Глава 15. «Навстречу к звездам»

***

Дым поднимался над Далласом чернильным факелом, тяжёлым и пахнущим жжёной изоляцией, вырванным пластиком и раскалённым бетоном. Воздух был плотным, словно пропитанным гарью до последней молекулы. Даже ветер не успевал развеивать последствия произошедшего — он лишь размазывал их по улицам, занавешивая утро слоем пепла и беспокойства.

Пятый втянул носом запах — и пожалел об этом. Горечь забилась в носоглотку, как проклятие. Мелисса стояла рядом, прижимая к себе сложенное платье, и вглядывалась в город, будто пыталась взглядом стереть его пылающее нутро. Лицо у неё было белее, чем дым над горизонтом.

Было слишком поздно.

— Это не просто взрыв, — проговорила Мелисса одними губами, — это её.

— Ваня, — выдохнул Пятый. — Конечно. Только она может устроить такое по дороге в булочную.

Он опустил взгляд на портфель, что был у него в руке — тот самый, за который они сражались с другой версией себя. Седой Пятый улетел в прошлое, расчёты были... более или менее точны, а портфель — как ни странно — остался у них. Рабочий, целый.

Они оба понимали: времени было мало. Нужно было либо спасти всех — либо спасти друг друга. Пятый вытянул руку, проверяя портфель. Синий отсвет активного ядра прошёлся по его ладоням, словно предупреждение.

— Работает. Пока. Но не спрашивай, как долго, — он сжал зубы. — Если мы не успеем, всё пойдёт по новому кругу. А я устал бегать по кругу, Катерина.

— Тогда беги вперёд, — ответила она.

Вместо ответа, Пятый схватил её за руку и телепортировал прямо в эпицентр.

Земля была горячей. Тротуар парил, будто город выдыхал усталость. Взрыв разнёс окна в десятках домов, в воздухе витали бумажки, вырванные страницы книг, копчёные листья и обломки чужих историй.

Пятый и Мелисса оказались посреди хаоса, окружённые криками, сиренами и пульсацией адреналина. Всё это уже было раньше — в другой временной линии. Но теперь что-то изменилось. Раньше взрыв был не такой сильный.

— Ты это чувствуешь? — Мелисса наклонилась ближе к Пятому, голос стал чуть громче, чтобы перекрыть завывание сигнализации.

— Да. Здесь была не только Ваня. Кто-то ещё.

— Моран? — еле слышно.

— Может быть, — Пятый уже был наготове, взгляд его метался в поисках движения. — Или кто-то хуже. Кто-то, кто знает, что мы здесь.

И тогда, будто по беззвучному сигналу, между столбами дыма, как тень, медленно проступила фигура. Тонкая, невысокая. Сухощавое тело, плащ, колыхающийся от жара, волосы цвета снега и кожа, светлая до болезненности. Но больше всего бросались в глаза — глаза. Они не отражали ничего. Ни света, ни пламени, ни страха. Будто перед ними стояла пустая оболочка, нацепившая человеческое лицо.

Пятый шагнул назад, чуть выставив Мелиссу за спину. Она, вопреки инстинкту, сжала его руку ещё крепче. Пальцы её были липкими от пота. Платье прижато к животу, как щит, как кукольное напоминание о другой жизни, той, что могла быть — белая, лёгкая, солнечная. Не обугленная, как сейчас.

— Морана... — прошептала она. Словно имя вырвалось само, как заклинание.

— И, скорее всего, не для того, чтобы вручить свадебный торт.

Хруст под ногами разрезал тишину, как нож сквозь старую ткань — медленный, хищный, намеренно громкий. По обугленным осколкам и битому асфальту, будто по аллее славы, неторопливо вышел Моран, как артист, который не просто опоздал на спектакль — он был его финалом. Из клубов дыма, как из кулис, проступил силуэт в чёрном.

Он встал рядом с ней — с той, чьё лицо нельзя было вспомнить и невозможно было забыть. Изабелла не шелохнулась, лишь немного повернула голову, будто бы признавая его, как грозу признаёт ночь. Они стояли, как два шрама на теле мира, выжженные одной памятью. Между ними не было жестов, не нужно было слов — воздух сам натягивался, как струна, вибрируя невысказанным.

— И вы, как всегда, вовремя. Как романтично — в самом сердце конца света, с платьем в руках и венчальными клятвами в голове, — голос Морана был глубоким, спокойным, с той хищной ноткой, которая бывает у людей, переступивших грань человечности.

Он чуть подался вперёд, и пепел с его плеч лёг на улицу.

— Позвольте представить. Это моя сестра. Изабелла. Хотя вы можете называть её Мораной, — он произнёс имя как приговор. — Думаю, у вас будет время познакомиться поближе. Она не любит спешки. Ох, кажется вы уже встречались...

Огонь снова вырвался из трещины в стене, сверкнул в её зрачках, но глаза Изабеллы остались мёртвыми — не стеклянными, не пустыми, а именно мёртвыми, как у статуи, что давно наблюдает за мирами, не вмешиваясь.

— Мы ведь не мешаем вам? — Моран сложил руки за спиной, его тон стал почти любезным, — Я слышал, вы выбирали свадебные платья. Какой трогательный ритуал. Почти печальный, если учитывать, сколько у вас осталось времени. А эта чудесная метка на ее руке, — парень указал на руку Мелиссы, где красовалась лунная татуировка, — Заставит тебя вспомнить все, как только ты умрешь и воскреснешь вновь. Особенно меня.

Между выдохом и следующим словом что-то изменилось. Пятый заметил это не сразу — только по тому, как фон за спиной Изабеллы дрогнул, будто плёнку мира потянули вбок. Линии асфальта начали искривляться, как если бы улицу расплавили изнутри. Дым вдруг потёк не вверх, а в сторону, искривляясь, как струя воды в гравитационной воронке. Фасады домов начали искажаться, окна теряли симметрию, лампы изгибались в спирали, время растягивалось в зевке неподвижности. Воздух загустел — он стал липким, словно мёд, залитый в лёгкие.

Пятый дёрнулся. Его глаза метнулись к небу, где начал крошиться свет, рассыпаясь на тусклые, пульсирующие куски. Пространство вокруг них больше не подчинялось законам физики — оно скручивалось, жужжало, щёлкало, будто сама вселенная пыталась перезапустить себя. Мелисса сжала его руку, и в её взгляде впервые появилась не просто тревога — паника, будто её душу тянули из тела.

— Она ломает ткань измерения, — прошипел Пятый, сглатывая вкус железа, появившийся во рту, как при резкой смене давления. — Нам надо выбираться. Сейчас же.

Изабелла медленно подняла взгляд, её губы дрогнули, но она не говорила — она сосредоточенно разрывала реальность, как шов на старой коже. Моран стоял рядом и наблюдал, словно дирижёр перед началом финала, зная, что симфония всё равно прозвучит.

Пятый не стал ждать.

Он резко рванул Мелиссу к себе, прижал к груди, вбил координаты в портфель прямо на ощупь, пальцами, дрожащими от сопротивления пространства. Портфель нагрелся в руках, как плита, сопротивляясь, будто тоже пытался удержаться в этом перекошенном измерении.

