Глава 15

15   Припарковавшись возле гимназии, где учился Марк, Марина торопливой походкой, едва не срываясь на бег, преодолела площадку перед главным входом, взбежала на крыльцо.   Сидя за рулём, она передумала десятки вариантов причин, по которым её вызвали в гимназию. Опасения подтвердились? Руководство гимназии не устроила справка с диагнозом — шизофрения? Родители учеников, прознав о диагнозе Марка, забили тревогу? Ведь гимназия где он учится элитное  учебное заведение, лучшее в городе. Родители отдают большие деньги за учёбу отпрысков, они не потерпят соседства их чад с шизофреником. Это не бесплатная школа, где учат, кого попало. Быть может, ей удастся уговорить родителей? Поговорить с директрисой? Предложить ей денег? Марина не сомневалась, директриса от денег не откажется. Раевский, конечно, покричит, устроит скандал, но зато Марк останется в гимназии. Останется если не натворил ничего дурного.    Анжелика Викторовна зачем-то упомянула о его здоровье. Что она имела в виду? У Марка был очередной приступ? Нет. Марина этого не переживёт. Придётся созваниваться с доктором Беликовым, оплачивать стационар. Возвращать Марка в клинику. Раевский взбесится, сорвётся на ней. Опять пойдёт череда упрёков о неправильном воспитании сына. Опять задержки после работы и приходы под утро. Опять пустая комната Марка; долгие одинокие посиделки на его кровати в обнимку с его футболкой. Она помнит обуявшее её чувство тревоги и страха за сына. В те минуты, сидя в глухой тишине пустого дома Марине казалось, что она потеряла сына. Его отняли, забрали безвозвратно. Раевский настаивал на лечении. Он так легко расстался с Марком. Марина же словно его похоронила… Боже, не дай ей испытать этот ужас дважды.    Анжелика Викторовна встретила Марину в пустом вестибюле. Учебный день закончился, ученики разошлись по домам. Виноватая улыбка скользнула на лице учительницы. Марина, держа «лицо», прикладывая немало усилий чтобы не сорваться на истеричный крик, попросила объяснить ей причину вызова.   Мягким жестом, взяв Марину под локоть, Анжелика Викторовна повела женщину на второй этаж мимо учительской в противоположном направлении от кабинета директора. Марина заволновалась.   — Марк что-то натворил? — не удержалась от вопроса Марина.   — В этом мы сейчас пытаемся разобраться, — пояснила Анжелика Викторовна. — Марина Владимировна, вы только не волнуйтесь, — глядя на перепуганную Марину, чью бледность не смогла скрыть косметика, сказала Анжелика Викторовна. — Марк… он…   — Да что вы мямлите! — вырывая локоть из пальцев учительницы, крикнула Марина. Заметив встревоженный, смущённый взгляд Анжелики Викторовны, Марина потупилась. — Извините. Я не хотела так грубо. Простите, просто я слишком взволнована.   Анжелика Викторовна подвела Марину к двери с табличкой «медпункт». Марина взглянула на табличку, из груди вырвался судорожный выдох.   — Что с ним? — Марина ворвалась в кабинет.    На кушетке спиной к двери сидел Марк, а за столом у окна женщина средних лет в белом медицинском халате.   — Марина Владимировна, вы только не волнуйтесь. Марку ничего не угрожает, он…   Услышав встревоженный голос матери, сбивчивую речь учительницы, увидев испуганное лицо вскочившей с места фельдшера, Марк обернулся к двери.— О, Господи! — воскликнула Марина, увидев изуродованное лицо сына. Перед глазами заплясали размытые пятна. Это не её сын. Этот искалеченный подросток не может быть Марком.   — Мам, со мной всё хорошо, — кидаясь к оседавшей на пол Марине, прошепелявил Марк распухшими губами.   Анжелика Викторовна, подхватила Марину, усадила на край кушетки. Фельдшер сунула под нос смоченную нашатырём ватку.   — Произошла драка… — начала Анжелика Викторовна.  — Драка?! Да его жестоко избили! — взвизгнула пришедшая в себя Марина, признавшая в изуродованном подростке сына.   — В общем-то, да, но…   — Но? Какие могут быть но? Кто это сделал?   — Мам, всё хорошо.   — Я хочу видеть Нину Олеговну! — вскочила со стула Марина.   — Мам…   — Она сейчас у себя, — заговорила Анжелика Викторовна, кидаясь за Мариной, что выскочила в коридор. — Марк, тебе лучше остаться здесь, — обратилась она к Марку, который поспешил за матерью.   Марк опустился на кушетку, обменявшись смущёнными взглядами с фельдшером. Он уставился в окно. Она принялась делать записи в тетради.   — Как ваша гимназия могла допустить такое!? — несясь к кабинету директрисы, возмущалась Марина.   — Мы как раз пытаемся во всём разобраться. В приёмной сидят одноклассники Марка, которые были замешаны в инциденте. Я дозвонилась до матери одного из них. Наш секретарь пытается дозвониться до родителей двух других… — оправдывалась Анжелика Викторовна. Её голос дрожал. Она чувствовала себя виноватой, в каждое слово вкладывала всё своё сочувствие, на какое была способна.   — Если я сейчас, — оборвала её Марина, — Не увижу три таких же изуродованных лица как у моего сына…   — Марина Владимировна, — взмолилась Анжелика Викторовна, схватив и сжав руку женщины. Марина поймала мученический взгляд учительницы. — Мне жаль… Марк хороший мальчик. Я не понимаю, как такое могло случиться, — быстро закончила Анжелика Викторовна, ощутив, как Марина высвобождает руку из её пальцев.

   Акимов, Уваров и Булатов сидели в приёмной секретаря, на стульях тянувшихся рядовкой вдоль стены.    Оставив Марка в медпункте, Анжелика Викторовна поспешила в кабинет физики, где шёл урок у её подопечных. Она не сомневалась, избиение Марка Раевского не обошлось без Миши Акимова, который устраивал жестокие расправы над учениками гимназии вот уже на протяжении четырёх лет. Наглого подростка имевшего влиятельного отца не могла приструнить даже директриса. Анжелика Викторовна её не осуждала. Нина Олеговна боялась потерять место работы; лишившись его по собственной глупости, она автоматически попадала в «чёрный список», что означало: работы ей не найти во всём городе.   Прервав урок физики, Анжелика Викторовна сообщила об избиении Марка Раевского, попросила зачинщиков драки признаться. Пока она говорила, она смотрела на Акимова. Он с безучастным видом отдавшись вдохновению наносил штрихи на лист формата А4, где проглядывались контуры обнажённого юноши, сидевшего на коленях, с опущенной головой, сложа ладони лодочкой, будто прося подаяния.   Учителя и ученики гимназии знали о пристрастии Акимова к графике. Он носил с собой папку с чистыми листами и частенько во время уроков вместо того, чтобы решать задачи рисовал. Его работы не были детскими рисунками с неуклюжими комичными формами, они создавались с тщательной профессиональностью. Работы Акимова притягивали взгляды, будоражили воображение. Изображённые на них люди (он рисовал исключительно людей), оживали, рассказывали историю. В прошлом году Акимов в честь дня рождения Анжелики Викторовны, подарил учительнице портрет девочки лет десяти. Анжелика Викторовна любезно приняла подарок, но «картину» принеся домой спрятала в дальний угол письменного стола. У ребёнка на портрете было искажённое недетской злобой лицо, а вглазах читалась такая ярость, что психика учительницы не выдерживала нарисованного взгляда.   Но в кабинете физики, её не интересовала работа Акимова, она глядела на сбитые, припухшие костяшки подростка.   — Миша. Акимов! Что с твоей рукой? — позвала она склонившегося над рисунком ученика.   Акимов с медлительной неохотой оторвался от рисунка. Подняв надменную физиономию, ухмыльнулся, мол, ты раскусила меня, что дальше?   