Глава 5.2

В груди чуть полегчало, словно сквозь свинцовую тяжесть пробился лучик воздуха. Мы на правильном пути. Мысль пульсировала, обдавая теплом: план наконец обретал очертания, складывался из осколков информации, как мозайка из битого стекла. Но это облегчение было хрупким. Где‑то в глубине, за рёбрами, продолжало колотить, неистово, рвано, будто сердце пыталось вырваться наружу. Боль, досада, страх сплетались в тугой узел, стягивающий грудь.

В ту ночь квартира Данте дышала напряжением. Не просто тишина — ожидание. Тусклый свет настольной лампы выхватывал из полумрака угловатые тени, превращая комнату в сцену для немого спектакля. Воздух был густым, почти осязаемым — будто пропитан статикой, готовой разрядиться в любой момент.

Эвелин и Данте сидели за столом. Всего метр разделял их, но это было расстояние между двумя вселенными. Между ними не просто молчание — поле боя. Каждый взгляд, каждое движение пальцев по клавиатуре становились выстрелами в этой негласной войне. Искры недосказанности летали в воздухе, оставляя невидимые ожоги.

Когда Эвелин наклонялась к экрану, её волосы слегка касались его плеча. Мимолётное прикосновение — и по спине Данте пробегал ток. Он ловил себя на том, что следит за её движениями: за тем, как она закусывает губу, сосредоточившись на строках кода, как её пальцы порхают над клавиатурой, быстрые, точные, почти чувственные в своей сосредоточенности.

Он ненавидел это ощущение. Ненавидел то, как его взгляд невольно задерживается на изгибе её шеи, на тени, падающей на скулы в тусклом свете. Она не должна быть здесь. Она слишком хрупкая для этого мира. Но в то же время он не мог оторвать от неё глаз.

Клавиатура ноутбука щёлкала — методично, холодно. На экране разворачивался хаос даркнета: зашифрованные чаты, тёмные форумы, где торговали не только данными, но и человеческими судьбами. Но истинный хаос бушевал не там, он жил внутри них. Два человека, два мира, две боли, пытающиеся совладать с бурей, которая грозила разорвать их на части.

Вдруг экран моргнул. В углу всплыло уведомление — маленькое, почти незаметное, но от него по спине Эвелин пробежал холодок. Защищённый узел активирован.

Она коснулась тачпада — движение почти инстинктивное. Пальцы замерли над клавиатурой, затем начали печатать, быстрый, отточенный ритм, словно она играла сложную мелодию на невидимом инструменте. Перед ней развернулось окно, не просто чат, а лабиринт. Каждый символ, каждая строка проходили через каскад шифров, отражаясь в десятке прокси‑серверов, прежде чем достичь адресата.

На экране появились данные — сначала обрывки, затем цельные блоки. Фотографии, схемы, списки. Вот он. Лицо мужчины с холодным взглядом, имя, подсвеченное красным. Адреса, номера счетов, цепочки транзакций. Всё это складывалось в картину — страшную, но ясную.

— Это от Авви и Кита, — прошептала Эвелин, не отрывая взгляда от экрана. Её пальцы продолжали двигаться, копируя информацию, сохраняя её в зашифрованных файлах. — Они нашли его.

Данте сделал шаг ближе. Теперь между ними было меньше полуметра. Он чувствовал запах её волос, лёгкий, едва уловимый аромат жасмина, пробивающийся сквозь запах пыли и электроники. Это сбивало с толку. Сосредоточься. Это не свидание.

— И что теперь? — его голос прозвучал резко, как удар ножа.

Эвелин не ответила сразу. Она прокрутила страницу вниз, и перед ней открылась карта — сеть точек, соединённых красными линиями. Каждая точка была смертью, деньгами, предательством.

— Теперь мы знаем, кто стоит за всем этим, — сказала она, наконец поднимая глаза. — Но это только начало. Все куда более запутаннее...

Её пальцы всё ещё дрожали, не от страха, а от напряжения. Она чувствовала, как информация обжигает её изнутри, как каждая деталь становится частью её новой реальности. Это не просто данные. Это оружие.

Данте шагнул вперёд, его тень накрыла экран. Он посмотрел на карту, на лицо мужчины, на цепочки связей.

— Мы не можем просто взять и атаковать, — произнёс он, и в его голосе прозвучала сталь. — Они ждут нас.

— Тогда мы будем умнее, — ответила Эвелин. Её голос звучал тихо, но в нём была твёрдость, которой он раньше не слышал. Она чуть наклонила голову, и прядь волос упала на её лицо. Не задумываясь, Данте протянул руку, чтобы убрать её... и замер. Его пальцы повисли в воздухе, в сантиметре от её кожи.

