Возвращение домой

Уже была поздняя ночь, когда в двери лавки господина Марсо постучали. С тех пор как дочь бедного старика покинула дом, он закрыл лавку, дверь была всегда заперта и он открывал его только посыльному, ежемесячно приносящему деньги от дочери.

Услышав стук, Огюст сначала собирался даже не открывать, подумав, что это всего-навсего разбойники. Но стук не прекращался и посетитель продолжал настойчиво колотить. Марсо спустился и открыл дверь. Не успел он открыть, как увиденное заставило его схватиться за сердце.

— О, пресвятая дева!.. — все, что он смог промолвить.

В эту секунду Рене вошел в помещение и устремился к лестницам, держа на руках Изабель. Огюст проследовал за ним. Бедную девушку уложили на кровать.

— О, пресвятая дева, на ней кровь, она жива? Что с ней? — спросил отец, в ужасе.

— Будьте... Будьте покойны.... сударь, — отвечал Рене, задыхаясь, — кровь не ее, а она просто упала в обморок.

Огюст обеспокоенно замешкался вокруг дочери, влажной тряпкой вытер кровь и грязь с ее лица, беспрестанно бормоча молитвы. Он настолько испугался за свое дитя, что на несколько минут и вовсе забыл о мушкетере.

Между тем, в гостиной обессиленный и снова раненный Рене прислонился к стене и опустившись на пол прикрыл глаза. Сил совсем уже не оставалось. В руке он все еще бессознательно сжимал окровавленный, уже весь багровый платок своей возлюбленной. Он вместе со своими друзьями спас ее сегодня. Чего бы это ему не стоило, он знал, что прожил сегодняшний день не зря.

Спустя еще четверть часа вниз спустился и Огюст. Он нёс чистые тряпки и кувшин с водой. Медленно подойдя к молодому человеку, он заговорил тихо и неуверенно:

— Сударь, вам следует... обработать раны... Вы можете встать?

От голоса старика Рене тут же пришел в себя и открыл глаза. И самое первое, что ему пришло на ум ответить Огюсту были слова вовсе не о своем самочувствии:

— Она... пришла в себя? Как она? — спросил он едва шевелясь.

— Нет. Но дышит уже спокойно. Спит, — все, что мог ответить старик. Неловкая пауза висела в воздухе, но вдруг отец набрался смелости и резко обернувшись снова к мушкетеру, задал свой вопрос, хотя так боялся услышать ответ на него, — Как же это случилось с моей дочерью?

Голос несчастного отца дрожал и сковывался. А Рене отвел взгляд, не посмев посмотреть в лицо старому мужчине. Он чувствовал вину перед ним.

— Случайность. Её... втянули в чужое дело даже не сказав ни слова.

— Случайность!? — сам себе на удивление, Огюст резко вскочил и ударил кулаком по столу. Всегда мягкий и с добрым характером старик внезапно обрел сильное чувство гнева. Гнев этот был затаён столько времени в глубинах сердца с тех самых пор, когда дочь исчезла. Теперь не Огюсту было под силу сдерживать его, — Как... это произошло?

Рене резко встал. Он всем телом чувствовал нарастающие между ними напряжение, но тем не менее сделав усилие заговорил как можно спокойнее:

— Люди, которым она мешала. Я не успел... защитить ее раньше. Некий Мармонтель, чёрт его дери, помешал мне!

Последние слова Рене почти выкрикнул. Нарастающие чувства бурлили в нем. Огюст чуть было не ошатнулся, одако снова сел на стул и схватился за голову, словно она трещала от невыносимой боли. И заговорил ноющим сдавленным голосом:

— Ах ге-е-ерцог! Герцог де Мармонтель!... Он клялся, что сделает ее счастливой, защитит от всего, когда она выйдет за него.

— За него? Но как? Этот человек правда ее муж?

— Уже нет... Всё раскололось... Я думал... я верил, что это спасет ее и она будет счастлива, — слова шли с трудом и по-одному. Пришлось снова вскрыть ядро той самой боли, которая вот уже сколько времени держала в оковах всю душу бедного отца. Воспоминания о том дне были невыносимы. Рене приходилось не легче:

— Но что произошло, скажите же?

