Один вздох до предательства

С остро выраженным непониманием Череватый смотрит то на девушку, то на не двигающегося с места Артёма, вытягивая лицо в неподдельном изумлении. Брови изгибаются бугорком одна за другой, пока парень всё же не решается задаться очевидным вопросом:

— Да что тут происходит?

Тёма будто отряхивается от ступора, Ксюша всё также неподвижна, чем и пользуется Измайлов, быстро подходя практически вплотную и хватая её под локоть.

— Топай.

Он не ведёт её в участок, не обращает внимания на болезненный внешний вид и сбитые до заметных ран колени, он просто отводит её к машине, по пути осматриваясь по сторонам с мнимой опаской, будто что-то сейчас может ему навредить. Чем и вызывает ещё более вопросительный вид у Череватого, ибо объектом для травли он не был никогда, только сам мог навредить кому угодно.

Чери начинает медленно шагать следом, покуда Измайлов не запихивает шатенку на заднее сидение авто, сам садится за водительское место. Ныряя на пассажирское, Влад упирается взглядом в обоих, всё ещё молчит. Но недолго. Объяснение приходит само.

— Я Матвеева в своё время из-под носа упустил, — Артём начинает до жути медленно и непосредственно, а спокойный голос повествует лишь о том, что его невозмутимость можно сравнить с обычным докладом, который студент презентует в своём убогом училище. — Он, оказывается, в психушке лежал. Сначала смерть свою подстроил, а потом избежал суровой участи с помощью продажных докторов, которые признали его невменяемым. — Его глаза опущены, он время от времени потягивает сигарету, заполняя маленькое пространство автомобиля едким дымом, что впитывает в себя кожаная обивка. — Его побег оттуда тоже не был случайностью. Случайностью было лишь то... — выдох дольше обычного, Артём наконец поднимает взгляд и смотрит прямо в усталые женские глаза, отдающие откровенным холодом и безразличием к происходящему, — что он прихватил с собой кое-кого из этой самой психушки. — Медленно включаясь в курс происходящего, Чери не стесняясь разглядывает шатенку, всё ещё сводящую от холода плечи. — И этот кое-кто направится туда, где ему самое место, если не расскажет нам про этого психа.

Его ровный тон отдаёт угрозой, но девушка только лениво улыбается. Точнее, пытается изобразить что-то на своих пухлых губах, что будет носить название той самой улыбки. А затем будто оттаивает, прерывисто моргая, словно снимая пелену, что засела на глазах бельмом.

Хлопает ресницами, тянет тонкие пальцы к пачке сигарет и кивает на зажигалку, что лежит на панели. И этот непринуждённый жест сразу даёт обратную связь. Дым в лёгких. Она выдыхает сквозь приоткрытые губы.

— Мне удалось сбежать, — она в полной мере проявляет свой тонкий голос, заставляя парней отдать ей всё внимание в комплекте с неподдельным интересом. — Он держал меня рядом, всегда. Колол иногда чем-то и заставлял делать всё, что придёт ему голову. — Третья по счёту затяжка, её взгляд неизменен, а угловатое и без спора красивое в свете лишь придорожного фонаря острое личико не трогает ни одна мышца, когда из глаз показывается первая слеза, обречённо стекающая по впалой щеке. — Я была с ним столько, сколько себя помню. Родителям было не до меня, когда у меня начались проблемы с психикой, и они упекли меня в это чёртово заведение. — Ей слишком тяжко даётся слово "психушка", девушка сглатывает, сбивая подступающий ком и продолжая рассказ, будто тяжесть воспоминаний не давит на сердце каменной глыбой. — А он... — лишь на мгновение в глазах появляется огонёк, который в ту же секунду гаснет, — он вытащил меня, он дал мне то, чего мне так не хватало. Он дал мне своё мужское внимание и чувство хоть какой-то значимости.

Вскользь переглянувшись, Артём с Владом, кажется, поняли, с чем имеют дело. Расстройство психики, отсутствие родительской любви, а впоследствии и отказ неё, как от человека... Немудрено, что больная привязанность к Матвееву стала единственным в её жизни, за что можно было держаться.

Пауза была недолгой, Ксения на мгновение задержала безжизненный взгляд на запотевшем окне, затягиваясь ментоловой сигаретой в очередной раз.

