4. Назад - не значит обратно

Тишина между нами была вязкой. Такой, что её почти можно было потрогать — будто воздух стал гуще, насыщеннее. Я делала вид, что читаю этикетку на стаканчике кофе. Смотрела сквозь него, будто там можно было отыскать способ перемотать вечер назад — туда, где я всё ещё дома, под пледом, с собакой у ног, и никто не пишет мне «Ада, твою мать».

Женщина напротив не спешила уходить. Напротив — казалось, она устроилась основательно. Не посягая на пространство, но и не отступая. Просто была. Как будто я заказала себе свидетеля — и он пришёл.

— Этот кофе здесь не так плох, как кажется, — сказала она вдруг. — Главное — не нюхать стол.

Я машинально фыркнула. Не смеялась. Но и не могла не отреагировать. Почти рефлекс.

— Я уже поняла, — буркнула я и снова отвернулась, будто это могло разорвать тонкую нитку, которую она продолжала тянуть между нами.

Но она не отступала. Не давила — просто была упрямо тёплой, как старый плед, от которого вроде бы душно, но без него почему-то холоднее.

— Знаешь, я редко ошибаюсь, — сказала она немного погодя. — И ты не похожа на человека, которому хочется навязываться. Но я всё же здесь. Значит, что-то подсказало мне, что ты не хочешь быть одна. Не прямо сейчас.

Я закатила глаза. Очень медленно. Устало.

— Может, это была просто ошибка.

— Возможно. Но иногда именно ошибки приводят туда, куда ты боялся идти сам.

    Её голос звучал как-то... странно подходяще. Ни давления, ни жалости — только тихое знание. Как будто она не предлагала ничего, а просто признаёт — да, ты сломалась. И ничего в этом нет ужасного.    Я не ответила. Просто снова уставилась в окно. Улица была всё такой же — чёрной, нерешительной, с фонарями, которые больше мигают, чем светят. Машины проезжали мимо, не останавливаясь. И было ощущение, что жизнь идёт, но только не для тебя.    В кафе повисло вязкое, но не враждебное молчание. За стойкой бариста продолжал делать вид, что занят, хотя клиентов не было. Радио в углу хрипло перебивалось с баллады на какой-то джингл, потом на рекламу автосервиса. Липкий сироп на столе — всё ещё сироп. Всё вокруг — всё ещё чужое.    Женщина напротив не сводила взгляда с чашки, обнимая её так, будто там не чай, а часть её самой. Потом заговорила снова — негромко, с тем же чуть дрожащим теплом в голосе:

— Я часто прихожу сюда. Когда не спится.

Ада машинально кивнула, не глядя. Всё в ней кричало: «Пожалуйста, оставь меня в покое». Но вслух она ничего не сказала. Женщина продолжила, будто не требуя ответа, просто делясь пространством:

— Мой муж умер восемь лет назад. С тех пор я пью чай по ночам. Он смеялся — говорил, что я веду себя как старая английская леди из книг. А теперь я действительно старая. Только книг меньше.

Ада перевела взгляд на неё. Лицо женщины было усталым, но не опустошённым. Словно она прожила уже столько жизней, что боль успела стать частью дыхания.

— Мне жаль, — глухо сказала Ада, сама не зная, зачем.

Женщина взглянула на неё с лёгкой, беззлобной усмешкой:

— Не жалей. Мы любили друг друга — и это всё ещё со мной. Не жаль, когда любовь была. Грустно, если её не было.

Ада отвернулась. Пальцы всё ещё держали чашку, но кофе уже остыл. Настолько, что пить его не хотелось. Она сглотнула — не кофе, не слова. Что-то между.

Женщина сделала ещё один глоток чая и снова замолчала. Казалось, что сейчас разговор затихнет окончательно. Но, наоборот — он только начался.

— У тебя кто-то умер? — вдруг спросила она.

Я вздрогнула.

— Что?

— Я просто спрашиваю. Так выглядят люди, когда в них что-то умирает. Не обязательно человек.

Ада вздохнула. Не раздражённо — уставше. Словно от попыток держать границы, которые всё равно рушились.

— Я рассталась с человеком, — сказала она наконец. — Или он расстался со мной. Это, наверное, неважно. Просто... мы больше не «мы».

Женщина кивнула. И больше ничего не сказала. Она просто дала Аде пространство, чтобы она могла продолжить — или не продолжить. Но молчание вдруг показалось не гнетущим, а безопасным.

Ада сдвинула пальцем чашку и уставилась на деревянную поверхность стола. Голос её дрожал — не от эмоций, а от вымотанности.

— Знаете, что самое обидное? Не боль. Даже не одиночество. А то, что я сама себя в этом потеряла. Он выбирал, он решал, он шёл вперёд — а я всё время думала: это временно. Сейчас он, потом — я. А потом прошло два года, и оказалось, что «потом» никогда не наступит. Потому что он просто... не планировал для меня ничего, кроме фона.