Учитель физики — пятидесятилетний грузный мужчина в очках в тонкой оправе, — сообщил, что Акимов опоздал на урок. С ним были Уваров и Булатов. Так троица разгильдяев отправилась в кабинет директрисы, где объяснили свой безжалостный поступок тем, что Марк Раевский в шизофреническом припадке набросился на Акимова, который опередил противника, а дальше просто не смог себя контролировать и со слов самого Акимова, «Чуток переборщил».    — Блин, Миха, круто! — улыбнулся Уваров, восторгаясь «Падшим ангелом», выходившим из-под руки Акимова.    Худощавый обнажённый юноша с прорисованными мышцами ног, с проглядывающимися рёбрами, тонкими пальцами выпачканными кровью сидел на земле в окружении крупных грязных перьев. Из сгорбленной спины Ангела торчали вросшие в лопатки обрубленные трубочки-крылья. Из них извергалась густая тёмная кровь, падала, пачкая обнажённое льнувшее к земле тело. На рёбрах разводы, оставленные худыми пальцами Ангела. Наверное, секунду назад он ожесточёнными, полными страха и неверия движениями шарил по спине в поисках крыльев, которые были даны ему с рождения. Лишь светлая копна прямых волос свисавших гладким шёлком оставалась нетронута кровью.   — Спасибо, — бросил Акимов. Ему не нужны похвалы. Он знает себе цену.   — На Марка похож, — роняет Булатов.   Акимов отрывается от работы, кидает на Булатова взгляд исподлобья.   — Я не это имел в виду, — спешит поправиться Булатов. — Просто он сидел, похоже, знаешь…ну, и волосы такие светлые, мягкие как у девочки… — Акимов сжимает карандаш, который норовит треснуть пополам. — Не у этого, не у Ангела как у девочки, у Раевского…   — Заткнись, — сквозь зубы обрывает его Акимов.   Булатов умолкает.    Акимов возвращается к работе.   Уваров поглядывая на затылок склонившегося к листу Акимова, тычет в Булатова локтем, крутит тому у виска, мол, что ты за идиот? Булатов насупившись, пожимает плечами, толкает Уварова в плечо.   В этот момент распахивается дверь приёмной. На пороге появляется красивая женщина с длинными пшеничными волосами и безумным взглядом. За ней входит Анжелика Викторовна.   — Это мама Марка Раевского, — поясняет Анжелика Викторовна секретарше. — Нина Олеговна у себя?   — Да она ожидает, — отвечает секретарша.   Марина полным ненависти и ярости взором смотрит на сидевшую у стены троицу. Её взгляд останавливается на Мише Акимове. Неужели красивый мальчик влиятельных родителей, которым она восхищалась и есть садист, изуродовавший её сына?! Нет, он здесь должно быть случайно. Кто-то что-то напутал. Виноват тот неповоротливый детина с нависающими на глаза бровными дугами.   — Здравствуйте, — выдержав пронзительный взгляд матери Марка, произносит Акимов. На его лице играет полуулыбка.   Да ведь ни у одного из них на лице ни синяка, ни царапины!   — Марина Владимировна, прошу вас сюда, пожалуйста, — прерывает повисшую паузу Анжелика Викторовна, толкая дверь в кабинет директрисы, предварительно постучав.    Марина, сжав кулаки, спешит в кабинет.   — Ничё такая, — ухмыляется Уваров, когда за матерью Марка закрывается дверь.   — Только старовата для тебя, — равнодушным голосом, говорит Акимов.   — На Марка похожа, — выдаёт Булатов, после чего ловит холодный взгляд Акимова и кривится от удара локтём в живот от Уварова.   В небольшом кабинете сложив руки на край стола, сидит директриса гимназии, Нина Олеговна; довольно крупная, подтянутая женщина лет сорока с выдающимися формами, строгим каре, острым длинным носом и прямыми узкими губами. Сколько бы раз Марине не доводилось встречаться с директрисой, она ни разу не видела на лице Нины Олеговны и намёка на улыбку. Женщина с холодным взглядом, каменным лицом способна на проявление лишь одной эмоции — равнодушия.   