— Он сделал ей предложение. Она была готова выйти за него. Мне казалось, что они были созданы друг для друга, но...

Рене привстал опираясь на угол стола. В горле застрял ком от напряжения. Собрав всю себя заново, он пристально посмотрел на Огюста, в жажде услышать продолжение, вытянуть его из старика хоть клещами, но в то же время боясь этого:

— Но что? Говорите, умоляю вас, говорите же, о, несчастный!

— Но помолвка сорвалась... — сказал Огюст почти шёпотом, но шёпот этот лился водопадом, — Теперь понимаю, что моя девочка пошла на это только ради нас, ради своего отца и брата. Чтобы спасти нас от нищеты. Ох, светлая душа... Святая Мария! Моя бедная девочка столько выстрадала. И ведь без единого слова. Молча. Я ничего не знал, что творится в ее душе. А теперь еще и это... чуть не погибла...Но вы... Кто вы ей?.. Мне знакомо ваше лицо, но ей богу, не могу припомнить...

— Рене де Жюльен, мушкетер его величества. Имел честь получить от вашей семьи милосердие и помощь, когда был ранен, — молодой человек встал перед Огюстом в поклоне, в котором нельзя было не заметить его благородность и достоинство, хотя и шатался, как пьяный.

Старик впервые за весь разговор прояснился в лице:

— Ах да, разумеется, припоминаю. А сегодня вы спасли ее?

— Скорее подверг опасности, чем спас. О господи, я не хотел... Я бы отдал всё, даже свою жизнь, чтобы ей не пришлось страдать ни тогда, ни сейчас!

Огюст пристально смотрел в глаза этому юноше, пытаясь окончательно убедиться в том, кого он перед собой видит. Но все порывы слов и телодвижений мушкетера, и особенно его лицо, говорили всю правду этому проницательному и добросердечному старцу без утайки. И он, наконец, отыскал эту тайну в сердце молодого человека:

— Так вы... вы любите ее?

— Я...я даже не смел сказать ей этого. И так жалею, что еще не успел...

— Что ж, даст бог, успеете сказать завтра. А пока что оставайтесь у нас. Вам тоже следует отдохнуть.

— Нет нет, благодарю вас, господин Марсо, я не буду вас тревожить. Мне следует уйти. Будет лучше, если меня здесь не найдут гвардейцы. Изабель и вы уже достаточно пострадали из-за меня... Прощайте.

— Как знаете, сын мой. И пусть удача вас не покинет.., — старик подошел к молодому человеку и по-отцовски похлопал его по плечу, прощаясь с ним.

Рене уже направился к двери и собирался покинуть дом, как вдруг Огюст резко обернулся к нему и окликнул его. Впервые по имени:

— Постойте, Рене.., — старик на минуту замешкался, но затем продолжил, — Не предавайте ее. Не подвергайте опасности, как сделал это герцог...

— Клянусь честью, никогда... В противном случае вонзите в меня этот клинок. Без дуэли. Без шанса. Он принадлежит нашей фамилии. А дворянину нет ничего позорнее быть убитым своим же оружием...

Так Рене покинул дом семьи Марсо. Уже в который раз. Мушкетёр обогнул Люксембургский дворец и по бульвару Сен-Мишель направился к трактиру. Там он застал друзей за столом с четырьмя бутылками бургундского.

— О, а вот и вы, приятель! Подойдите, садитесь и выпейте вина, ваша бутылка верно ждала вас, мой дорогой друг, — поприветствовал его Гастон де Броле. Рене прошел во внутрь.

— Ну как она? — спросил Рауль товарища.

— В безопасности, дома у своего отца. И этим спасением я вам обязан господа. Отныне я ваш должник. Я, моя душа, рука помощи, моя шпага и моя честь к вашим услугам. К сожалению владею только этим и не могу предложить вам большего.

Мушкетеры встали и один за другим протянули руку Рене для пожатия.

Четыре друга, Рауль, Стефан, Гастон и Рене принялись осушать дно бутылок, бурно обсуждая детали прошедшей драки и высмеивая неуклюжесть гвардейцев. Так и прошла ночь того самого дня, когда Изабель была спасена, а Рене никак не мог забыть этих прекрасных черт лица, на которые он так часто смотрел, пока нёс ее на руках до дома. И тот платок. Из белоснежного весь превратившийся в бордо. Он держал его в кармане своего камзола.