— Я даже потеряла тот момент, когда стала слепо потакать ему во всём. Влюблённая дурочка... — она хмыкает, не выпуская изо рта сигарету. Тонкие пальцы ходят ходуном, выдавая дрожь, вызванную уже явно не холодом. — До сих пор не знаю, какой чёрт меня дёрнул убежать.

Её речи ещё не конец, но голос Чери вступает в свои права, когда парень явно усмехается, но усмешка эта содержит в себе лишь сожаление.

— Это чёрт по имени Лера, — развёрнутый к шатенке полубоком, Влад поджимает под себя ногу, разворачиваясь и уставляясь прямо на лобовое стекло, закатывает глаза. — Мать Тереза опять приняла удар на себя, даруя жизнь другому? — это даже не вопрос. Нет. Он, скорее, выпускает данный факт куда-то в воздух, ненароком задевая уши всё ещё здесь присутствующих.

— Она хорошая, — видимо, Чери надеялся быть услышанным не настолько. По крайней мере, упоминание Ксюши в таком роде заставило его вновь развернуться к девушке. Не менее увлечённым этой вечерней беседой оказался и Артём. — Её глаза... — последняя затяжка. Девица небрежно выкидывает окурок в приоткрытое окно и снова заостряет внимание на пачке, безмолвно требуя ещё сигарету, — они будто в душу мне смотрели. А ведь я думала, что у меня её нет...

Девушка вновь погружается в себя, увлекаясь кольцами дыма и время от времени нервно улыбаясь, видимо, своим же мыслям. По крайней мере, у парней появляется время, дабы решить нарисовавшийся вопрос.

— Ты же понимаешь, что нам от неё будет пользы больше, чем в психушке? — Они всё ещё в одной машине, слышимость максимальная, но Чери отчего-то говорит последнюю часть полушёпотом, будто стараясь на задеть сидящую рядом особу.

— А ты у нас реабилитационный центр для пострадавших? — Артём едва всплёскивает руками, прекрасно понимая, к чему клонит товарищ.

— Сам подумай, — прицыкивает, доставая сигарету из полупустой пачки, — отведи её к своим или же в больницу — за неё возьмутся, а судя по её виду, ей и так досталось.

Услышанное девушку не задевает. Она лишь продолжает рассматривать своё едва заметное отражение в свете запотевшего окна, разглядывая скулы и невесомо касаясь ключиц пальцами свободной руки. И, наблюдая со стороны, можно смело сказать, что в зеркало девушка не смотрелась довольно давно.

— Ладно, хрен с тобой, — выдыхая, Артём разворачивается, вставляя ключ в зажигание и заводя авто. — Если что — спрос с тебя. Не спускай с неё глаз.

Она внутри, она всё это слышит, просто виду не подаёт, что всё ещё здесь и эти слова явно о ней.

Автомобиль трогается с места, а после — она наблюдает в окошко за сменяющимися улицами ночного города, отчётливо осознавая, что совсем скоро окажется дома у того, в чьих руках снова будет лишь марионеткой.

Наплевать.

Жизнь не двигается с мёртвой точки, она просто всё ещё дышит, чтобы оставаться живой. И, возможно, станет немного легче, когда всему вышеупомянутому найдётся хоть какая-нибудь цель.

***

— Пришла в себя... Очень вовремя. — Слышу голос, едва успевая открыть глаза.

На виски всё ещё давит, веки тяжёлые, а голова гудит. Возможно, всё этого оттого, что невесть сколько времени я трясусь в сидящем положении на переднем сидении авто с опущенной головой, пытаясь видеть сны.

Открывшаяся глазам дорога пуста, вижу лишь лесополосу и какие-то дорожные знаки, редко сменяющие друг друга. Вокруг ни души, словно в этом измерении я один на один со своим кошмаром, который уверенно держится правой рукой за руль, не выпуская изо рта свой любимый Ричмонд. Господи, я до сих пор помню этот запах, его помнит моё подсознание. Не морщусь даже, стараясь отвлечься на пейзажи, которых нет. Чёртов Сайлент Хилл, подступающий туман угнетает ещё больше, властно пробирая через открытые окна до озноба и заставляя жать ладошки к печке, что включена в автомобиле на минимум.

Куда мы едем? Я не знаю. Хочу ли знать? Не уверена.

Одно только радует.

В этой машине нас двое, а значит — Ксюша больше не герой этой истории.