Портфель щёлкнул. Ядро внутри вспыхнуло. Воронка открылась — изогнутая как в отражении треснутого зеркала. Но в ту же секунду что-то пошло не так. Пространство дрогнуло, как будто кто-то извне вывернул его пальцами. Мгновение — и поток времени, вместо того чтобы втянуть их, рванул вбок.

Портфель сорвало с руки.

Рванулся в воронку, закрутился, искрясь, как комета, и исчез, оставив после себя только еле уловимый металлический звон и трещину в воздухе.

Пятый остался стоять. Рука, в которой был портфель, онемела. На ручке осталась только обугленная петля, дымившаяся, как после выстрела.

— Нет... — выдохнул он. Голос не дрожал. Пятый просто... опустел.

Мелисса ещё не поняла. Она смотрела на него, всё ещё сжимая ладонь, уверенная, что всё идёт по плану. Что вот-вот — и они уйдут. Спасутся. Сбегут к Ване, к родным, к спасению. Но он не шевелился. Просто смотрел в точку, где только что была их последняя надежда.

— Пятый... — её голос стал тише, чуть выше, — Портфель?

Он повернулся к ней медленно, будто каждый мускул сопротивлялся движению, и выдавил:

— Улетел. Без нас.

В этот момент что-то щёлкнуло. Не в пространстве — в голове. Пространство вокруг них трещало, как стекло перед падением. Лампы по краям улицы начали искрить, асфальт под ногами вздыбился, будто снизу кто-то дышал. Искажение набирало обороты. Изабелла подняла руку и шагнула вперёд.

Пятый поставил Мелиссу за спину. Не сказать, что это был жест героя. Скорее — отчаянного человека, у которого осталась только одна тактика: держаться за тех, кого не готов потерять.

— Уходим. Без портфеля. Бежим. Сейчас.

Но было уже поздно. Мир вокруг начал рушиться внутрь. Город сгибался, как бумажный макет, и в этой разрушающейся симфонии осталась только пара — Мелисса и Пятый — против брата и сестры, что не должны быть живыми.

Мелисса не сдвинулась. Вырвала руку, шагнула вперёд, встала прямо перед ним — между ним и двумя тенями. Пространство искажалось за её спиной, но она стояла как якорь, будто её тонкие лопатки могли остановить шторм.

Она всмотрелась в лицо Изабеллы. Пустое, без эмоций, как отражение в чёрной воде. Её зрачки не расширялись, не сокращались, они были мёртвым стеклом. Мелисса напряглась. Где-то внутри, в теменной доле, в глубине мозга, забилась искра — то самое чувство, с помощью которого она читала будущее. Она потянулась. Вошла в ритм. Вгляделась в глаза Изабеллы.

Но там — ничего.

Никакой линии вероятностей, никаких отголосков исходов. Тьма. Пробел. Холод, как у каменной статуи. В голове Мелиссы запульсировало — как если бы она пыталась смотреть сквозь завесу, натянутую на пустоту. Всё внутри сжалось. Пространство не сопротивлялось, потому что смотреть было некуда. Изабелла не принадлежала времени. Её не существовало в будущем. Она — мёртвый фрагмент. Вырванный. Не читаемый.

— Что за... — выдохнула Мелисса и тут же резко дёрнула подбородок в сторону, её взгляд метнулся к Морану.

Секунда — и импульс пошёл. Она почувствовала, как активируется её способность. Словно кто-то повернул рубильник, и по телу пробежало напряжение, ток, но уже знакомый, почти родной. В глазах Морана что-то было. Они жили. Они были опасны, но не пусты.

Из носа пошла кровь.

Одна горячая капля скатилась по губе, оставив солёный след, но она не двинулась, только сильнее вцепилась глазами в Морана, потому что его будущее горело, потому что оно было реальным, и потому что теперь она его видела.

Появился лиловый проблеск в глазах. Этого хватило, чтобы увидеть будущее юноши. Такое близкое и, одновременно, далекое. И уж совсем точно Мелисса не ожидала увидеть в нем свою сестру — Катерину.

Девушка испуганно попятилась назад, пытаясь осознать свой собственный страх из тьмы прошлого. Она не увидела ничего, кроме лица своей родной сестры.

Пятый сделал шаг, положил руку ей на плечо, не для того чтобы остановить, а чтобы вернуть, потому что видел, как она выгорает, как её дыхание становится короче, а кожа — холоднее.

— Катерина?.. — голос сорвался, глухо и почти с мольбой. — Остановись...

Она едва кивнула, быстро, коротко, будто соглашаясь, но не сдаваясь, и когда опустила глаза, по щекам её медленно стекали две тонкие полоски, не слёз — крови, смешанной с чем-то более тяжёлым, как если бы время само отравило её изнутри, но в голосе не было слабости.

— Теперь я знаю, где он будет... — шепнула она, едва касаясь губами воздуха, — ...когда придёт его конец.

Пыль вихрем закрутилась у их ног, где пространство трещало по швам. Изабелла не двинулась, но сдвинулась сама реальность. Рука её приподнялась вновь — медленно, почти небрежно, как будто она собиралась провести по воздуху жестом, смахнуть их, как крошки с пергамента.

Линии домов за её спиной дрогнули, небо вспыхнуло — и в один миг воздух уплотнился. Волна пошла от неё, не звуком и не светом, а деформацией, как если бы само время начало сжиматься. Атака не была зрелищной. Она была точной. Бесшумной. И смертельной. Мишень — Мелисса.

Пятый рванулся вперёд, но она остановила его одним взглядом, уже не дрожащим, не сбивчивым, а чистым, сфокусированным, как луч. Он понял — она больше не боится. Она видит.

В тот миг, когда атака Изабеллы коснулась границ её сознания, Мелисса не отшатнулась, не зажмурилась — она вошла в неё. Сквозь эту волну, сквозь чужую силу, как сквозь лёд, она пронзила реальность своим даром. Будущее — её щит. Возможность — её клинок.

Она увидела, как падает на колени, как кровь сочится из ушей, как пространство поглощает её. Как Пятый кричит, сжимая её руку. Как Моран уходит с Изабеллой.

Но не позволила этому случиться.

Внутри её сознания вариант сменился. Следующий. Затем другой. И другой. Ещё один. Сотни исходов, мелькающих в долю секунды. Она нашла тот, в котором жива. Тот, в котором Изабелла теряет импульс. Тот, где всё иначе. Для этого было достаточно лишь поймать взгляд Морана.

— Не сегодня, — произнесла Номер Восемь спокойно, и глаза её горели фиолетовым. — Я больше не просто вижу. Я выбираю.

Изабелла на мгновение замерла, словно что-то пошло не так, как было предначертано. Моран чуть приподнял бровь, разглядывая её заново, как новый элемент в уравнении, который вдруг начал диктовать свои правила.