На утро следующего дня Ришелье явился к королю с расчетом доложить о происшествии, в надежде отыграться у мушкетеров таким образом. Король был в отличном распоряжении духа.

— Да здравствует ваше величество! — поприветствовал его Ришелье, — рад видеть вас в добром здравии и в отличном настроении!

— Ах, это вы, Ришелье, прошу вас, расскажите, чего нового нынче происходит? — ответил ему Людовик.

— Да вот, ваше величество, извольте: вчера вечером произошла крупная драка ваших мушкетеров с моими гвардейцами.

— Да что вы говорите!? Драка? В котором же часу это было и где? — спросил король, делая удивленное лицо.

— Около восьми часов вечера, и как бы мне не прискорбно было доложить вашему величеству, однако драка произошла прямо на территории Пале Рояля! Эти несносные оборванцы осмелились напасть на моих дежурных, представьте себе!

— И каков же был итог этого прискорбного события? — продолжал король осыпать кардинала вопросами. Можно было подумать, что королю сей рассказ доставлял немалую забаву.

— Ваши мушкетеры ранили десятка солдат, ваше величество! Это же немыслимый произвол! Нарушение закона, в конце концов! И я считаю, что ваше величество немедленно должны принять меры на сей счет.

— Так что же, сами они не получили ранений и сумели отбиться? — продолжал король, все больше забавляясь.

— Увы, мои верные солдаты — законопослушные ребята и они совсем не ожидали этого.

— Так что же вы хотите от меня, ваше преосвященство? Что я могу сделать? Более того, как вы сами утверждаете, стычка произошла прямо у Пале Рояля, а Пале Рояль, насколько мне известно, ваша резиденция!

Ришелье тяжело сдерживал свою вот-вот загоравшуюся ярость, видя легкую ухмылку на лице короля. Но тут же преодолел эту набежавшую волну перед августейшим собеседником.

— Да успокойтесь же, Ришелье. Они смущены и полны раскаяния. Вы же сами понимаете, что я раздал этим людям оружие, чтобы они как раз сражались за своего короля. Это у них в крови и они не могут иначе.

Кардинал лишь вздохнул. Ему было не переубедить Людовика, так восторженно гордившегося доблестью своих верных собак. «И этому сущему ребенку, интересующемуся только своими игрушками, вверено управлять целым государством. И не абы каким, а Францией, которую до наших дней веками строили целые династии складывая его стены из голов врагов и склеивая их пролитой кровью тысячей солдат. Ох, господи, храни Францию от безрассудства таких, как этот Людовик!» — думал про себя Ришелье.

— Ваше преосвященство, видно совсем уж удручены. По случаю предлагаю вам вот что. Завтра мы выходим на охоту. Мои ловчие загнали для меня чудесную лань. Развеетесь, отдохнете. Один день Франция может и подождать. Испанцев мы победили, не о чём волноваться.

Ришелье понял, что на этот раз в чем-то убеждать короля не имеет смысла, поэтому только ответил:

— Разумеется, ваше величество, завтра я присоединюсь к вам. Нижайше благодарю вас за оказанную честь. За сим позвольте откланяться.

И на этом они расстались в таком же настроении, в каком были до. Король в приподнятом, а кардинал в подавленной ярости.

Пока кардинал в гневе покидал Лувр, кто-то напротив спешил туда вернуться.

— Доченька, дорогая, постой же, не спеши так, тебе ведь еще нужно набраться сил, — сказал Огюст, снуя туда-сюда по пятам за Изабель.

— Отец, нет, я уже в полном порядке, и мне нужно спешить. Очень спешить.

— Но куда же ты, доченька, кровинушка? — старик с тревожностью схватил девушку за руку, словно желая ее задержать хоть силой.

— Отец, отпустите же! — в голосе Изабель прозвучала нота раздражения, впервые за всю её жизнь, — Вы не понимаете! Отпустите! Не задерживайте...

Но тут она взглянула отцу прямо и заметила влажные от слез глаза:

— Ох, отец мой... Простите! Простите меня! Я не хотела вас расстраивать.

