На грани человечности

19 октября 2025 года.

13:05

База "Феникс". Где-то в трёх милях от Сеула.

В воздухе витал запах антисептика, стали и чего-то ещё — едва уловимого, но тревожного, как предчувствие беды. Сквозь железные двери, гулко захлопнувшиеся за спиной колонны беженцев, начинался совершенно другой мир — стерильный, подчинённый приказу, чуждый всякой теплоте. Их встречали не люди — процедуры.

На стене висел экран, бесконечно прокручивавший одно и то же сообщение:«Во имя выживания. Во имя порядка. База «Феникс» — последний оплот человечества».

Лейтенант Ын Ха стояла у поста приёма, руки в перчатках дрожали едва заметно. Улыбка, натянутая, как бинт на гнойную рану. Перед ней — девочка лет десяти, испуганная, молчаливая, с грязной повязкой на щеке. В анкете — отметка: контакт с заражённой матерью.

— С кем ты была? — мягко спросила Ын Ха.

— С мамой, — прошептала девочка. — Она… осталась за воротами.

Лейтенант кивнула медсестре, которая тут же подошла с шприцем.

— Это просто анализ. Не бойся.

В её голосе не было лжи — но и правды тоже. Девочку увели за занавес. А Ын Ха осталась стоять на месте, глядя, как полковник Рю вдалеке наблюдает за происходящим с обзорного балкона. Он был похож на статую, вырезанную из мрамора и приправленную презрением.

В это время в лаборатории, внизу под землёй, Ким Доён стояла у стеклянной перегородки. За ней, в камере, на цепях — зомби. Он извивался, рычал, пытался выбраться. Но затем остановился и... посмотрел на неё. В его глазах проскользнуло что-то человечное.

Она сжала кулаки.

— Он не подопытный. Он был моим другом.

— Был, — холодно отозвался учёный Пак, даже не отрываясь от экрана. — Теперь он образец.

Доён не знала, кого она ненавидит сильнее: его… или себя — за то, что осталась.

— Эти всплески нейронной активности… — Пак прищурился, выводя график на голографический дисплей. — Он всё ещё обрабатывает информацию. Остаточные когнитивные функции. Возможно, именно это делает из зомби… мутантов.

Доён медленно обернулась к нему, её голос дрожал, как тонкая струна:

— Он не напал. Он смотрел. Узнавал меня. Пак, мы не имеем права—

— Мы не имеем права терять время, — перебил он. — Если мы сможем изолировать паттерн, отвечающий за остаточную человеческую активность, — мы сможем обратить процесс. Или, по крайней мере, контролировать его.

Сквозь стекло зомби сделал шаг вперёд, и Доён непроизвольно отступила. Его рука дрогнула, как будто он пытался что-то сказать. Или протянуть. Пальцы судорожно сжались.

— Если бы ты видел, как он умер… — прошептала она. — Он не сопротивлялся. Он… он сам сдался. Как будто просил… остановить.

Пак молчал. Он подошёл ближе, глядя на существо через стекло.

— Может быть. Но сейчас он говорит с нами на языке вируса. И мы обязаны понять его, прежде чем этот язык заговорит за всех нас.

Он нажал кнопку. В камере вспыхнул ультрафиолет. Зомби зарычал, отшатнулся, кожа его вздулась волдырями.

Доён закричала:

— Хватит!

Но Пак уже записывал данные. В его лице не было жестокости — только сосредоточенность. Бесстрастная, как скальпель.

Где-то в верхних уровнях снова загремели двери. Привезли новых заражённых.

И где-то в этом гулком, стерильном аду, на границе порядка и бесчеловечности, что-то медленно трескалось внутри Доён — будто в ней самой начинался вирус. Не телесный. Этический. Вопрос, к которому она пока не имела ответа: а что, если чудовище — не за стеклом?____________

Каюта для временного размещения была длинным, тёмно-серым ангаром, переоборудованным в лазарет. Вдоль стен стояли металлические койки с тонкими матрасами, кое-где — раскладушки. Простыни были серыми, словно выцветшими от страха, а не от времени. Воздух стоял тяжёлый: пахло потом, лекарствами, застарелой кровью и хлоркой. Между кроватей мелькали медсёстры — в масках, в белых халатах, которые давно уже не были белыми. Они двигались молча, как призраки среди страданий, и только звяканье капельниц и приглушённое постанывание раненых нарушали этот утопленный в полумраке покой.

Лейтенант Ын Ха стояла у входа, держась за планшет, который будто стал тяжелее в её руках. Из-за занавеса тихо вышла девочка. На её тонком запястье поблёскивал жёлтый браслет — символ неопределённости, зоны между жизнью и приговором. Она крепко прижимала к груди старую плюшевую игрушку, которая когда-то, возможно, была медвежонком.

Девочка подняла глаза. В них не было слёз — только то болезненное, взрослое непонимание, которое приходит слишком рано.

— А что вы сделаете с моей мамой? — спросила она едва слышно.

У Ын Ха дрогнули пальцы. Она присела, опустившись до уровня девочки, и осторожно коснулась её плеча.

— Мы... её заберут на лечение. С твоей мамой всё будет хорошо.

Это была не ложь. Это было отчаянное заклинание — будто, если она скажет это достаточно искренне, всё действительно будет хорошо.

За спиной девочки появилась медсестра. Лицо под маской было закрытым, чужим. Она наклонилась и сказала ровно:

— Пойдём, малышка. Я покажу тебе, где можно отдохнуть.

Девочка послушно шагнула вперёд, но Ын Ха резко встала.

— Стой. Куда ты её ведёшь?