Мелисса закрыла глаза. Не от усталости, не от страха. А чтобы спуститься вниз, туда, где не трещит улица и не рушатся дома, а где живёт она — та, о ком Мелисса пыталась не думать, не говорить, не вспоминать. Та, чей голос звенел в голове ранее, будто под кожей. Та, кого предали. Та, чью жизнь она — хоть и невольно — украла.

Катерина.

Она не призывала её, и не звала. Просто почувствовала. Знала, что та все же была жива в подсознании сестры, и никуда она не исчезала, а сидела там, затаившись и выжидая момента для мести. Ждала, когда Мелисса вновь погибнет и упадет на столик, чтобы посмеяться над ней и напомнить о событиях прошлого и вечности.

На секунду стало темно, слишком тихо и спокойно. Даже Пятый остался где-то там — в настоящем, далеко, а она опустилась вглубь, где воздух пах пылью сгоревших книжек, где всё было жёстче, колючее, тяжелее.

— Ну вот и пришла, — голос был почти её собственный, только ниже, холоднее.

Мелисса стояла в пустом пространстве — темном, переливающемся, как ртуть под кожей. Катерина была там, в центре. Та же внешность, но взгляд — другой. В нём не было злобы. Только обида, смешанная с болью, которую никто не отпускал.

— Ты умеешь это делать, — Мелисса произнесла спокойно. — Искажение. Пространство. Вихри. Это твоя сила, не её. Она просто... копия.

Катерина шагнула ближе. Её лицо было невыносимо знакомое и при этом чужое, как чужой почерк, похожий на свой.

— Ты украла мою жизнь, — проговорила она, напоминая об их проблеме, — Украла и попыталась меня опять прикончить.

Мелисса не отвела взгляда. Её голос был устойчив. Впервые за всё время.

— Я знаю, ты ненавидишь меня. Но ты всё ещё во мне. И я нуждаюсь в тебе.

Катерина молчала. В её пальцах уже завивалась энергия — пространство вокруг них дрогнуло, пошли морщины, как от натянутой ткани, и сама реальность внутри разума Мелиссы начала выпучиваться, как будто она сейчас взорвётся изнутри.

— Ты ничего мне больше не сделаешь, — уверенно процедила Мелисса. — Мне нужна твоя сила, — девушка шагнула ближе. — И я знаю, что ты хочешь её использовать, чтобы разорвать этот мир. Но давай сделаем это вместе. Не чтобы разрушить. А чтобы переписать. Не для них. Для нас.

Катерина долго смотрела, изучала, вглядывалась — будто искала ложь.

— Если я дам тебе свою силу, ты сгоришь. Твое тело больше не выдержит. Ты не готова! — она произнесла с предельной ясностью, как диагноз.

— Тогда мы сгорим вместе, — ответила Мелисса.

— Я тебя так ненавижу... — Катерина не кивнула, она подняла руку — и вложила её в ладонь Мелиссы. И в этот момент весь внутренний мир дрогнул, обрушился, заструился по венам, по костям, по глазам, по воздуху. Сила не была огнём. Она была переломом. Поворотом. Перезаписью.

Внезапно, Катерина продолжила:

— Я удивлена, что ты готова стереть себя ради него. И я это уважаю, поэтому я не расскажу ему правду. Но поблагодарю, что он был рядом с тобой.

Мгновение, и всё рухнуло. Не как пробуждение, не как удар — а как медленное растворение.

Сначала Мелисса почувствовала, как пальцы теряют чувствительность. Затем — плечи. Легкие. Пульс стал гулким, чужим. Внутренний голос, которым она мысленно произносила фразы, уже не принадлежал ей. Слова стали иными, словно их оборачивали в другую интонацию, небрежную, чуть насмешливую, более взрослую. Память стала вязкой. Воспоминания вновь смешались — Катерины и её, неотличимые, как кровь от чернил.

Мелисса не кричала. Не сопротивлялась. Лишь в последнюю секунду попыталась удержаться, вцепиться в что-то своё, — имя, голос Пятого, вкус детства, запах простыней.

Когда Мелисса открыла глаза — это была уже не она.

Позвоночник выпрямился. Плечи развернулись. В движениях исчезла нервозность. Вместо растерянной, горящей, колеблющейся Мелиссы — стояла Катерина, и в её зрачках, всё ещё светящихся лиловым, вращалась тихая бездна.

Она посмотрела на Пятого — в упор, чуть приподняв подбородок, будто смотрела на младшего.

— Ты дрожишь, — голос был всё тот же, но с другим акцентом, с другим тембром, тоном, в котором пряталось превосходство. — Это мило.

Пятый застыл. Что-то в ней сломалось, и он это почувствовал, не сразу осознав — что именно.

Изабелла приподняла бровь. Моран отступил на шаг, впервые со временем, похожий на человека, которого что-то удивило. Пространство вокруг сжалось — само по себе. Никакого жеста. Ни звука. Лишь лёгкий треск, как если бы мир скручивался от внутреннего давления.

Катерина — в теле Мелиссы — сделала шаг вперёд.

И асфальт лопнул под её ногами.

— Ты ведь думала, что ты одна такая, — обратилась она к Изабелле, небрежно, почти с жалостью.

Она подняла руку. И воздух, будто испугавшись, отошёл от неё. Пыль поднялась. Улицу затянуло дрожью.

Пятый стоял, словно в бетон врос — тело слушалось, но разум не мог принять то, что видел перед собой. Она была там, прямо перед ним, с тем же лицом, теми же руками, глазами, губами... но всё в ней было иначе. Движения стали выверенными, будто каждое плечо, каждый поворот головы отрабатывался годами в зеркале. Взгляд — прямым, не цепляющимся, не держащимся. В этом взгляде не было Мелиссы.

— Катерина? — снова, тише. — Что ты...

Она повернулась к нему, как поворачиваются к незнакомцу — с вежливой отстранённостью. В голосе, звучащем знакомо, появился чужой тон, не просто холод, а контроль.

— Не сейчас, любимый. Я занята, — продолжала играть роль, как и обещала Мелиссе. Той, что теперь была мертва, точнее, мертво ее сознание, а не тело. Ведь Катерине пришлось расщепить сознание на множество осколков, чтобы заполучить контроль и помочь, как себе так и Мелиссе избавиться от бесконечной череды проблем и вечной жизни, окруженной страданиями.

Свадебное платье так и осталось теперь уже в руках Пятого, который так трепетно его сжимал.

— Ты... Ты не Катерина, — выдохнул он, но сказал это неуверенно, как будто умолял самого себя не быть правым.

— Именно она, дорогой, — девушка усмехнулась, вновь не подавая виду. Но полностью отыграть характер своей сестры она даже не пыталась.

Меж тем, Моран стоял чуть позади, напряжённый, в пол-оборота, всё ещё не сводя взгляда с девушки. Его зрачки сузились, плечи чуть напряглись, губы вытянулись в прямую линию.

Он знал. Почти сразу. Что-то в изгибе шеи, в повороте запястья, в выборе слов, в выражении лица — было ей. Катериной, чье имя в прошлом обранилось с уст Мелиссы.