Женщина слушала. Не перебивая, не кивая утвердительно, не вставляя сочувственных «мм». Просто была рядом. Как тёплая ткань — незаметно, но ощутимо.

Ада вдруг почувствовала, как в горле поднимается тот самый комок. И чтобы не расплакаться — не дать себе развалиться окончательно — она выдохнула чуть резче, чем стоило бы, и пробормотала:

— Простите. Вам это, наверное, не нужно. Просто... накопилось.

— Ничего. Иногда нужно, чтобы кто-то просто услышал. Не обязательно отвечал.

Женщина чуть склонила голову, будто размышляя.

— Я могу тебя отвезти. У меня сын работает в ночную смену, а машина сейчас у меня. Я не часто выезжаю в город, но сегодня всё сошлось. И ты... Ты мне понравилась. У тебя в глазах — не злость. Только боль. А боль — это не навсегда.

— Но... зачем? Мы даже не знакомы.

— Иногда незнакомцы — самые честные люди. Им нечего притворяться. А ещё...

И тут — вдруг — женщина потянулась в карман пальто. Порывшись там с видом человека, который точно знает, что ищет, она достала скомканный, потрёпанный лист бумаги, аккуратно разгладила его на столе и протянула Аде.

— Это... адрес и номер моей внучки. — Женщина положила бумажку рядом с остывшей чашкой. — Она уезжает обратно в Гуанчжоу. Работу не продлили. Квартира в Нью-Йорке — свободна, ей нужно быстро найти, кому передать на оставшийся срок аренды. Никаких комиссий, просто оплата и всё. Хорошее место, возле парка. Я подумала... вдруг ты хочешь переехать. Начать заново. Или хотя бы куда-то поехать, где он не ходил по утрам с чашкой кофе.

Ада уставилась на скомканный листок. Тонкая бумага, выцветающие чернила. Выглядит, будто было написано впопыхах. Первая мысль — «что за абсурд». Вторая — «а что, если да». Третья — ничего. Просто пустота. Та, что бывает, когда ты измотан до предела и перестаёшь даже спорить с неожиданностями.

— Почему вы мне это предлагаете? — хрипло спросила она, всё ещё не касаясь бумаги.

Женщина посмотрела прямо, спокойно:

— Потому что ты выглядишь как человек, который может стать хорошим — если его снова посадить в землю. А хорошие люди должны получать шанс. Хотя бы один. Там, где будет свет. А не эти... мигающие фонари и вонь кетчупа.

Она усмехнулась — тихо, почти извиняясь за поэтичность. Ада, впервые за весь вечер, слабо, искривлённо улыбнулась. Нечаянно. Неосознанно.

— И... вы думаете, я просто так возьму и уеду в Нью-Йорк?

— Я ничего не думаю. Просто оставляю возможность. А остальное — ты сама. Или не сама. Главное — не здесь. И не с тем, кто тебя ломал.

Я взяла листок неуверенно. Он пах духами. Тонкими, как шёлк. В нем были имя, телефон, адрес почты. Всего ничего. Но в этой бумажке чувствовалось что-то большее, чем предложение. Словно женщина напротив сказала: "Я вижу тебя. И я хочу, чтобы ты не исчезла."

— Это... странно, — пробормотала я, сжимая листок. — Всё это.

— Жизнь и должна быть странной. Остальное — скучно.

Мы снова замолчали. Но теперь — не от отчуждения. Просто воздух между нами стал мягче. Легче.

— Вы точно не против меня подвезти? — спросила я спустя минуту, на всякий случай.

— Конечно, не против. Только сначала допей кофе. Или возьми с собой. Там, куда ты поедешь, нужно быть тёплой.

И впервые — стало казаться, что может быть утро. Не сразу. Не завтра. Но однажды — точно.

***

Мы ехали в машине.

    Она говорила, а я слушала. Машина урчала низко и ровно, как кот, которому не мешают. Мы ехали по пустым улицам — редкие окна с тусклым светом, редкие силуэты людей, возвращающихся домой. И всё равно казалось, что мы с ней в отдельном пузыре. Не Чикаго, не мир. Просто дорога, фары и её голос.    Машина была старая. Седан, цвета потёртого шампанского. Внутри пахло чем-то терпким: древесиной и чуть-чуть сигаретами, хотя не свежими — давно впитавшимися в ткань. Бардачок держался на одной петле. На приборной панели — резиновая фигурка ангела, выцветшая от солнца. Иконка? Маяк? Оберег? Всё вместе.    Женщина сидела за рулём уверенно. Левая рука — на одиннадцать часов, правая — на рычаге передач. Костяшки тонкие, пальцы длинные, с кольцом — простым, без камней. Не свадебным — скорее старым, фамильным

— Я работала учительницей, — сказала она, и я вдруг поняла, почему в её интонациях столько терпения. — Литература. Тридцать лет. Мальчишки списывали сочинения, девочки писали по сто строк про любовь и войну, думая, что открыли что-то вечное. А я читала их и молчала. Потому что если сказать не то, можно навсегда отбить желание говорить.