За брифинг-приставкой стола, сидит стройная, ухоженная женщина в шиншилловой шубе. Её темно-русые волосы спадают на плечи лёгкими кудрями, пухлые губки при виде Марины растягиваются в приветливой улыбке. Марина, стараясь унять дрожь, усмирить истерику, бушующую внутри, не сразу узнает в улыбающейся брюнетке Милу Уварову, с которой они пересекались на банкетах. Последний раз они виделись в прошлую субботу на годовщине Сухановых.    — Марина Владимировна, здравствуйте, — приветствует Марину Нина Олеговна. — Прошу, присаживайтесь, — указав рукой на стул за брифинг-приставкой, говорит она.   — Здравствуйте, — пряча трясущиеся руки под стол, произносит Марина. Узнав Уварову, она пытается успокоиться, мысленно считает до десяти, держит лицо. Ей нельзя истерить. Только не при Уваровой. Иначе та растреплет всё общим знакомым и тогда уже на безупречной запятнанной из-за диагноза Марка репутации Марины придёт конец.    — Марина Владимировна, познакомитесь, это…   — Мы знакомы, — обрывает директрису Мила Уварова.   Марина в подтверждении слов, кивает головой, смотрит на Милу. На её лице появляется улыбка — защитная реакция. Внутри всё клокочет от ненависти и злобы. Перед глазами стоит изуродованное лицо сына. Она удивляется собственной выдержке. Единственное её желание на данный момент, это вцепиться в пышные волосы Милы Уваровой, и несколько раз приложить головой об стол, пока её накаченная ботексом мордашка не превратится в распухший комок боли.    — Значит это твой сын. Тот здоровый детина посмевший избить моего…   — Марина! — восклицает Мила, тонкие брови вопросительными дугами взлетают вверх. — Во-первых, детина это Саша Булатов. Мой сын сидел посередине. А во-вторых, Никита не трогал Марка. Твоего сына избил Миша Акимов, и то, потому что Марк ударил Мишу.   — Прости, что Марк сделал? — опешила Мрина.   — Ударил Мишу, — с вызовом повторила Мила. Её забавляла сложившаяся ситуация. Наконец-то с высокомерной головки Марины упала корона. — Учитель литературы имел возможность наблюдать ту короткую потасовку между мальчиками.   — Людмила Максимовна, —обращаясь к Миле, заговорила директриса. — Павел Николаевич не видел, как Марк толкал Мишу, он застал их, когда мальчики стояли, вцепившись друг другу в воротнички рубашек.   — Если можно, просто Мила, Нина Олеговна, — поправила директрису Мила. — Может Павел Николаевич ничего и не видел, но ребята в классе утверждают, что Марк, прошу обратить особое внимание, в припадке ярости набросился на Мишу Акимова, ударив его в грудь.   — Чушь! — выпалила Марина. — Марк спокойный мальчик, он никогда бы не ударил первым.   Мила Уварова ухмыльнулась, пряча улыбку в воротнике шубы.   — Марина Владимировна, — начала Нина Олеговна. — Я понимаю ваши эмоции, и я сожалею, что гимназия не смога предотвратить этот вопиющий случай подростковой жестокости. Но давайте будем объективны. Дети дома и дети в гимназии совершенно разные люди. Если они при вас не ругаются матом, не курят и не пьют пиво, это не значит, что они этого не делают в принципе. Не секрет, что наша гимназия лучшая в городе, каждое место здесь навес золота. Но даже нам иной раз приходится отнимать сигареты у учеников и разбираться в таких вот междоусобных войнах.   — Мой сын не участвовал в драке. Его избили, а это далеко не одинаковые понятия. То, что сделали его одноклассники уголовно наказуемо. И если гимназия собирается сидеть, сложа руки или пустить всё на самотек, то я этого оставлять просто так не собираюсь, — стиснув кулаки под столом, отчеканила Марина.   Мила Уварова метнула вопросительный взгляд на Нину Олеговну.   — Марина Владимировна, обращаться в полицию или нет, это конечно ваше личное дело. Но так как инцидент произошёл в стенах гимназии, я бы настоятельно рекомендовала не впутывать сюда органы. Родителей Миши Акимова на данный момент нет в городе. С мамой Саши Булатова нам удалось связаться только по телефону. Но будьте уверены, мальчики понесут наказание. С завтрашнего дня все трое будут отстранены от занятий на две недели.   — Отстранены от занятий!? — ухмыльнулась Марина. — Нина Олеговна, вы видели моего сына?   — Да, Марина Владимировна. Я сожалею, что так выло. Мне искренне жаль…   — Извините, — Марина поднялась со стула. — Этот пустой разговор ни к чему не приведёт.   — Марина Владимировна! — окликнула повернувшуюся к двери Марину, директриса. — Я повторюсь, я не имею права запрещать вам идти в полицию. Но прежде чем вы покинете кабинет, я хотела бы вас предупредить. Если дело дойдёт до прокуратуры, всплывут подробности о Марке. О его диагнозе. Сейчас о нём знают лишь единицы, — она едва заметно кивнула на Милу Уварову. — И они готовы пойти вам навстречу. Но будут ли столь же лояльны родители остальных учеников гимназии? На вряд-ли. Я боюсь, что Марка не просто придётся исключить из гимназии, ему не будет дороги не в одно более-менее приличное заведение. Подумайте.   — Обязательно, — холодным тоном ответила Марина, ужаленная в самое сердце.***   Раевский приехал с работы, обнаружил пустой дом; ни Марины, ни Марка. Взглянув на часы, стрелки которых перевалили за шесть вечера, он прошёл в гостиную к бару. Налив себе порцию виски, устроился на диване. Он не стал включать телевизор, сидел в полумраке комнаты, расслабившись, потягивал виски.    Спустя двадцать минут к дому подъехал внедорожник. Раевский, подавшись вперёд, поглядел в окно. По мощёной дорожке размахивая руками, что-то крича, шла Марина, за ней плёлся Марк. Раевский откинулся на спинку дивана, допил виски. Наверное, сын схватил тройку, получает нагоняй от матери. Хотя по визгливым крикам, просачивающимся в дом, Марк схлопотал двояк.   — Дима! — не успев переступить порог дома, позвала Марина. — Дима!   Раевский поднялся с дивана, вышел в прихожую.   — Ты что разоралась? Пожар? — привалившись к косяку, скрестив руки на груди, спросил он.    Бледное лицо жены, покрывали чёрные разводы, растекшейся благодаря слезам туши.   — Марка избили, — взвыла она, размазывая чёрные ручейки по щекам.   — Избили? — с недоверием в голосе переспросил Раевский. Он переключил внимание на копошащегося с пуховиком, отвернувшегося от него Марка.   — Да. Марк, покажи, — она развернула сына, обращая его лицо Раевскому. — О, Господи!..   Марк, взглянув на отца одним глазом (второй заплыл), пристыженный, опустил голову. Ему не под силу выдержать колючий, яростный взгляд Раевского. Отец его призирает. Марк не оправдал его ожиданий. Он не смог постоять за себя. А может, наоборот оправдал? Ведь Раевский утверждал, что Марк слабак, жалкий щенок, прикрывающийся мамкой. Будь он «его» сыном, с карими глазами и тёмными волосами он бы никогда не допустил, не позволил избить себя. Тогда он бы сидел в приёмной вместо Акимова со сбитыми казанками, дожидаясь наказания, а не жался к стене готовый вот-вот расплакаться.   —…Его одноклассники. Акимов, представляешь? Тот милый мальчик! Говорит, Марк его толкнул первым. Ты можешь поверить? Марк толкнул первым! — трещала Марина, пока Раевский внимательным взглядом рассматривал сына.   — Ну, ничего, я это просто так не оставлю! Мы сейчас заезжали в больницу, сняли побои. Завтра же пойду в полицию. Дима, позвони Обросову, он ещё ни одного дела не проиграл, а нам сейчас нужен хороший адвокат…   — Марина, заткнись, — холодным тоном приказал Раевский. — Марк иди к себе.   Марк прошёл по коридору, взбежал по лестнице, остановился на середине, прижался к стене, вслушиваясь в разговор родителей.   Раевский схвати Марину выше локтя, увлёк в гостиную.   — Ты сейчас рассказываешь мне всё с самого начала, во всех подробностях, — велел Раевский. — Ни о каких судах и адвокатах больше не заикаешься.   — Дима! Твоего сына избили…   — Акимов?   — Да.   — Сын того самого Акимова?   — Да, — голос Марины сник.   — Ни о каких адвокатах не может быть и речи! Ты поняла меня? Поняла, я спрашиваю?! — тряхнув жену, прорычал Раевский.   Марина взвизгнула, закивала головой.   — А теперь рассказывай.   Марк поднялся к себе в комнату. Ночью он рассчитывал на встречу со Шпионкой. Но это было до того, как его лицо превратили в уродливую опухшую маску. Он не знал, отразится ли его изувеченная внешность на сон, поэтому решил не рисковать и не пугать «новым образом» Шпионку. Достав из прикроватной тумбочки таблетки, прописанные доктором Беликовым, Марк во избежание сновидений проглотил двойную дозу. Теперь сон ему не грозит. Таблетки унесут в чёрную, глухую пустоту.   Раздевшись, Марк улёгся в постель. Прикрыв веко, ухмыльнувшись распухшими губами, он вспомнил фотографию перепуганной девочки на коленях у молодого симпатичного мужчины. Шпионка. Как скоро он сможет повидать её?   Марк падал в чёрную дыру, не имевшую дна, когда его принялись трясти с такой ожесточённостью, что голова запрыгала, хрустнули шейные позвонки.   — Пап? — вглядываясь в расплывчатое лицо отца, спросил Марк, не понимая, находится ли он во сне или его разбудили?   — Марк, скажи, это правда, что ты ударил Акимов первым? — держа Марка за плечи, вглядываясь в затуманенный взгляд подростка, спросил Раевский.   — Он наговорил мне гадостей, я его толкнул, — сказал Марк, не узнав собственного голоса, который казалось, вылетал до того, как Марк открывал рот и растворялся в воздухе, расщепляясь на атомы, просачивался сквозь стены.   — Что он тебе сказал? — встряхнув «улетающего» Марк, спросил Раевский. Что за дрянь он принимает? Неужели так действуют прописанные ему таблетки?   — Назвал меня Билли Миллиганом, — щёки Марка вспыхнули.   — Это тот псих с множественными личностями? Марк! — Раевский вновь встряхнул проваливающегося в сон сына.   — Билли Миллиган, — прошептал Марк.   Раевский отпустил сына, уселся на пол возле его кровати привалившись к ней спиной.   — Марк если бы это был кто-то другой, я бы просто так не сдался. Но Акимов, — Раевский смотрел в темноту перед собой. Он не мог смотреть на сына. Каждый случайный взгляд, коснувшийся изувеченного лица Марка, заставлял сердце Раевского сжиматься.    — Пап, прости, что я не твой сын, — проваливаясь в сон, шептал Марк. — Я хотел бы быть твоим. Хотел волосы как у тебя. Тогда бы они не видели во мне гея, и не обвиняли тебя. Я не смог сказать, что ты меня не трогал. Да они бы и не поверили. Я Билли Миллиган папа.   — Что ты такое говоришь, Марк?! — обернувшись к сыну, глядя на губы расплывшиеся в печальной улыбке, воскликнул Раевский. — Ты мой сын. И никакой ты ни Миллиган!   Раевский сжал холодные пальцы Марка в своей руке. Марк спал.   Укрыв его одеялом, он подошёл к двери. Обхватив круглую ручку, глядя на спящего сына, Раевский прошептал, что любит его и вышел. Жаль Марк не мог услышать эти три желанных слова, за которые он готов был отдать полжизни, а может и того больше.   — Ты завтра же заберёшь документы Марка из гимназии, — влетев в спальню, заявил Раевский. Он схватил свою подушку. Из шкафа достал запасное одеяло.   — Дима, ты, что с ума сошёл? Эта лучшая гимназия в городе!   Раевский подлетел к сидевшей в постели Марине, залепил хлёсткую пощёчину. Перепуганная Марина, прижав ладонь к щеке, вжалась в спинку кровати.   — Хочешь ещё?! — прорычал он, стискивая под мышкой одеяло и подушку.   Марина, закусив губу, отрицательно покачала головой.   — Что тебе завтра нужно сделать?   — Забрать документы Марка из гимназии, — сглотнув, прошептала Марина.   — Умница! — гаркнул Раевский, поспешил из спальни.   — Дима! — окликнула Марина. Раевский обернулся. — Ты куда?   — Сегодня переночую в гостиной.   — А Марк? Мне можно подыскать ему другую гимназию или лицей? — подтягивая одеяло к подбородку, спросила Марина.   — Делай, что хочешь.