Моран медленно выдохнул, и угол его губ приподнялся, как будто он слышал музыку, недоступную остальным. Он не сказал ни слова. Не сделал ни жеста. Только усмехнулся, коротко, как будто кто-то дал ему знать: «Всё пошло по плану».

Он не собирался объяснять. Он знал, что это даст ему преимущество.

Изабелла, напротив, смотрела на новую Мелиссу с напряжённым интересом. Не страхом — инстинктивным распознаванием угрозы. Две женщины, две зеркальные трещины, два источника одного искажения. Она не знала имени. Но она чувствовала: перед ней стоит такая же, как она. Только... голоднее.

Пятый подошёл ближе, не зная, что делать, будто надеялся — сейчас она моргнёт, пошутит, скажет его имя, как раньше, в раздражении или во флирте. Но та лишь скользнула по нему взглядом — и посмотрела сквозь. Но она уже смотрела на Изабеллу.

— Время вышло, — процедила сквозь зубы Катерина, — Ах, да... Спасибо тебе за все, Пятый, — добавила она, смягчая голос. Как и обещала.

Катерина не дотрагивалась до него — пальцы лишь дрогнули в воздухе, как дирижёр на вдохе перед разрывом симфонии. Пространство между ней и Пятым сжалось, будто воздух затянули в стеклянную грушу, а затем резко вывернули наружу. Один миг — и асфальт под ногами пошёл волной, как ткань, на которую вылили кипяток.

Пятый не успел понять, что происходит. Он дернулся вперёд, хотел её остановить, обнять, удержать, — но всё сместилось, изгиб улицы вывернулся, как портал, и юноша исчез, вытянутый искривлением, унесённый куда-то за пределы видимости, за горизонт города, словно его вырвало из контекста и забросило в чужую главу.

Место, где он только что стоял, теперь пульсировало остаточным светом.

Моран резко повернулся, выругался, но не успел шагнуть, как рядом поднялась рука Изабеллы. Без слов. Без жеста. Только движение пальцев — от запястья до кончиков. Элегантно, беззвучно, точно. Она даже не посмотрела на него.

Моран рванулся было вперёд, но пространство схлопнулось, как ловушка. Его обернуло в кольцо пыли, искажения и рвануло прочь — вверх, вбок, через вывихнутый угол улицы, через световую трещину. В следующий момент его уже не было. Оставался только звук — щелчок, похожий на хруст ломающейся ветки в тишине. И он исчез, точно так же, как и Номер Пять.

Катерина осталась стоять посреди улицы.

Изабелла — напротив.

Две женские фигуры в дыму, в шевелящемся воздухе, среди пепла, запаха горелого металла, мятых автомобилей, трещин в асфальте и пульсирующих окон, стекло которых всё ещё дрожало, реагируя не на ветер, а на силу, которую они оба теперь выпускали наружу.

Изабелла выпрямила плечи, откинула волосы с лица. На губах появилась тонкая, почти вежливая усмешка.

— Это было неизбежно, — впервые подала голос она. Немного хриплый, отдающий затхлостью и гневом.

Катерина не ответила сразу. Она смотрела, как трещины ползут по фасаду здания за спиной Изабеллы, как фонари дрожат, как будто боятся обрушиться раньше, чем начнётся бой. Пространство между ними скручивалось. Воздух становился гуще. Улицы — уже не улицы, а арена, искривлённая, как память после боли.

— Я здесь, чтобы закончить то, что вы начали, — тихо, спокойно, почти с сожалением, — и чтобы больше никто не смог повторить, — Катерина не собиралась развивать разговор с Изабеллой, поэтому выразилась максимально точно.

И в этот момент оба тела начали излучать лёгкое дрожание — пространственная волна разрасталась между ними, как пелена жары над дорогой, и каждый миг приближал столкновение, которое могла выдержать только одна.

Первыми двинулись здания. Точнее то, что от них осталось.

Фасады начали вгибаться, как под вакуумом. Воронки закрутились у самой земли, воздух взревел, как ревущий зверь между двумя сферами, готовыми схлопнуться.

Катерина шагнула — не в атаку, а сквозь пространство, её фигура растворилась, смазалась в воздухе и вынырнула прямо за спиной Изабеллы, но та уже ждала. Поворот, и удар ладони — не в тело, а в воздух. Пространство сжалось между ними, как пружина, и обе отброшены в стороны.

Катерина приземлилась на ноги, скользя по дороге, за ней осталась полоса расплавленного бетона. Её ладонь пылала — не пламенем, а искажением, будто линии реальности текли через пальцы, как нити. Под Изабеллой взбугрилась улица — трещины метнулись вверх, вырастая в обломки, как корни дерева, перевёрнутого наоборот, но Изабелла уже исчезала, растворяясь вверх, будто прыгнула не в воздух, а в другую плоскость, иное измерение.

Пространство под ногами закрутилось, втягивая всё внутрь: Катерину засасывало, заворачивало, закручивало в спираль, но она не ломалась — наоборот, вывернулась внутри потока, и с резким разворотом нанесла удар в ответ, в грудную клетку врага, и Изабеллу, откинуло из другого пространства, возвращая в обычное измерение. Лицо её исказилось, будто в ней сражались сразу две маски: ярость и что-то древнее.

Катерина не позволила отдышаться, прыгнула из пыли, как молния из пепла, с силой, разрывающей воздух, её рука сияла лиловым, не от света, а от сжатого времени, от воли, превращённой в клинок.

Изабелла сорвалась с места, но Катерина уже снова в полёте, и когда её удар пришёлся в пространство — оно не выдержало, разложилось, затрещало, свернулось, как карта, смятая пальцами.

Они стояли в дыму, обе, ни одна не рухнула, лица обветренные, исцарапанные, на щеке Катерины кровь, но глаза горят, в них уже нет Мелиссы, только кристаллизованная решимость, в лице Изабеллы — что-то едва заметное: дрожащий осколок страха, не перед болью, перед равной.

— Хочешь сломать меня? — прошипела Катерина, и голос сорвался, как сталь о кость, — Попробуй. Но я уже сломана. — она подняла руку, и улица разошлась в стороны, как страницы, исписанные её болью.

Изабелла сделала шаг вперёд, и земля под её подошвами запела, затрещала, будто чувствовала, какая сила сейчас будет отпущена наружу. Пространство вокруг неё начало обваливаться слоями, но не вниз, а вовнутрь, затягиваясь в плотный, сгустившийся центр. Воздух стал густым, вязким, его невозможно было вдохнуть — он пульсировал.

Катерина подняла обе руки. Глаза её вспыхнули лиловым, полностью покрывая ее белки. И всё вокруг дрогнуло, будто по всему кварталу прошла тихая, холодная аннигиляция. Пространство вокруг Изабеллы уже не колебалось — оно умирало, и в этом краю, на краю всех миров, она вытягивала силу не из ярости, а из пустоты. Катерина стояла прямо перед ней, не шевелясь. Она не защищалась. Не отступала. Губы её чуть дрогнули, не в мольбе — в прощании.

— Пусть тишина наконец наступит, — прошептала Катерина Альмила.