Она повернула на тихую улицу. Дома здесь были старые, с поросшими плющом фасадами и скрипучими калитками. Машина замедлилась, будто сама начала слушать.

— Когда мой муж умер, я села за руль и просто поехала. В ту же ночь. Ехала до самого рассвета. Без цели. Без карты. Тогда я поняла: если не держаться за привычное, можно хоть немного отдышаться. — Она замолчала, потом добавила: — С тех пор иногда просто вожу. Чужих. Себя. Внучку — когда она ещё была маленькой. Мы притворялись, что машина — это корабль, и плывём в Грецию. Только не на пляж — в горы, где всё пахнет пылью и соснами.

    Я не знала, что сказать. Это было слишком... по-настоящему. Как будто она вынула кусок своей жизни и просто отдала мне, не спрашивая, заслуживаю ли я его.Мы проехали под железнодорожным мостом. Я поджала пальцы, неосознанно. Холодные.

Она заметила.

— Ты вся скукожилась. Всё-таки включу печку.

    Женщина постучала по панели ладонью, ласково, будто это живое существо, — и, к моему удивлению, откуда-то из-под ног потянуло теплым. Я вздохнула — даже не от тепла, а от самого жеста. Оттого, как она умеет оберегать — в мелочах. Без обещаний, без лишних слов.

Мы ехали уже минут двадцать.Женщина не спрашивала адрес — я просто продиктовала его, глядя на тёмные деревья за окном, и она кивнула, будто всегда знала, куда везёт меня.

Я смотрела на мелькающие фонари, на капли дождя, что теперь стучали по лобовому стеклу как пальцы, ждущие ответа. Воздух в салоне был тёплым, но руки всё равно оставались холодными. Словно тело поняло, куда мы едем, и начало защищаться заранее.

— Это далеко? — спросила она, переключая передачу. Машина дёрнулась чуть заметно.

— Нет. Через пару кварталов будет светофор, потом направо.

Она кивнула. Помолчала. Потом тихо, не с нажимом, спросила:

— Он там?

— Кто?

— Тот, кого ты оставила. Или кто оставил тебя.

Я сглотнула. Не сразу ответила.

— Да. Он.Мы живём... жили вместе. Наверное, живём до сих пор.

Женщина не прокомментировала. Только сделала вдох — долгий, будто втягивала не воздух, а память. Потом заговорила, как будто сама себе:

— Я однажды вернулась в дом, где он меня больше не ждал. Постояла у двери, услышала, как кто-то смеётся внутри — не он. И ушла. А потом долго вспоминала не голос, не запах, а звук шагов на полу. Знаешь почему?

Я качнула головой, не глядя.

— Потому что это был звук без меня. Как будто пол научился жить без моего веса.

Она включила поворотник. Машина повернула медленно, как будто и она, как и я, не спешила добраться до финала.

— Ты уверена, что хочешь возвращаться? — спросила она мягко, почти шепотом.

— Нет. Но надо. Там мои вещи. Моя собака. Моя... старая я. Я не хочу сбегать, — сказала я, чувствуя, как сердце сжимается. — Хочу хотя бы закончить правильно. Не дверью в спину, а взглядом в лицо. Пусть даже пустым.

Она кивнула. Снова — как будто знала. Как будто сама делала это сто раз. Потом протянула руку к бардачку и, копаясь, достала старую резинку для волос, обернулась и протянула мне:

— Держи. Лицо нужно видеть. Волосы — назад. Ты идёшь не к нему, Ада. Ты идёшь к себе, которая ещё помнит, кто она была до него.

Я взяла резинку. Её пальцы были сухими, тёплыми. От неё пахло чем-то знакомым: корицей, стиркой, и... чем-то, что я не могла назвать — как уют в чужом доме.

Машина остановилась.

Мы стояли напротив небоскреба. В окнах дома горел свет. Тихий, тёплый. Как будто всё внутри было по-прежнему. Как будто меня не хваталось лишь секунды, чтобы шагнуть туда — и опять стать частью.

Я не двигалась. Рука с резинкой дрожала.

— Можно я... посижу ещё минуту?

Женщина выключила двигатель, не говоря ни слова. И просто осталась рядом.

— Спасибо, — сказала я, не глядя на неё. — За то, что не спрашиваете, зачем я вообще еду туда.

— Ты и так уже всё рассказала, — ответила она. — А теперь — просто иди. Или не иди. Только решай сама. Без страха. Ты уже на пути обратно к себе. Осталось просто дойти.

Я кивнула. Задержала дыхание. И открыла дверь.