— Душенька моя! Прошу, хоть объясни, куда ты так спешишь? Сердце старого человека так измучилось за те дни, когда тебя не было. Я так волнуюсь за тебя и твою судьбу.

— Ох, отец... Если бы я могла обо всём рассказать... Прошу, отпустите меня сегодня и я вам обещаю, что в скором времени вы всё узнаете. Я не могу раскрыть всего, умоляю, простите и отпустите.

— Но куда же ты пойдешь одна? Снова подвергая себя опасности?

— К сожалению, будет куда опаснее, если я останусь дома. Прощайте снова, мой дорогой отец. И не корите себя за всё происходящее. Запомните, вы в этом не виноваты. Прощайте...

Изабель выбежала из дома и легкая, как лань, понеслась в сторону Лувра. Её не было возле королевы уже несколько дней. А это было полное нарушение правил фрейлин при дворе. Отлучаться без ведома и на такой долгий срок наказывалось строго. Собственно, поэтому никто еще не нарушал этого правила. Сердце бешено колотилось. От долгого бега без остановки, но к тому же от волнения. Что скажет королева? Прогонит? И тогда конец безопасному убежищу. И тогда легко будет попасть снова в сети герцога. Ну уж нет! Она в них не запутается снова! Он не смеет заморочить ей голову! «Я не люблю его! И уж никогда не обручусь с ним! Я не люблю! Я не люблю! Я люблю... О, Рене... Где он сейчас? Последнее из воспоминаний: я падаю и слышу его голос. Значит... Значит он принес меня домой к отцу. Как жаль, что нам так и не удалось поговорить. О, господи, дай нам второй шанс, обещаю, на этот раз я успею сказать ему всё. Я скажу в первую же секунду, как только увижу его. А уж потом пусть меня похищают, запирают любой, кто только захочет. Я же хочу только признаться.»

Так Изабель добежала до Лувра. Однако она не спешила к лестницам. У нее был план. И следуя ему, девушка подбежала с внешней стороны к высокому забору. Но это был не просто забор. В нем была небольшая дверь и она была открыта. Дверь для прислуги, которая и позволила Изабель незамеченной подойти вплотную к стенам дворца.

Затем она крадясь, подбежала к окну на первом этаже, к окну, которую знала. Она постучала, почти неслышно, тихо.  Заметив недалеко дежуривших солдат, девушка прижалась к стене. Ответа на стук не последовало. Но Изабель настойчиво повторила попытку. Через минуту окно действительно открылось.

— Мадемуазель, это вы? Но как вы здесь оказались? — окно открыла Ева. Это было ее окно.

— Ох Ева, нет ни секунды объяснять, прошу, помоги мне пробраться, — ответила Изабель служанке.

— Пробраться? Но как, ваша светлость?

— Я пролезу через окно, дай мне руку.

Еве оставалось только удивиться проворности и решительности юной леди. Она помогла девушке оказаться внутри. Когда обе девушки оказались в комнате, Ева заговорила почти шёпотом:

— Мадемуазель, боюсь, что во дворце вас ищут. Это приказ от самой королевы. Она велела немедленно вас привести к ней, как только найдут. Я должна выполнить приказ. Но почему вы пропадали?

— Что ж, Ева, главное, что теперь я здесь и полностью к услугам ее величества. Веди меня, — сказала Изабель служанке, при этом сохраняя полное спокойствие и достоинство. Она высоко держала голову, ее осанка оставалась гордой. Это было воплощением невозможной смелости для Евы, которая осталась поражена от проявления такого самообладания.

— Да, ваша светлость может ступать за мной, — только и смогла она ответить молодой госпоже. И девушки покинули комнату.

Как бы спокойно не умела держаться Изабель внешне, внутри ее непреодолимо сковывал страх. Но по крайне мере удалось пробраться в Лувр гораздо тише, чем это было бы, ступи она лишь первую ступеньку парадного входа. Теперь нужно поговорить с королевой tête à tête. Меньше глаз, меньше ушей, тем меньше шуму и дыму. Придворные змеи готовы задушить при любой возможности. Изабель старалась быть очень осторожной во дворе. Однако реакция королевы до сих пор тревожило.