Они оба замерли. Время остановилось.

Наконец, он отступил. Резко. Слишком резко.

— Нужно продумать каждый шаг, — бросил он, отворачиваясь к окну. — Одна ошибка и мы покойники.

Эвелин медленно выдохнула. Она почувствовала его движение, его нерешительность, его борьбу. И это волновало её больше, чем все тайны, которые они раскрывали.

Тишина накрыла их, как саван. Где‑то вдали, за стенами квартиры, город продолжал жить своей жизнью. Но здесь, в этой комнате, время остановилось. Два человека стояли на краю — и знали: назад пути нет. А впереди — не только опасность, но и что‑то ещё. Что‑то, чего они оба боялись назвать вслух.

— Ты действительно думаешь, что наши поиски приведут к чему‑то хорошему? — произнёс он, и голос его, хриплый, надтреснутый, выдал больше, чем он хотел. В нём звучала не просто усталость, многолетняя горечь человека, который слишком часто видел, как правда калечит.

Эвелин не отвела взгляда. Её глаза — два пылающих угля — удерживали его взгляд, не позволяя ускользнуть. На экране позади неё мерцали данные, полученные через защищённый узел: схема связей «Чёрного Ворона», фотографии ключевых фигур, финансовые потоки, замаскированные под благотворительные фонды. Каждая строка — капля яда, каждая цифра — след крови.

— Мы могли бы узнать правду о «Чёрном Вороне», — ответила она, и в её голосе не было ни тени колебаний. — Ты просто не хочешь этого. Ты предпочитаешь оставаться в своей тьме.

Он усмехнулся — сухо, без тепла.

— Неужели? Ты считаешь, что ты святая, пробивающаяся через этот мрак? — Он шагнул ближе, и пространство между ними вспыхнуло, как натянутая струна. — По‑твоему, над тобой попросту не издеваются? Спорим, все эти точки складываются в один большой философский хер? Худшее, что можно сделать с человеком — это уничтожить его личность. И ты в этом скоро убедишься.

Она медленно провела пальцем по краю стола, словно очерчивая невидимую границу. На мониторе мелькнула новая строка: «Передано: 87%». Данные продолжали поступать — ещё немного, и у них будет полный доступ к финансовой сети «Ворона».

— Я не святая, Данте, — произнесла она тихо, но в её голосе звучала сталь, которой он раньше не слышал. — Я просто не хочу жить в иллюзиях. Я верю, что могу создать свою правду, даже в этом аду.

Он наклонился вперёд — так близко, что Эвелин почувствовала жар его дыхания на своей коже. Тёмные глаза Данте стали бездонными, в их глубине пылала ярость, способная сжечь всё на своём пути. В этом взгляде читалась не просто злость, там тлела многолетняя боль, закалённая в огне разочарований.

— И что ты собираешься с этой правдой сделать? — его голос звучал низко, почти шёпотом, но в нём звенела сталь. — Падать на колени перед богами? Не смеши меня. Ты засыпаешь с мыслью, какая ты крутая, а просыпаясь утром, понимаешь, что ты — никто. Костюк, «Ворон», наркоторговля... Всё это — шашки. Фигурки на доске, которыми играют те, кто никогда не показывает лица.

Его взгляд окатил Эвелин, словно ведро с холодной водой. Несколько мгновений она молчала, ощущая, как её нахальность начала рассеиваться. — Может, именно так и живут все, кто окружает нас. Но меня не устраивает просто сидеть сложа руки. Я не хочу быть фигуркой. Я хочу знать правила игры и менять их.

Данте усмехнулся — сухо, без тени веселья. Он провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину, и на миг показался усталым. Настолько усталым, что это резануло её сильнее любых слов.

— Ты не понимаешь, — произнёс он, и голос его стал тише, как будто он обладал тайной, которой не хотел делиться. — Я ненавижу этот мир за то, кем стал. И ненавижу, что ты вовлекаешься в него. Это не просто «вляпаться в дерьмо». Это упасть в выгребную яму. Где нет дна. Где каждый вдох отравлен.

Эвелин медленно подняла взгляд. Между ними висело нечто большее, чем слова — незримая связь, сплетённая из противоречий, притяжений и взаимных ран. Она чувствовала, как дрожат её пальцы, но голос держала ровным:

— Ты ненавидишь меня? — спросила она тихо, и в этом вопросе было больше, чем просто любопытство. Там была уязвимость,слабость и она ненавидела эту слабость, но не могла её скрыть.

Он замер. В его глазах промелькнуло что‑то неуловимое, будто трещина в броне. Но он быстро взял себя в руки. Как забавно играют на нас наши раны, почему-то в грехопадении эти двое чувствовали себя живее, чем обычно.