Ни один человек не мог бы вынести столько лет в чужом сознании, наблюдая, как тебя забывают, вытесняют, замуровывают в тени. Она не была злой. Она просто была сильно уставшей. И если смерть — цена за то, чтобы прекратилась эта вечность боли, вины, молчания, то она была готова.

Изабелла же не ожидала этого. Она колебалась. Эта женщина не боялась смерти. Она ждала её. И именно это внезапно испугало. Потому что тот, кто готов умереть — непобедим. А возвращаться в мир мертвых Изабелле совсем не хотелось.

Де Монете медленно отступила на полшага. Лицо её исказилось от неуверенности и смятения. И когда пространство вокруг стало скручиваться слишком быстро, как проваливающееся зеркало, она резко подняла руку вверх, и с лязгом, похожим на треск ржавого замка, открыла брешь. В вихре искр и распада из воздуха вышел Моран.

Глаза его чуть расширились, он не успел даже задать вопрос — просто понял, увидел Изабеллу, увидел Катерину, почувствовал дрожь под ногами и схватил сестру, как будто она была стеклянной.

— Уходим, — выдохнул он, и его ладонь коснулась воздуха.

И в тот момент, когда Катерина уже подняла руку, собираясь впервые ударить не чтобы выжить, а чтобы умереть, пространство завернулось под ногами Изабеллы, рванулось вверх, и они исчезли. Осталась только пыль, слабое эхо, и трещина посреди улицы.

Катерина стояла посреди этой тишины, одна, вся дрожащая, как струнаб не от злости — от того, что не случилось. От того, что ей не дали уйти.

Губы её дрогнули, и взгляд упал на землю.

— Трусиха, — прошептала она.

Альмила стояла в одиночестве, пыль оседала на плечи, на волосы, на ресницы, но она не моргала. Город вокруг будто выдохся — испуганный, выжженный, отступивший. Ни звука. Ни шороха. Только ритмичное гудение в её висках — глухое, глубокое, как если бы сама вселенная пыталась удержать её ярость внутри.

Она подняла взгляд. Медленно. Глаза больше не светились — пылали. Свет в них превратился в давление, в мощь. Она больше не была запертой тенью. Она стала тем, кто пишет заново — кто переписывает не события, а физику.

Катерина подняла руки и разорвала пространство.

Не просто создала разлом — она вырвала из ткани мира кусок. Пустота вокруг задрожала. Воздух отступил, как если бы тень от её тела обладала собственной гравитацией и разрушала все, чего касалась, вплоть до молекулы. Под её пальцами искажение начало вращаться — плотное, фиолетовое, завитое, как волна.

Она чувствовала их. Где бы они ни были.

Как Изабелла пыталась отдышаться. Как Морон пытался ее успокоить. Они не ушли далеко — просто спрятались. Но от неё не спрячешься.

— Вы не уходите, — сказала Альмила. Без крика. Без эмоции. Просто факт.

И в тот же миг ткань пространства вздрагивает, рвётся, выворачивается, и внутрь рассеченной улицы, прямо в воронку пыли, где ещё секунду назад был только ветер, падают двое — Изабелла и Моран, с глухим ударом.

Изабелла рухнула на колени, стиснув зубы, глаза её лихорадочно метались — как? Как она это сделала? Моран, дыша тяжело, резко поднялся, пытаясь понять, как всё обернулось.

— Мы еще не закончили, — голос Катерины исказился, как искажалось пространство вокруг. В ней пропала человечность, осталась только сила.

— Достаточно! — вмешался Моран, полный уверенности, что его слова могли остановить потерявшую рассудок девушку.

Но она не собиралась останавливаться. Она двигалась не как человек — как сгусток ярости, излома, права, отнятого у неё. Пространство перед ней складывалось в спирали, каждый шаг отзывался гулом в ушах Изабеллы и Морана.

Изабелла хотела подняться, но не успела. Катерина уже вытягивала руку — искажение в пальцах хрустело, как лёд под давлением, оно не пульсировало — шло прямо, без украшений, с чистой целью: стереть.

Моран бросился вперёд, на перехват, но было поздно. Всё остановилось. В один миг. Как будто кто-то нажал на паузу, на выдохе. Катерина дернулась, будто в неё что-то вошло. Глаза расширились. Рот чуть приоткрылся, но слов не было. Она опустила взгляд, а из груди торчал клинок, проникая насквозь из спины. Длинный, словно меч или катана.

Не светящийся, не эфирный. Физический. Узкий, идеально ровный, заточенный. Он вошёл между позвонками, под рёбрами, в точке, где сходится дыхание и намерение. И мир замер, чтобы посмотреть, кто это сделал.

За её спиной стоял парень. Тонкий, высокий, весь в чёрном — будто вырезан из тени. Волосы — белые, холодные, как снег при лунном свете. Глаза — фиолетовые, не светящиеся, с тем спокойствием, которое бывает только у тех, кто уже не считает жизни чем-то важным.

Просто выдернул клинок, как если бы его никогда не было. Катерина пошатнулась. В её глазах не было страха. Было только разочарование.

— Я... ещё... не... защитила...

И упала.

Просто рухнула, как будто всё, что держало её на ногах, ушло. Пыль взметнулась, разошлась кольцом.

Незнакомец шагнул вперёд. Посмотрел на Изабеллу. На Морана. И, будто знал, что нужно сказать, произнёс:

— Неудача.

***

Пыль ещё не осела, а он уже был в движении. Пятый вывалился в совершенно другую часть города — на перекрёсток, где ещё остались витрины, уцелевшие кафе, где всё выглядело почти нормально, но только на первый взгляд. Воздух был глухим, будто звуки здесь боялись громкости. Что-то внутри дрожало, как предчувствие. Как звон разбитых часов в тишине.

Это был самый настоящий конец света. И его вызвала совсем не Ваня, как они полагали. Город разрушался все сильнее с каждым шагом Номера Пять. Он бежал, не оглядываясь назад. Пытался успеть вернуться к Мелиссе, не понимая, что она умерла прямо у него на глазах.

Сквозь улицы, мимо разорванных плакатов, обугленных машин, растрескавшихся витрин. Мир качался, как маятник. Он не телепортировался — бежал, потому что что-то пространство искажалось, ломало все его порталы, и каждая попытка сложить маршрут казалась невозможной.

Внезапно — торможение. Прямо перед ним, посреди дороги, стоял Клаус.

Растрепанный, с фальшивой серьёзностью на лице, в длинном плаще, который когда-то, возможно, был модным, а теперь больше напоминал театральный реквизит после двух апокалипсисов. Он стоял, покачиваясь, как будто его удерживали ветки ветра, которых никто не чувствовал.

— О, наконец-то, — провозгласил Клаус, и глаза его сверкнули, — я уже думал, что ты проигнорируешь космический зов своего брата.

Пятый резко остановился, задыхаясь, взгляд метался.

— Не сейчас, Клаус. Мне нужно вернуться. Она...

— Да-да-да, — перебил Клаус, делая жест, как дирижёр оперного балагана. — Любовь, трагедия, взрывы, вечные страдания, и ты снова бежишь спасать нашу Фиалку...