Фрейлина шла за служанкой, ступая по холодному каменному полу галереи королевы. Шаги эхом отзывались по всему коридору. И каждый шаг звучал в голове у Изабель гонгом, предвещающим нечто тревожное. Снова опасность и неопределённость. Но достоинство важно не уронить!

Когда служанка доложила о приходе фрейлины, Изабель вошла с гордо поднятой головой. Посмотрела прямо на королеву:

— Ваше величество, вы хотели меня видеть, — сказала Изабель спокойным и ровным голосом, обращаясь к Анне и кланяясь в реверансе.

Анна Австрийская в эту минуту полулежала на софе обитой бархатом. Одна из фрейлин играла на челесте. Звучала музыка. Но стоило королеве лишь сделать рукой знак, музыка тут же растворилась в бездне тишины дворца. Последние ноты, ударившись о каменные стены, растворились.

— Оставьте нас, — приказала королева, даже не посмотрев на фрейлину за челестой.

Та покорно встала, поклонилась ее величеству в реверансе и зашагала в дверь за которой в миг скрылась.

— Объясните же мне ваше отсутствие, мадемуазель, — сказала королева уже обращаясь к Изабель. Её тон был холодным и сухим. Но Изабель осталась спокойна, не испугавшись этой строгости.

— Разумеется, ваше величество. Меня похитили гвардейцы кардинала и я была в Пале-Рояле.

Королева подняла брови, услышав ответ на свой вопрос. Её выражение лица явно требовало продолжения объяснения.

— Меня держали в заперти всё это время, пока мушкетеры его величества не освободили меня.

— Это всё, что вы можете сказать? — спросила Анна, хотя и злясь, но желая углубиться в эту историю, чтобы взглянуть в душу своей подопечной еще глубже. В глубине своей королевской души Анна правда желала разобраться в ситуации. Но злость тоже играла свою роль в этом диалоге.

— Нет, это не всё. Я пришла просить вашего величества о снятии меня с должности фрейлины. Я считаю, что человек, который вас подвёл, не может быть больше вашей фрейлиной. — продолжила Изабель снова спокойным тоном. Её осанка оставалась прямой, а подбородок не опустился ни на градус.

— Итак, вы просите меня об отставке. Но поговорим об этом после того, как закончим первое.

— Ваше величество могут спрашивать меня о чем угодно. Отпираться и оправдываться не стану. Из уст моих не выскочит ни одно слово лжи.

— Где вы встретили гвардейцев его преосвященства?

— У входа через крыло Денона, ваше величество.

— Хорошо, значит вы выходили из дворца? Расскажите мне, почему?

— Я шла на свидание с человеком, состоящим на службе в рядах мушкетеров у его величества.

— Зная, что фрейлине нельзя нарушать дворцовые порядки? Зная, что фрейлина не должна покидать стены Лувра, не известив об этом? Зная, что фрейлине запрещены всякие тайные встречи? Но это ли важно! На всё это я, даже будучи королевой, могла бы закрыть глаза, потому что вы — одна из самых порядочных фрейлин, Изабель. Но вы покинули Лувр, зная, что вне его стен ваша безопасность заканчивается. И это, в первую очередь, была ваша безопасность.

— Которую вы мне так щедро даровали, когда взяли под свою опеку, — голос Изабель впервые за всю беседу стал тише, осунулся.

— Мне импонирует ваша честность, мадемуазель, — королева тоже смягчилась, — Но мне горько осознавать, что вы совершили такую ошибку. Да, я взяла вас под опеку, когда вы рассказали мне про герцога Мармонтеля. Именно от него я могла вас уберечь, но только в стенах Лувра. Вы это понимаете. Но и кроме него нашлись те, кому вы, вероятно, перешли дорогу.

— Да, ваше величество, и именно как плату за свою ошибку я прошу у вас отставки.

— Прежде ответьте, это был он? Тот, кого вы любите?

— Да, ваше величество.

— Ох, дитя мое... — королева прикрыла на миг глаза. Снова всплыл образ этого англичанина в плаще. Он был готов спалить всю Англию ради неё. Но испепелил себя. Он пробрался словно вор в Лувр и унёс с собой подвески. О, безрассудный! Как же сложно порой держать это безрассудство, чтобы он не превратился в пожар. А женщины всего лишь стремятся сдержать эти пожары. — Может и ты всего лишь оградила Лувр от грядущего пожара? — спросила королева уже вслух, сама того не замечая.