— Я ненавижу, что ты так углубляешься в мою жизнь, — произнёс он наконец, и каждое слово звучало как удар ножа, точный, выверенный, намеренно болезненный. — Я ненавижу твои эмоции. Меня раздражает твоя решимость. Меня бесит твоя прозрачная правда, которая, нахуй, никому не сдалась.

Его губы сжались в тонкую линию. Он наклонился ближе — настолько, что Эвелин почувствовала тепло его дыхания на своей коже, запах табака и чего‑то горького, как полынь.

— Ты принесла в этот мир свои дурацкие фотографии и глупые вопросы, — продолжал он шёпотом, и этот шёпот был страшнее крика. — И теперь я не могу избавиться от всего бреда, что ты сеешь вокруг. От этого света, который ты излучаешь, как проклятый маяк. От этой твоей... надежды.

Он замолчал, но напряжение между ними стало почти осязаемым, как электрический разряд перед грозой. Его взгляд оставался холодным, бесстрастным, но внутри разгоралось нечто большее, чем просто гнев. Это было сродни панике — панике человека, который чувствует, как рушится его последняя крепость.

Ему не хотелось показывать, насколько она его задела. Насколько её настойчивость, её упрямая вера в то, что мир можно изменить, её способность смотреть на него — на него, такого, какой он есть, — и не отворачиваться, раздражали его больше всего на свете.

Самый упрямый воин может пасть перед одним лишь светом. Эта мысль пронзила его, как лезвие, и он сжал кулаки, чтобы не протянуть руку и не коснуться её.

— А ты бы предпочёл, чтобы я смирилась со своей судьбой? — выпалила она в ответ, и её голос поднялся, прорвавшись сквозь комок в горле. — Прятаться и умирать в молчании? Ты только и делаешь, что прячешь своё истинное «я», прячешь свою боль!

Её глаза блестели — не от слёз, а от ярости. Ярости, которая горела ярче, чем страх. Она шагнула вперёд, сокращая последние сантиметры между ними.

Данте ощутил, как её слова осколком разбитого стекла проникают в его сердце, вскрывая раны, о которых он годами заставлял себя не помнить. Они жгли, как кислота, обнажая то, что он так тщательно хоронил под слоями цинизма и злобы. Он знал, насколько мрачны его дни, знал, что убегал от правды — но признавать это было всё равно что вскрыть себе вены.

— Да, и что же? — произнёс он с горечью, и в этом «что же» уместилась вся его ярость, вся боль, всё отчаяние. — Ненавидишь меня за то, кто я есть?

— Я ненавижу, что ты отрицаешь себя, — ответила она, и её голос был тихим, но твёрдым, как лезвие, приставленное к горлу. — Что ты отказываешься увидеть свою истинную сущность вместо того, чтобы бежать от неё. Я здесь, а ты всё ещё боишься. В какой‑то момент ты поймёшь, что бегаешь по кругу.

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ему хотелось закричать. Хотелось схватить её за плечи и трясти, пока она не перестанет смотреть на него этим взглядом.. взглядом, который видел слишком много.

Убей её. Убей эту надежду в её глазах. Убей её веру, её свет, её дурацкую уверенность, что ты ещё можешь быть спасён.

Эта мысль вспыхнула в его сознании, яркая, пугающая, почти сладостная. Он представил, как его пальцы смыкаются на её горле, как она задыхается, как гаснет этот невыносимый свет в её глазах. И в тот же миг его пронзила другая мысль, ещё страшнее: я хочу её убить... или поцеловать?

Что‑то изменилось. Они оба почувствовали это, невидимую связь, протянувшуюся между ними, как натянутая струна. Это был не просто конфликт, не просто противостояние. Это было сродни безумию — тому, что заставляет двух людей тянуться друг к другу, даже если они знают, что это их уничтожит.

— Ты сказала, что не боишься, — произнёс Данте, и его голос стал чуть мягче, но в этой мягкости было больше угрозы, чем в крике. — Но ты не знаешь, с чем ты имеешь дело. О тебе заботятся, и я не хочу, чтобы ты заплатила за мою жизнь.

Он сделал шаг назад, разрывая хрупкое пространство между ними. Ему нужно было отстраниться — физически, ментально, любым способом. Потому что если он останется рядом ещё на секунду, он либо сломает её, либо сломается сам.

Эвелин не отступила. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха — только понимание, от которого ему становилось ещё хуже.