Он не договорил. Взгляд его дернулся вбок.

— Бен, не сейчас! Я знаю, что ты хочешь высказаться. Но ты труп. Будь добр, сохраняй молчание как положено мертвецу. Ты знаешь. Валери — новичок. Очень вздорная девушка. Но обаяние — убийственное. Ха-ха, метафора. Или нет.

Он резко кивнул в сторону пустоты, и на лице его появилась тень боли.

— Они что-то чувствуют. Валери сказала, что всё поменялось. Что кто-то, кто не должен был вернуться... вернулся.

— Я уже в курсе! — прокричал Номер Пять, желая поскорее вернуться к Восьмой. Он стиснул зубы, не мог терять время.

Клаус вдруг перестал улыбаться. Медленно подошёл ближе.

— Пятый. То, что ты ищешь... уже поменялось. И я не уверен, что ты справишься, если не услышишь нас сейчас.

Ветер качнул сорванный плакат на стене. Где-то вдали завыл сигнал. В городе зашевелилась смерть.

Пятый сделал шаг ближе, на грани между верой и яростью.

— Говори.

— Призраки ушли. Совсем. Исчезли, как пук по ветру, — Клаус хмыкнул, но в голосе не было привычной лёгкости, — Кроме них, — он кивнул на Валери и Бена, — потому что я еле их удержал.

— Да плевать мне на призраков! — сорвалось у Пятого, и голос его дрогнул. — Катерина в опасности! А я опять... — он запнулся, — ...опять не могу её защитить!

Номер Пять был зол. И не на Клауса, и не на этих чертовых призраков. А на себя.

Он не хотел слышать больше ни слова.

Повернулся и побежал, обходя брата, вдавливая подошвы в размокший и треснувший асфальт, в жаркий ветер, в улицу, которая начинала светиться огнями катастрофы. А Клаус выдохнул — коротко, горько — и побежал за ним.

Они неслись через пустые кварталы, где были лишь разбитые окна и остатки разрушенных зданий. Пятый не оборачивался. Ноги двигались сами, будто догоняли удар, который уже произошёл. Он не знал, что именно ждало впереди.

Клаус едва поспевал, бормотал что-то под нос, пытался перекрикивать призраков, которых Пятый не слышал, но чувствовал их напряжение, как ток по коже, и всё в нём знало — там, за поворотом, в самом центре искажения, будет ответ.

И он оказался прав.

Пыль клубилась над улицей, как над выжженным полем. Асфальт был вспорот в нескольких местах, куски камня и стекла валялись, как после взрыва. Город молчал — даже птиц не было, ветер затаился. Только жара. И тишина.

Пятый остановился, как будто врезался в стену.

Она лежала на середине улицы.

Катерина.

На боку, лицо частично скрыто волосами, тело неподвижно. Рядом на асфальте — пятно, темное, почти чёрное. Как если бы из неё вытекло не только тело, но и весь свет, вся энергия, весь смысл.

Пятый медленно подошёл. Он присел на колено, руки дрожали. Призраки опустили взгляды, поскольку не успели помочь и предупредить. Клаус же застыл в немом шоке, не ожидав, что Фиалка могла скончаться.

— Катерина... — прошептал Пятый.

Губы её были чуть приоткрыты. Глаза — закрыты. Лицо — спокойно. Как у человека, который всё же выбрался из петли.

Он хотел дотронуться, но не решался. Воздух вокруг тела был плотным, как вода. Он чувствовал, как в нём что-то ломается, хрустит внутри, будто хребет воспоминаний начал крошиться.

— Это... она? — прошептал Клаус, остановившись рядом. Но в голосе не было вопроса, он уже знал ответ.

Пятый сжал пальцы в кулак до хруста. Он смотрел на неё, как на что-то, что мог бы спасти, если бы пришёл на секунду раньше. Если бы...

— Я обещал... — сказал он. — Обещал, что спасу тебя. Я обещал, — выдохнул Пятый, всё ещё не касаясь её, всё ещё держа пальцы в воздухе, как будто надеялся, что движение — хоть одно — разбудит. Но тело молчало. Молчало совершенно.

Тени зашевелились в дыму.

Он сразу почувствовал. Встал на ноги — резким, точным движением. Кулак сжался, время пошло по кругу внутри его взгляда. Но никто не атаковал.

Изабелла вышла первой. Сломанная, покрытая пылью, с лицом, на котором не осталось ни злобы, ни удовлетворения. Только... усталость.

За ней — Моран. Молча. Скрестив руки. Неспешно, но без угрозы. Он смотрел не на Пятого, а на тело Мелиссы.

— Мы не этого хотели, — сказал он, не дожидаясь вопросов. Голос — хриплый, тяжёлый, будто он выдыхал пепел. — Ни я. Ни она.

Изабелла остановилась на расстоянии вытянутой руки, но не подошла ближе. Она смотрела в глаза Пятого. Долго, не вызовом, не сдержанно. По-человечески.

— Мы не убивали её, — произнесла она, — кто-то вмешался. Не из наших. Не из ваших. Я не знаю, что это было.

Моран кивнул, медленно, не сводя взгляда с тела Мелиссы.

— Белые волосы. Фиолетовые глаза. Он появился, как будто знал, где надо быть. Он убил её, — произнес Моран, — потому что она... стала слишком сильной. Он не хотел, чтобы она закончила то, что начала. Мы — да, мы хотели подавить, удержать, вернуть под контроль. Но не уничтожить.

Пятый не сразу ответил. Время в нём, как вода в запертой бутылке: бушевало, давило, рвалось наружу. Он смотрел на них и верил, но не до конца.

— Кто он? — спросил Пятый.

Моран только покачал головой.

— Он будто ждал, пока она дорастёт до предела. И тогда... ударил, — ответил юноша. — И мы тоже хотим знать, кто он. Имени не назвал. Просто исчез, как только мы на секунду отвернулись.

Но Пятый молчал. Он смотрел на них, как будто всматривался не в лица, а в сами их сущности. Ресницы дрожали от пыли, кулаки сжимались, челюсть была напряжена настолько, что скулы побелели.

— Прекратите, — сказал он тихо. — Просто прекратите.

Изабелла чуть нахмурилась, но не ответила. Моран, как будто почувствовав, напрягся.

— Вы не убивали её? — голос Пятого был глухим, но в нём звучала угроза. — Серьёзно? — он подошёл ближе, не отрывая взгляда, — А кто тогда с самого начала на нас напал? Кто искажал улицы, желая нас прикончить? Вы, — он сделал ещё шаг, — Вы вдвоём. Вы шли на нас, как на врагов. Катерина встала передо мной, чтобы защитить. А теперь вы говорите — это был не вы? А какой-то незнакомец?

Моран напрягся, но не возразил. Пятый шагнул почти вплотную. Лицо его дрожало от ярости, но взгляд оставался холодным.

Изабелла опустила глаза, губы её чуть дрогнули.

— Мы хотели остановить, не убить, — выдохнула она. — Мы не знали, что в ней что-то проснётся. И... я просто хотела припугнуть, потому что Моран... и она... они были так странно близки...

