки, женщине не пришлось.   Убрав пальто в шкаф, повесив его к пальто мужа, при этом отодвинув благоухающую парфюмом куртку Лабзина, Марина подошла к зеркалу. Подняв сумочку с пола, она подновила макияж, подышав себе в ладонь, сунула в рот подушечку мятной жвачки.   Из гостиной раздался хохот.  Марина взглянула на лестницу, раздумывая, не подняться ли наверх, запереться в спальне? Нет, как бы она не относилась к Лабзину и какие бы чувства не испытывала, она обязана поздороваться. Жест этот отнюдь не проявление вежливости, а всего лишь страх перед мужем.   Натянув приветливую улыбку, Марина прошла в гостиную, где в полумраке комнаты напротив барной стойки в креслах друг против друга сидели Лабзин и Раевский.   Раевский сидел к Марине спиной, держа в правой руке пустой стакан с подтаявшими кубиками льда. Рукава его рубашки закатаны — излюбленная манера подвыпившего мужа. Лабзин сидел лицом к Марине, по-королевски расправив плечи, играя кубиками льда в своем стакане. Заметив Марину, он засуетился, выпрямился, поставил стакан на кофейный столик, поднялся с кресла.   — Мариночка! — одарив её широкой, белозубой улыбкой, проворковал он, расправляя примятую рубашку, обнажающую грудь. — Ты как всегда неотразима.   — Спасибо, — изобразив вымученную улыбку, готовую сию же секунду искривиться отвращением, отозвалась Марина, поглядывая на затылок мужа.   Раевский обернулся, затуманенным алкоголем взглядом пробежался по фигуре жены, отмечая лёгкую просвечивающую ткань блузки, сквозь которую виднелись контуры бюстгальтера. Скривившись в злобной ухмылке, он потянулся к пустому стакану.   — Давай я тебе налью, — беря стакан из пальцев Раевского, предложил Лабзин. Он прошёл к барной стойке, взял новую бутылку виски.   Марина поспешила к Раевскому, который не собирался подниматься с кресла, быть может, был не в состоянии этого сделать.   — Где ты была? — обхватив Марину за талию, притянув к себе, так что женщине пришлось присесть на подлокотник кресла, заплетающимся голосом спросил Раевский.   —У Леси Сабановой, — отозвалась Марина, обвив руки вокруг шеи Раевского.   — О-о! — хохотнул Лабзин. — И как там поживает Чёрная вдова? Есть новые жертвы? — подавая стакан с виски Раевскому, присаживаясь в кресло против друга, спросил Лабзин.   — Отлично. Уверена, если бы Леся знала, что ты у нас, обязательно передала бы тебе привет. Не скучаешь по ней? — язвительным тоном спросила Марина.   Уязвленный словами Марины Лабзин, скривился в подобии улыбки, прильнул губами к стакану.   Раевский, который знал о Лабзине практически всё, так же уловив колкость, прозвучавшую из уст жены, сдавил Марине талию, заставив ту взвизгнуть.   — Дима, мне больно! — вцепившись в пальцы Раевского, сжимающие её талию, и казалось кишки, крикнула Марина.   — В следующий раз подумаешь, прежде чем открывать рот, — прорычал Раевский, отпуская талию Марины, блуждая по обтянутым чулками коленкам.   Лабзин откинулся на спинку кресла. Широко расставив ноги, попивал виски, упиваясь действиями Раевского, сумевшего приструнить наглую сучку, которую он бы не прочь был наказать сам. Но Марина жена лучшего друга, а это табу для Лабзина, пусть подобный расклад разжигает желание нарушить все моральные и человеческие принципы.   — Не будь так строг с женой, — подмигнув Марине, так, что этого не видел Раевский, сказал Лабзин.   Марина под пристальным, вожделенным взглядом Лабзина, поморщилась, чувствуя отвращение, как к нему, так и к себе. Она попыталась подняться с кресла с намереньем уйти, принять душ, или на худой конец вымыть руки с мылом, словно выпачкалась в чём-то отвратительно пахнущем, но Раевский её удержал.   — Посиди немного со мной, — велел он, продолжая поглаживать её колени. — Молча.   — Что-то случилось? — спросила она, только сейчас заметив подавленность мужа.   — Я сказал молча, — сверкнул на неё яростным взглядом Раевский, затем в два глотка опустошил стакан.   Марина перевела вопросительный взгляд на ухмыляющегося Лабзина.   — Ты Марина, не серчай на мужа, — заговорил Лабзин, глядя на опустившего голову Раевского. — Он сегодня в гадком настроении.   — Что случилось? — не выдержала Марина.   — Если ты не можешь сидеть, закрыв рот, то лучше иди отсюда! — прорычал, казалось было задремавший Раевский. Он толкнул Марину, которая не упала на пол благодаря, вскочившему с кресла и подхватившему её Лабзину.   — Отпусти её. Пусть убирается отсюда, — продолжал бесновать перепивший Раевский.  — Идём, я тебя провожу, — схватив Марину под локоть, выталкивая из гостиной, сказал Лабзин. — Дима, ты же не будешь против?   — Нет, — сквозь зубы процедил Раевский, не смеющий отказать другу, готовый, словно Отелло придушить неверную супругу, позволившую проводить себя. Поставив пустой стакана на кофейный столик, он опустил голову на грудь, замер, будто потерял сознание.    — Не надо я сама, — отстраняясь от Лабзина, уловив настроение мужа, прошептала Марина.   — Как знаешь, — пожал плечами разочарованный Лабзин. Кинув беглый взгляд на задремавшего Раевского, он выбежал из гостиной. — Он проиграл кругленькую сумму, — догнав Марину возле лестницы, признался Лабзин.   Изумлённая Марина уставилась на Лабзина. Его глаза блестели, на лице играла загадочная полуулыбка.   — Не волнуясь, сумма не так уж и велика. По миру он вас не пустил, — ухмыльнулся Лабзин, переводя взгляд с глаз Марины на губы и обратно.   — Зачем ты мне это говоришь? — чувствуя, как дрожит голос, спросила Марина.   — Думал, ты хотела знать. Ты дважды спросила «в чём дело». Или мне послышалось?   Марина развернулась, встала на первую ступеньку лестницы, когда Лабзин схватил её за руку, притянул к себе, нахально обнял за талию.    — Какого чёрта, ты делаешь!? — воскликнула она, в безуспешной попытке отталкивая от себя Лабзина.   — Хотел пожелать спокойной ночи, — растянув губы в ехидной улыбке, ответил Лабзин. Его грудь вздымалась и опускалась, точно он пробежал стометровку. Обдав лицо Марины, горячи пропитанным запахом виски дыханием, он чмокнул её в щёку и, отпустив, вернулся в гостиную.   Марк сидел над учебниками, когда дверь его спальни распахнулась и в неё влетела Марина.   — Марк, — позвала она так, словно не до конца была уверена, что перед ней её сын.   Она захлопнула дверь, привалилась к ней спиной, точно за ней кто-то гнался, а после, сделав глубокий вдох, прикрыв веки, которые, как и её голос дрожали, метнулась к Марку.   — Мам, что с тобой? — путаясь в свисающих на его лицо волосах Марины, которая обвила руки вокруг шеи сына, спросил Марк. Он слышал, как в бешеном ритме колотится её сердце. — Дело в папе? Он тебя ударил?   Марина сильнее прижалась к сыну, уткнулась в его светлую мягкую макушку, вдыхая аромат детского шампуня — единственное, что осталось в Марке от ребенка. Он так быстро взрослел и с каждым годом всё сильнее отдалялся от неё, а она тянула к нему руки в бесполезном желании удержать возле себя. Ей бы остановить ход времени, чтобы он навсегда остался маленьким мальчиком, её ангелочком, который не просто, позволяет поцеловать себя на ночь, а кидается на шею, без остатка даря всю свою любовь и нежность. Увы, она не властна над временем. Раевский прав, она изнежила Марка, залюбила если такое вообще возможно. Он не сможет за неё постоять, ни сейчас, ни через год, ни через два. Пусть так, Марине всё равно. Рядом с Марком к ней приходит спокойствие. Ему и говорить ничего не надо, пусть бы просто сидел, вот так за компьютером, занимался своими делами, позволив ей остаться, посмотреть как его белоснежные, такие нежные для юноши пальцы бегают по клавиатуре. Пусть бы он не обращал на неё внимания, позволив дышать с ним одним воздухом, ловить его размеренные движения, любоваться его красотой. Её любовь больна, она ВИЧ-инфицирована, маниакальна. Это она заразила мужа, отдавая всю себя до последней капли, превратив его в чудовище, терзающее её на протяжении десяти последних лет. Из-за неё пошатнулся рассудок сына. Её извращённая любовь проникла к нему с прикосновением его крошечного ротика к её соску, впитав с молоком яд, что хранит её душа. Она убила их, затопив своей токсичной любовью. Настало время собирать камни.   — Мам, ты меня задушишь, — вывёртываясь из объятий Марины, произнёс Марк.   — Прости, — выдохнула Марина, опустившись на кровать Марка, не сознавая, извиняется ли она за то, что едва не задушила сына или за отравившую его разум любовь.   — Дело в папе? — повернувшись к Марине, с пристальным вниманием разглядывая её перепуганное о чём-то скорбящее лицо.   — Лабзин сказал, он проиграл кругленькую сумму, — призналась Марина, всё ещё сомневаясь, предназначена ли эта информация ушам сына.    Марк так же из уст Лабзина слышавший о каком-то проигрыше отца решил промолчать. Сидя над учебниками у него было время мыслями вернуться на пару лет назад, вспомнить ежемесячные проигрыши Раевского, с последующими запоями и руганью доносившейся из-за стенки.   — Тотализатор? — прошептал Марк, глядя на пустой взгляд Марины, устремлённый куда-то сквозь него.   — Наверное, — так же шёпотом отозвалась она.   — Мам, ты только не переживай, — заметив прыгающие на коленях Матери руки, сказал Марк. Поднявшись с кресла, он присел возле неё, взял её за руку. — Может это единичный случай. Он ведь завязал, и обещал больше ни во что такое не впутываться.   — Я с ним завтра же поговорю, — продолжая глядеть в пустое кресло, где секунду назад сидел Марк, сказала она. — Я должна, — словно подбадривая саму себя, добавила Марина.   — Лабзин, наверное, с ним уже поговорил, — с надеждой в голосе сказал Марк. — Он вроде к нему прислушивается.   — Лабзин, — насмешливым тоном с нотками пренебрежение выплюнула Марина. — Грязный шакал!   Марк умолк. Он знал о неприязни испытываемой его матерью к Лабзину, но животный оскал, и холодный полный ненависти взгляд, заставили его поёжиться. В Марине он видел нежную, податливую пусть иногда истеричную, но всё же хрупкую женщину. То выражение лица, что пришлось наблюдать в эту минуту, открыло новую Марину. Марину способную рвать зубами всех, кто посмеет перейти ей дорогу.   За дверью послышалась, пьяная брань Раевского, и утешающий его, голос Лабзина. Лабзин вёл, точнее, тащил на себе Раевского, с намереньем уложить того в постель и скорее покинуть дом Раевских, избавить себя от общества перебравшего друга.   Марк и Марина переглянулись.   — Марк, ты только не выходи, — вскакивая с кровати сына, не забыв при этом чмокнуть его в щёку, попросила Марина.   — Мам, он ведь ничего тебе не сделает? —спросил Марк, вспоминая события недельной давности, когда в прихожей застал Раевского сжимающего челюсть Марины.   — Нет, Марк не волнуйся. Он слишком пьян, — уже хватаясь за ручку двери, ответила Марина. Она потупилась, засмущалась. — Но в любом случае…даже если ты что-то услышишь…ты не выходи, — запинаясь, стыдясь поднять глаза, попросила она и выскочила за дверь.   Марк недоумевая, смотрел на закрытую дверь. Что она подразумевала под выражением «в любом случае»? Неужели она считает, что если отец среди ночи примется убивать её, воспроизводя кошмар из его сновидения, Марк отсидится в спальне?   Он сел за стол, закрыв учебник, прислушался к шагам, доносившимся из коридора. Вот Марина, беседуя с Лабзимин в полголоса (Марк не смог разобрать слов, но голос матери звучал взволнованно, если не испугано) проводила его до прихожей; спустя пять минут вернулась, прошла мимо комнаты Марка в спальню к отцу. Марк напрягся, вслушиваясь в тишину. Отец спал. В ближайшие два-три часа здоровью матери ничего не угрожает.   Проворочавшись в постели не больше часа, Марк смог заснуть.