— Ваше величество, простите?..

— Мадемуазель, расскажите мне всё. От начала до конца.

— Если ваше величество изволит, то я получила письмо от него с известием о том, что он вернулся в Париж живым и здоровым. Он выказал надежду на новую встречу, ибо перед уходом на войну обещал мне вернуться. Я направилась в назначенное место в назначенное время. Письмо не врало, это действительно был он. Онажды... Однажды в городской газете написали список погибших и я тоже сочла его погибшим. Я хоронила его в своих молитвах. Но как же всё нутро хотело выпрыгнуть из меня, когда я вновь увидела его живым, стоящем на площади перед дворцом. Да простит меня ваше величество и господь бог, однако я побежала к нему. Сама. Первая. Я кинулась в его объятия и даже задела его ещё незажившую рану.

— О, моё бедное дитя, моё бедное, несчастное дитя...

— Однако наша беседа не смогла продлиться долго. Это был всего лишь миг, после которого я услышала чужой голос. Он крикнул: «Стоять». Некий офицер, которого я не узнала, может быть из-за темноты, направил на меня револьвер. Затем последовал приказ схватить меня. Однако потом я уже пришла в себя в комнате без окон и с запертой дверью. Мне приносили подносы с едой, но я не притрагивалась к ней. А затем уже я была спасена мушкетерами его величества. Среди мушкетеров был и он. Они устроили страшную схватку с гвардейцами. И только тут я поняла, где нахожусь. Пока шла схватка, мне дали шанс выбежать из ворот Пале-Рояля и я метнулась туда изо всех сил. Однако обессиленная, снова потеряла сознание. Пришла я в себя уже дома у отца, которого очень долго не видела. Ну а после я поспешила во дворец, чтобы явиться к вам.

— Мадемуазель, у вас есть догадки, зачем вы могли понадобиться кардиналу? — совершенно спокойно спросила Анна Австрийская, будто бы уже давно знала повадки кардинала и это не было для неё удивительно.

— Что вы, ваше величество! Я даже предположить не могу, чем могла помешать его высокопреосвященству!

— Ну необязательно помешать, моя дорогая. Иногда так кардинал любезно приглашает людей к себе в Пале-Рояль. Поэтому я и спросила, не понадобились ли вы ему. Быть может он беседовал с вами? Наказал не разглашать приватность вашей беседы?

— Клянусь богом, ваше величество, нет! Я служу вам и никогда не стала бы против вас скрывать хоть что-то подобное! Клянусь!

— Полно, полно, дитя моё, я вам верю. Однако теперь вы должны помнить: вам стоит быть начеку. Впредь задерживайтесь подольше в реверансе перед его высокопреосвященством. А заодно оглянитесь вокруг, пока кланяетесь, не следят ли за вами.

— Да, ваше величество... — и Изабель на миг замолчала.

— Вы хотели бы ещё что-то сказать?

— Я по прежнему считаю, что недостойна более быть вашей фрейлиной, ваше величество. Посему прошу вас вернуться к моей просьбе, ибо я рассказала вам всё, что могла рассказать.

— Ах да, но я не могу удовлетворить вашу просьбу, мадемуазель Марсо.

— Но почему же, ваше величество?

— Потому что вы нужны мне здесь в Лувре сейчас.

— Чем могу быть полезна?

— Вы назначаетесь за главную в приготовлениях. Через неделю я даю благотворительный бал в помощь семьям, пострадавшим от войны. Вы, мадемуазель, возглавите всё: от музыки до цветов.

— О, ваше величество, но я не достойна такого доверия.

— Да, мадемуазель, доверие. Я хотела видеть вас у себя на три дня раньше, чтобы сообщить вам об этом, ибо вы показали себя достойной доверия королевы. Ну а теперь вам придётся справляться быстрее из-за упущенных трёх дней. Не подведите меня. А теперь оставьте меня. Я хочу дослушать Арию, которую исполняли на этой прекрасной челесте до вашего прихода. Прощайте, мадемуазель.

Изабель присела в прощальном реверансе и покинула покои королевы.