Пятый хрипло усмехнулся. Не верил, что Изабелла просто ревновала внимание брата.

— Так значит, она была игрой, да? Забавным экспериментом? Пока не стала неудобной? — он отступил на шаг, резко вдохнул, как будто хотел закричать — но не смог, — Вы оба пришли не из-за какого-то незнакомца. Вы пришли ломать. А теперь играете невинных!

Изабелла сжала пальцы. Моран отвёл взгляд, и на лице его впервые появилась стыдливая тень. Он ведь действительно просто игрался, не подозревая, во что это все могло обернуться. Его план — просто подразнить Мелиссу. Показать ей, что она не самая сильная, не самая самоуверенная и что можно было пошатнуть эту самовлюбленность, которую она показывала Морану. Но никак не убивать.

Пятый склонился к телу Катерины, провёл пальцами по её щеке, холодной, но всё ещё живой в его памяти, и прошептал:

— Вы опоздали с раскаянием.

Воздух между ними задрожал — не от искажения, не от магии, а от напряжения, которое вот-вот должно было разрядиться. Пятый сжал кулак, и пространство вокруг ладони задребезжало, как стекло под давлением. Он был готов — нанести удар, пропасть вместе с ними, разорвать всё к чёрту.

Но в этот момент между ним и Мораном встал Клаус.

Не резко. Не героически. А как Клаус — немного покачнувшись, не совсем устойчиво, с растрёпанным воротом и пылью на ресницах, будто встал не туда и не вовремя, но при этом — точно там, где нужно.

— Эй, эй, эй, — выдохнул он, поднимая руки, — давай без пафоса, Пятый. У тебя руки дрожат, а в воздухе и так уже можно жарить яйца. Мы ведь можем все откатить, как всегда, и спасти Фиалку?

Пятый не двинулся. Только посмотрел на него — медленно, с таким взглядом, от которого обычно времена года меняются.

— Отойди.

— Нет, — сказал Клаус, и голос его на секунду стал удивительно твёрдым, — я не дам тебе сделать то, о чём ты потом будешь жалеть. Даже если ты не доживёшь до этого «потом». К тому же, Бен тоже против! Это все таки семья Валери!

Пятый резко шагнул ближе, лицо искажено, дыхание рваное.

— Ты не понимаешь, — процедил он сквозь зубы, — они пришли убить её. Я должен...

— Ты должен не превратиться в того, кто только и умеет, что мстить, — перебил Клаус. Его глаза вдруг стали ясными, прозрачными, и не такими уж пьяными. — Я видел достаточно душ, чтобы знать, как это заканчивается. Ты сейчас стоишь на краю, Пятый. И если шагнёшь — не вернёшься, — Клаус повернулся к телу Мелиссы, на мгновение его улыбка исчезла вовсе. — Она уже заплатила за всё. Даже за то, чего не делала. Не заставляй её душу платить и за твоё падение.

Моран и Изабелла молчали. Пятый же закрыл глаза, стиснул зубы. Ладонь дрожала, голубая энергия для телепортации на ней искрилось, срываясь с пальцев, как нестабильное пламя, но он... не ударил.

Клаус осторожно положил руку ему на плечо.

— Мы ещё не знаем, что произошло. Но я чувствую, — он кивнул в пустоту, — что это не конец. Ни её. Ни твой.

Четвертый всё ещё держал Пятого за плечо, ладонь дрожала, но он не отпускал. Пятый дышал прерывисто, сердце гулко било в груди, мысли были острыми, как стекло. Он смотрел на тело Мелиссы, и в груди у него нарастало одно: слишком поздно.

Но вдруг рядом — изменение. Пульсация. Тонкий, незаметный излом в воздухе — не вспышка, не портал, а смещение реальности, как будто граница измерений на мгновение сдвинулась вбок, и мир позволил вынуть из себя то, что было спрятано в другой ветке.

Изабелла сделала шаг вперёд. В её ладони — слабое свечение, сплетённое из тонких линий пространства, будто ткань мира моргнула и выдала спрятанное. Мгновение — и портфель опустился на землю рядом с ней. Тот самый. Потёртый, тяжёлый, пахнущий металлом, пеплом и временем. Чемодан для перемещения.

Пятый посмотрел на неё, не сразу веря глазам. Изабелла встретилась с ним взглядом. Теперь в ней не было ни злости, ни иронии. Только усталость. И решение их проблемы.

— Мы не смогли остановить его, — сказала она, не делая оправданий. — Но можем... попытаться исправить. Пока след ещё тёплый.

Клаус выдохнул сквозь зубы, не отпуская плеча Пятого:

— Да ты шутишь... Он на ходу собран, или ты вытащила его прямо из угла временной мясорубки?

— Это неважно. Он работает. Я его переместила в другое измерение на время...

Номер Пять взглянул на рваное белое платье, что лежало на земле. Это зрелище отдалось болезненным уколом прямо в сердце. Он должен был вернуть то, что потерал. Вернуть свою будущую жену. Юноша сделал шаг вперёд. Его рука дрожала.

— Почему ты это делаешь?

— Потому что я знаю, — прошептала она, и в голосе её мелькнула боль, — что мы перешли черту. А это... наш единственный шанс все исправить.

Моран стоял сзади, молчал, но не вмешивался. И в этой напряжённой, как порез, тишине, портфель едва слышно щёлкнул замками. Готов. Открыт. Ждёт команды. Полностью настроен.

— Без них я не смогу... — Пятый огляделся по сторонам, осозновая, что не сможет бросить остальных Харгривзов в этом времени. И тело Мелиссы тоже. — Остальные тоже должны вернуться. Это перемещение во времени — непредсказуемо. Я даже не знаю, куда оно меня приведет.

Моран шагнул вперёд. Всё ещё в тени, всё ещё с отстранённым выражением лица, но внутри уже приняв решение. Он смотрел не на портфель, а на Пятого.

— Я доставлю их, — сказал он спокойно. — Всех. К портфелю. Прямо сейчас.

Пятый резко повернулся, и в его взгляде была смесь сомнения и скрытой боли.

— И что? Думаешь, они тебя послушают?

Моран кивнул, но не высокомерно — серьёзно.

— Нет. Но я знаю, где они. И я умею делать то, чего ты не умеешь. Просто не спрашивать разрешения.

Он вытянул руку, сжал ладонь, и воздух между пальцами закрутился, как волна, уводящая берег. Пространство содрогнулось — не рвалось, не ломалось, соглашалось с ним, окутывая парня голубым светом.

Изабелла слабо кивнула, будто уже приняла выбор брата. Пятый стоял с опущенными плечами, пальцы дрожали над панелью портфеля.

— Тогда иди, — сказал он Морану. — Приведи их. Всех. Или этот чертов портфель — просто гроб.

Вспышка — короткая, синяя, как импульс огня подо льдом, и воздух заколебался. Остальные ощутили резкий запах озона — и Моран исчез из улицы, как будто его никогда не было.

— Изабелла... — разрушенный изнутри голос Пятого, послышался шепотом, — Она любила смотреть на звезды... — он нежно погладил волосы Мелиссы, — позволь ей остаться среди них.