— Куда мы едем? — просто убеждаюсь, что язык всё ещё на месте. Можешь не отвечать.

— Увидишь. — Ровно. Монотонно. И до жути предсказуемо...

Мы останавливаемся минут через десять в каком-то лесочке, возле небольшой будки. Точнее, это даже смело можно назвать чьим-то жильём. Хотя я бы сунулась сюда только в случае атомной войны, если податься было бы больше некуда. Собственно, мне и сейчас особо некуда податься, особенно когда глаза всё ещё сверлят этот домик, а моё предплечье уже обвивают его пальцы, силе которых он никогда не отдавал отчёта. Это не джентльменский жест, отнюдь, да и кожа уже саднит так, что потереть хочется.

— Не смеши, — опускаю взгляд на руку и пытаюсь дёрнуться. Ну куда я денусь?

— У меня для тебя сюрприз. — Такое чувство, что в разговоре он абсолютно не участвует. Не ослабляет и не усиливает хватку, да и вообще внимание на мои дёрганья не обращает, будто непослушную собачонку на поводке выгуливает.

Мы подходим к дому, и прямо перед самым порогом сердце отчего-то стремится выпрыгнуть. Я ведь знаю, что от этого ненормального ничего хорошего ждать не стоит. Да и боюсь, что может ждать меня там, за дверью, ибо не ведаю, что может твориться в его больной голове.

Уже ожидаю самого худшего, дабы лишний раз не расстроиться, но резко торможусь, когда дверь всё-таки открывается.

Застываю на пороге, боясь сделать ещё хоть шаг. Но толчок в спину против моей воли, я оказываюсь внутри и слышу, как дверь за мной закрывается.

Страшно.

Дико и страшно.

Этот дом, кажется, уже перетерпел атомную войну.

Внутри лишь кровать на ножках, какая-то тумба да стул. А на стуле наглухо связанная верёвками девушка. Её рот заклеен скотчем, глаза едва различить сквозь потёкшую от слёз тушь. Густые чёрные волосы беспорядочно ниспадают, прикрывая треть лица, пока взгляд не отрывает тело. Она в коротеньком платьице, лямка обречённо свисает на плече, и всю эту картину украшает нескончаемая дрожь, которая усиливается в разы, стоит ему к ней приблизиться.

— Я же сказал, что скоро вернусь. — Подходит, даже склоняется чуть, глядя ей в глаза. Но недолго. Удостаивает меня своим вниманием сразу же. — Ненавижу крыс. — Короткая фраза. Я, видимо, должна понять, что эта девица тут неспроста и отпускать он её так просто не собирается. — У тебя был шанс доказать мне свою преданность. И я даю тебе последний. — А вместе с ним он даёт и пистолет, протягивая его прямо мне руки.

Я сглатываю.

Громко сглатываю, закатывая глаза.

Пускай он псих, пускай наркоман, я смирилась, я давно смирилась. Но с тем, что он убийца — я пока смириться не в силах.

Как робот беру в руки пистолет, пока он обходит меня и становится ровно за спину. Его голова на моём плече, приобнимает, смыкая руки замком на моём животе, а от губ до уха буквально один дюйм, и я снова под гипнозом его голоса.

— Это шестёрка Даниэля, которая называла себя его девушкой всё то время, пока он изображал моего друга. — Усмешка, лёгкая и притворная, я снова закатываю глаза и понимаю, что готова даже жевать битое стекло, лишь бы не быть в плену этих обстоятельств. — Из-за неё я бы не потерял друга детства. — Он продолжает, хотя я прекрасно понимаю, к чему он клонит. Этот ничтожный выбор, когда мне предстоит решить: идти у него на поводу всю оставшуюся жизнь, постепенно становясь такой же убийцей со сдвигом, либо же прекратить это всё здесь и сейчас, выстрелив себе в висок. — Тебе нужно просто избавить малышку от её жалкого существования. — Непозволительно близко. Чувствую на своей шее его губы, что щекотят воздухом кожу с каждым произнесённым словом.

— Прекрати это. — Я всё ещё продолжаю смотреть на трепыхающуюся в объятиях тугих верёвок девушку, в какой-то момент понимая, что мои глаза абсолютно сухие. В моих руках её судьба, а я непоколебимо стою столбом, зафиксированная на месте человеком, превращающим мою жизнь в адское пекло.