— Я не хочу, чтобы ты меня защищал! — её голос рванулся сквозь тишину, как лезвие сквозь шёлк: острый, звенящий, но в нём таилась нежность, предательская, неуместная, обжигающая. — Я сама смогу справиться, если ты будешь рядом. Это не значит, что я буду в безопасности.

Внутри всё сжалось. Не от нежности. От страха. Настоящего, ледяного, пробирающего до костей. Она вдруг с ужасающей ясностью осознала: она боится его.

Данте повернул голову. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на дрожащих губах, на расширенных зрачках. Он всё видел. Всё понимал. И в его глазах мелькнуло что‑то тёмное — удовлетворение? Сожаление? Она не могла разобрать.

— Боишься меня? — спросил он тихо, почти ласково.

Этот тон был хуже крика. Он обнажал её слабость, выворачивал её страх наружу.

Эвелин хотела соврать. Хотела сказать: «Нет». Но слова застряли в горле. Вместо этого она кивнула — едва заметно, почти неосознанно.

Он улыбнулся. Не насмешливо. Не зло. Но от этой улыбки ей стало ещё страшнее. Потому что в ней было что‑то... собственническое. Как будто он только что получил над ней власть, и знал, что она не сможет сопротивляться.

— Правильно боишься, — прошептал он. — Но уже поздно.

Но не того Данте она боялась, который смотрел на неё с непонятной тоской, не того, чьи глаза иногда теплели на долю секунды. А другого — скрытого под этой оболочкой. Того, кто жил в тени его души: холодного, беспощадного, способного сломать её одним движением.

Её пальцы дрожали. Она спрятала их в складках одежды, пытаясь унять предательскую дрожь. Надо отойти. Немедленно. Но ноги словно приросли к полу.

— Я... — начала она, но голос предал её, прозвучал жалко, тонко. Она сглотнула, пытаясь собраться. — Мне нужно...

Уйти. Сейчас же. Пока ещё могу.

Но вместо этого она осталась. Потому что где‑то под страхом, под этим животным ужасом, билась другая правда — ещё более пугающая.

Она не хотела уходить.

Мысль оборвалась. Эвелин зажмурилась, пытаясь прогнать видение: его пальцы на её горле, его взгляд — пустой, без тени сожаления. Но следом всплыло другое — ещё страшнее.

Он убийца.

Эта мысль ударила, как ледяной клинок. Она вспомнила обрывки разговоров, намёки, слухи. Он не просто опасен. Он убивает. Люди исчезают, когда он проходит мимо. На его руках — кровь. Настоящая, липкая, ещё тёплая.

И самое страшное — он наслаждается этим.

Она видела это в его глазах, когда он говорил о своих жертвах. В том едва заметном изгибе губ, когда упоминал «последствия». В том спокойствии, с которым он описывал, как вырезал узоры на их телах, как отрезал пальцы, заставляя сказать правду, будто рассказывал о погоде. Для него это не кошмар. Это игра. Его личная игра, где ставки — человеческие жизни.

Он убьёт и меня, если решит, что это нужно.

Даже зная, что он может сделать. Даже понимая, что каждый миг рядом с ним — это шаг ближе к пропасти. Что её тянет к нему так же сильно, как отталкивает, она не уйдет.

В этот момент экран ноутбука моргнул. Получено новое сообщение через защищённый узел. Эвелин невольно обернулась к монитору. На тёмном фоне высветились строки кода — зашифрованные данные, медленно превращающиеся в читаемый текст.

Передано: 98 %.Источник: «Аврора‑7».Протокол: «Чёрный Ворон. Фаза 3».

Её пальцы дрогнули над клавиатурой. Она знала: это не просто информация. Это оружие. И оно уже в её руках.

— Смотри, — прошептала она, не отрывая взгляда от экрана. — Они думают, что мы слепые. Но мы видим их.

На мониторе разворачивалась схема — сеть связей, имён, транзакций. Фотографии ключевых фигур, адреса, даты. Каждая строка — капля яда, каждая цифра — след крови.

Данте подошёл ближе. Теперь между ними было меньше полуметра. Он смотрел на экран, но чувствовал её — тепло её тела, ритм дыхания, биение пульса на тонкой шее. Это отвлекало. Это сбивало с толку.

— Если мы это используем, — сказал он, не глядя на неё, — мы станем такими же, как они.

— А если не используем — мы проиграем, — ответила она, и её голос звучал твёрдо. — Я не хочу выбирать между злом и злом. Я хочу создать третье.

Он усмехнулся — на этот раз почти искренне.— Третье? — повторил он. — В этом мире нет третьего. Есть только чёрное и красное.

Она повернулась к нему. Их глаза встретились — два огня, два полюса, две судьбы.— Тогда я сделаю его сама, — сказала она.