Девушка присела рядом и кивнула, понимая, о чем шла речь. Она приметила слезы на глаза юноши, в этот момент, рядом с ним оказался Клаус и прижал к себе Номера Пять, пытаясь удержать того, от последующей душераздерающей сцены.

Бен и Валери не смогли сдерживаться, они обменялись поникшими взглядами и кивнули друг другу.

— Клаус, — произнес Бен, — Мы не оставим ее одну.

— Что ты имеешь в виду..? — неуверенно поинтересовался Четвертый.

— Я и Валери... Мы уйдем с ней. Позаботимся, что она не останется одна.

***

Первая — Эллисон.Едва подняла глаза, как пространство перед ней свернулось кольцом. Моран появился без звука. Она едва успела выдохнуть:

— Что ты...И уже летела сквозь пространственный разлом — исчезла в той же вспышке.

Второй — Лютер. Когда из воздуха вышел Моран, схватил его за плечо и вырвал из реальности. Номер Один исчез, даже не успев спросить, куда.

Третья — Ваня. Она был у побережья, всматриваясь в горизонт, как будто искал ответ в волнах, пытаясь пережить трагедию с Сисси и не обращая внимание на конец света. Моран не церемонился. Воздух заколебался, всплеск — и Ваня исчезла, оставив после себя только качнувшийся песок.

Четвёрый — Диего. На крыше, с ножами, с закатанными рукавами, готовый к очередному бою с несуществующим врагом, которого не будет. Моран не дал ему шанса отбиться. Просто забрал. Вспышка. Пустота. Тишина.

В сгоревшей улице, рядом с портфелем, вспышки пошли одна за другой, как удары сердца. Тела Мелиссы уже не было, как следов Бена и Валери. Они последовали к звездам, куда их всех переместила Изабелла. А когда удостоверились, что Мелисса нашла свой покой — исчезли, отправляясь вдвоем в загробный мир, держась за руки.

Первыми вывалились Эллисон и Лютер. За ними — Ваня. Затем и Диего. Все ошарашены, сбиты с толку, тела напряглись, взгляды метались. Они не знали, что здесь происходит, но интуитивно чувствовали: это не случайность.

Моран стоял в эпицентре синевы, лицо его было бледным, дыхание тяжелым, из виска сочилась кровь — даже ему это стоило усилий.

— Готово, — выдохнул он, обращаясь к Пятому. — У тебя есть семья.

— Где мы? — первым заговорил Диего. Голос сухой, злой и недоверчивый.

Кто-то шагнул вперёд, кто-то наоборот — отступил назад, но ни один не понимал, зачем они здесь. Только Ваня осталась молчалива, сужая глаза, как будто уже чувствовала, что дело в смерти.

И тогда Пятый заговорил. Голос — не громкий, но острый, как нож:

— Заткнитесь.

Все замолчали. Даже Эллисон, уже готовая возмутиться, застыла с приоткрытыми губами. Потому что Пятый даже не смотрел на них.

— Катерина мертва.

Молчание. Эллисон моргнула, ошеломлённо переводя взгляд на Пятого. Лютер нахмурился. Диего прошептал:

— Как мертва?

Пятый не ответил. Просто посмотрел на них — и этого было достаточно.

— У нас есть портфель, — продолжил он. — Он работает. И мы все перемещаемся прямо сейчас. Без исключений. Без капризов. Без сомнений.

Он повернулся к чемодану. Пальцы дрожали, но голос был чётким.

— Я не прошу. Я не предлагаю. Я говорю: мы идём назад. Исправить то, что не должны были допустить. Спасти тех, кого не должны были терять.

Он посмотрел на каждого.

— Или мы здесь и сейчас признаем, что больше никогда не были семьёй.

И ни один не шелохнулся.

— Мы... — начал Лютер, но осёкся. Он был не готов.

— Это безумие, город опять превратился в руины... — прошептала Эллисон.

— Вмешиваемся в то, что не можем контролировать, — подхватила Ваня. — А что, если у нас опять ничего не выйдет? — в ее взгляде была боль — не от потери, а от воспоминаний.

И тогда шагнул Клаус. Не драматично. Не с речами. Просто подошёл — боса нога шлёпнула по разрушенному асфальту, плащ развевался, волосы спутаны, но в лице была решимость.

Он подошёл к Пятому и встал рядом. Как стоял в детстве — за спиной, когда тот злился на отца. Как стоял, когда и прятался, когда отец поднимал на Четвертого голос и наровил запереть в склепе с призраками, а Пятый пытался этому помешать. Как стоит теперь, полный уверенности спасти Фиалку, к которой он тоже успел привязаться.

— Ну... кто, если не мы? — хрипло сказал он, бросив взгляд на остальных. — Раз уж мы снова здесь, среди мертвецов, почему бы не притвориться, что мы семья?

Молчание. Потом шагнул Лютер. Без слов. Просто встал рядом. Ваня — сразу за ним, будто ждала только сигнала. Эллисон колебалась дольше. Но всё же подошла, тихо, с опущенной головой. Диего — не сразу, но уверенно.

И тогда, молча, подошёл Моран. Впервые за долгое время — без вызова, без тени. Просто стал рядом. И Изабелла — вслед за ним, как всегда поддерживая брата.

Пятый обвел всех взглядом.

— Хорошо, — сказал он, тихо. — Тогда мы возвращаемся.

Пятый склонился над панелью, пальцы отбивали чёткий код, заученный как пароль от детства, и портфель загудел — низко, тяжело, будто пробуждался зверь, спавший веками. Металл начал вибрировать, воздух над ним колыхнулся.

— Все держитесь, — прошептал он, почти себе.

Они сомкнулись плотным полукругом. Ветер взвился вверх, рванул чужие волосы, фалды плащей, как будто даже небо спешило успеть за ними. Клаус схватил Пятого за руку, Ваня — взглядом проверила Эллисон, Диего моргнул, стиснув зубы. Изабелла взяла Морана за ладонь, тот слабо кивнул.

Как только они схватились друг за друга, портфель вспыхнул. Синее пламя рвануло к небу, ослепляя всё вокруг, пространство взвыло на частоте, которую слышали только мёртвые — и они исчезли.

Момент — и всё стихло. Только пепел, только гарь, только звук затихающего ветра.

Но не прошло и нескольких ударов сердца, как тень легла на землю — плавно, точно заранее знала, куда лечь. Из пустоты, из складки между реальностями, из разрыва в самой основе улицы — вышел он.

Белые волосы — как снег, слишком светлые для этой обгоревшей улицы. Глаза — фиолетовые, нереальные, нечеловеческие, спокойные, хищные. Шаг за шагом — и он встал точно туда, где секунду назад стояли Пятый и его семья.

Он посмотрел в пустоту. Потом медленно опустил взгляд на трещину в асфальте, где всё ещё дрожало эхо временного всплеска. Улыбнулся — без явных эмоций.

— Ну что ж, — произнёс он, и голос его был чист, как вода в морозный день. — Игра продолжается, Мелисса.

Конец II тома.