Медсестра обернулась. Голос её остался холодным:

— Командир Рю приказал вести всех выживших с жёлтыми и красными браслетами на… утилизацию. Вы не в курсе?

Мир, кажется, дрогнул. Сердце Ын Ха сжалось.

— Что? Да вы с ума сошли. Она же совсем малышка! — в ярости воскликнула она, шагнув вперёд и притянув девочку к себе. — Тем более, у неё нет следов укусов!

Медсестра не спорила. Только устало покачала головой:

— Мне тоже тяжело это делать. Но это приказ. Мы не можем ничего поделать.

На секунду повисло молчание. Потом Ын Ха обняла девочку крепче и, не отводя взгляда от медсестры, сказала:

— Так. Девочку — под мой личный присмотр. Я иду к полковнику Рю. Пусть объяснит мне, как в аду он решает, кто жив, а кто — “утилизируется”.

Полковник Рю сидел за своим массивным столом в командном пункте, окружённый экранами, мигающими картами с зонами заражения и таблицами потерь. Его руки лежали на столешнице, будто вырезанные из камня. Когда дверь распахнулась и вбежала Ын Ха, он даже не поднял взгляда.

— Полковник, — начала она сразу, голос дрожал от напряжения, — девочка. С жёлтым браслетом. Ей всего десять. Ни укусов, ни симптомов. Это не опасность — это ребёнок.

— Я дал приказ, — сухо отрезал Рю, не поворачиваясь. — Любой контакт с заражёнными — потенциальная угроза. Без исключений.

— Но мы же проводим анализ! Мы можем подождать! Посмотреть! Это не укус, это — шанс!

Рю медленно поднял взгляд. Его глаза были холодны, как штык.

— Лейтенант Ын Ха. Сколько раз мне повторять. Здесь не место надежде. Здесь место только выживанию.

— Мы и выживаем, потому что сохраняем человечность! Если мы начнём уничтожать детей, не дожидаясь результатов — чем мы лучше того ужаса, что за стенами?

Он встал. Высокий, суровый, словно сама военная машина.

— Ничего лишнего. Просто безопасность выживших и моих людей, — сказал он, словно издалека, как будто диктовал приказ в протокол. — Будьте прагматичны, лейтенант Ын Ха. Когда вы уже поймёте, что прагматизм побеждает идеализм в любой день недели?

Она сжала зубы. Сердце колотилось, будто хотело выскочить из груди.

— Вы не видели её глаза, — тихо сказала она. — А я видела. И если вы прикажете — я не подчинюсь. И пусть меня посадят. Но я не отдам ребёнка на смерть вслепую.

В этот момент он бросил взгляд в окно. За двойным стеклом, на бетонной площадке, солдаты тащили закованного в наручники мужчину. Он кричал, захлёбываясь в голосе:

— Пожалуйста, это просто царапина! Я в порядке! Не забирайте меня от него! Он останется один! Пожалуйста!

Рядом, осев на колени, рыдал его сын — не старше той самой девочки. Он вцепился в руку отца, но двое солдат с усилием оттаскивали его прочь. Мальчик визжал — не от боли, от отчаяния, от ломоты в сердце, которая разрывает даже тех, кто не умеет говорить словами.

Рю застыл. Его лицо не изменилось. Ни на дюйм. Но взгляд — осел. Потяжелел. В нём проскользнула тень.

Он отвернулся от окна, не глядя на Ын Ха.

— Хорошо. Девочка — под вашим наблюдением. До результата анализа. Один раз.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Не благодарите. Вы только что лишили кого-то места в карантине.

Она не ответила. Просто развернулась и вышла, шаг быстрый, плечи прямые. Но внутри — хрупкое пламя надежды всё ещё не угасло.

Лейтенант Ын Ха сидела на краю койки в одной из пустых кают, превращённой в карантинную зону. Девочка — всё ещё с жёлтым браслетом на тонком запястье — сидела напротив, обхватив колени руками, как будто хотела спрятаться внутри самой себя. Глаза блестели от слёз, но она больше не плакала — только смотрела, будто ждала, когда взрослые снова решат её судьбу.

Ын Ха наклонилась вперёд, с тёплой улыбкой — искренней на этот раз, пусть и усталой.

— Как тебя зовут?

Девочка молча посмотрела на неё, потом едва слышно прошептала:

— Сори.

— Красивое имя, — кивнула Ын Ха. — А сколько тебе лет, Сори?

— Десять. Почти одиннадцать. Летом.

— Лето — хорошее время. Знаешь, я тоже родилась летом. Люблю запах травы и пыльцу в воздухе. — Она сделала паузу. — А ты какие мультики любишь?

Сори чуть шевельнулась, словно оживилась на секунду.

— Я… смотрела про белку. Такая рыжая, смешная. И ещё с пони. Там была одна — с крылышками.

— «Май Литл Пони»? — догадалась Ын Ха, и девочка кивнула, будто боясь, что это может быть неправильным ответом.

— Хочешь посмотреть что-нибудь сейчас? У нас тут есть планшет. Не супер качество, конечно, — сказала она, доставая устройство из ящика, — но кое-что работает. Даже Wi-Fi внутри базы ловит. Только никому не говори, а то заберут.

Сори тихо засмеялась, чуть слышно — хрупко, но искренне.

— Обещаю.

— Вот и славно, — улыбнулась Ын Ха и включила экран. — Мы посмотрим с тобой одну серию, а потом ты расскажешь мне, какая пони тебе больше всего нравится. Договорились?

Девочка кивнула. И впервые за весь этот страшный день, на её лице мелькнула не боль — а что-то похожее на свет.