— Прекрати это сама. — Садистская усмешка вновь раздаётся прямо над ухом, он упирается подбородком в моё плечо сильнее прежнего, выжидая, пока я сделаю то, чего он ждёт.

А именно: превосходства своей власти и моё неоспоримое повиновение, которое с потрохами выдаёт моя любовь к жизни и нежелание сдаваться.

Он сзади, всего лишь обнимает, но под натиском его присутствия я ощущаю себя в железных тисках, теряя веру в хороший исход от бессилия и задыхаясь от жалости к самой себе, возможно даже проклиная судьбу за то, что так круто повернула мою жизнь в один прекрасный день.

Выхода нет.

"Будь по-твоему".

Моя слабость не ты. Моя слабость — боязнь темноты от крышки гроба. Возможно, чуть позже это будет являться моей ничтожной долей успокоения, а пока я выставляю руку вперёд, зажимая ствол не дрогнувшими пальцами. А затем чувствую спиной твою улыбку, закрывая глаза и спуская курок.

Обратная дорога стёрта в пепел, а последнее чувство — это покидающая тело душа, когда я делаю вдох и ощущаю стойкий запах крови, въедающийся в ноздри оттенком металла.

Надеюсь, ты доволен.

***

— Проходи, не бойся. — Череватый открывает дверь собственного дома, пропуская внутрь девушку. Она шагает всё также неуверенно, будто каждый шаг — как по раскалённому углю. — Хочешь чего-нибудь? — Гостеприимства никогда было не занимать, шатен любезно интересуется, несмотря на гостя, чья личность под большим сомнением.

— В душ. — Короткая фраза не заставляет себя ждать, девушка застенчиво изъявляет желание, всё ещё оглядывая нового "хозяина жизни" исподлобья.

— Наверх по коридору и направо. Полотенце там есть. — Кивает головой на лестницу и уже спустя мгновение провожает Ксюшу взглядом, тяжело вздыхая и, казалось бы, запасаясь лишь одним желанием — накормить. Ведь он готов поклясться, что первый же порыв ветра эта девочка не переживёт.

Оставляя позади всё и всех, Ксю закрывает за собой дверь ванной комнаты, мгновенно освобождая себя от одежды. Настраивает температуру воды, будто желая, чтобы она чуть обжигала кожу. А после полностью погружается в ванную, расслабляясь на короткое время и закрывая глаза, вспоминая события недавнего времени.

— Ксюша!!!

Она слышит её крик, пытаясь подняться на локтях после падения. А затем задирает голову, улавливая зорким зрением потасовку.

Он догнал. Он здесь. И он на её глазах избивает ту, которая минутами ранее спасла ей жизнь.

А что она может? Даже за себя постоять не в силах.

Глубокий вдох, она отворачивает голову от ужасающей глаза картины и несётся прочь от этого места, дальше, где голос Леры её уже не догонит.

Деревья, ветки кустов, что задевают и царапают кожу. Солнца уже и не видно, зато сквозь кустарники ей всё же удаётся пробраться на тропу, походящую на дорогу. И девушка невесомо отряхивается, продолжая топать дальше на ватных ногах, покуда не замирает сердце, перекрывая доступ к кислороду.

— Уходишь от меня?

Это не мираж, это не игра сознания, она видит его, его глаза, что часто являются во снах сквозь мрак. Они озлоблены. А сам он чуть согнулся, держится за бок окровавленной рукой, хватая её за подбородок свободными пальцами.

— Вот так вот просто меня бросишь? — голос догоняет усопшее больное сознание, она преданно смотрит, качая головой из стороны в сторону. Всё было напрасно. — Больше не любишь меня? — голос пестрит злобой, но содержание простого вопроса заставляет её исколотое сердечко сжаться, подбородок заходится дрожью.

— Люблю... — шепчет, как сама себе. Но он давно научился читать по губам.

— Вот и чудненько. — Оскал вместо улыбки, он оставляет между их лицами миллиметры, невесомо касаясь её губ своими. — Тогда ты сделаешь для меня кое-что.

Она снова не отдаёт себе отчёта. Возможно, потому что не знает другой жизни. А возможно потому, что её жизнь — это и есть тот, чьи слова не поддаются оспариванию. И этот случай — не исключение.

Глаза в пол. Она покорно кивает, наконец проявляя голос.

— Всё, что скажешь...