Глава 21. «Пока дышу, надеюсь»

Те, кто бессердечны, однажды заботились слишком сильно.

Я спрыгнула с кровати, рванула к выходу, но неожиданно на моём пути выросло препятствие — Феникс поймал меня за запястья, закрыв собой дорогу к двери. Что он делал? Неужели он не понимал, что в записке речь шла о Венди?

Ничего сейчас не было важнее, чем она.

— Отпусти меня! Отпусти меня! — завопила я, но, освободив правую руку, Холдер заткнул мне рот ладонью.

Я попыталась вырваться, но эта попытка с самого начала была обречена на провал. Феникс был намного сильнее меня. Глупо было идти напролом.

— Бешеная девчонка, тише, — прошипел Феникс. Его пронзительные синие глаза смотрели прямо в мои. — Ты ничего не сможешь сделать в одиночку и без плана. Сомневаюсь, что ты вообще понимаешь, с чем мы имеем дело.

— Нужно идти туда! Вдруг ты что-то не заметил? Они сказали искать, наверняка они оставили что-то ещё... — вопила я, брыкаясь в его руках и коленкой целясь между ног.

— Дурочка, они тебя дразнят!..

Я перестала вырываться и оставила попытки закричать. Феникс отпустил меня. Покачнувшись, я сделала шаг назад. Голова кружилась, глаза щипало, холодные слёзы с невероятно быстрой скоростью скатывались по моим щекам, сердце будто больше не билось, а всякая надежда вмиг оставила меня. Феникс был прав. Они не хотят, чтобы мы их нашли. Они просто дразнят меня.

— Как ты можешь стоять здесь и бездействовать? — плакала я, руками смахивая слёзы с глаз. — Они нашли её!.. Венди нашли! Её забрали! Кто-то забрал её! Её убьют! — я давилась словами. — А ты просишь меня быть тише?!

Слезами делу не поможешь. Это я хорошо знала, но тем не менее разразилась слезами. Где-то я читала о том, что люди плачут потому, что это рефлекс, заложенный в каждом из нас. Наш организм думает, что это поможет отпугнуть врага. Только правда была в том, что, на деле, рыдая, мы представляем из себя жалкое зрелище, и плачем потому, что не можем взять себя в руки. Вместе со слезами выделяются и некоторые психотропные средства, которые подавляют напряжение и чувство тревоги, поэтому, когда человек выплачется, ему становится легче.

Как скоро станет легче мне?

С момента начала апокалипсиса прошёл уже целый год. Наверное, мне следовало бы привыкнуть к тому, что люди умирают каждый день, и научиться принимать это с достоинством. Но всё это неважно.

Неважно, день прошёл, год или век. Правда в том, что терять близких нам всегда будет одинаково больно.

От досады хотелось кричать. Чем мы это заслужили? Тем, что укрыли семилетнюю девочку от закона? Мы ведь никогда не позволили бы ей превратиться в зомби. Мы просто хотели дать ей время, которого у нас не было.

Феникс прошептал моё имя.

Неожиданно я оказалась в кольце его рук. Он бережно прижал меня к своей груди и положил голову мне на плечо. Неясно, почему я стала тише плакать: потому, что была удивлена нежности его жеста или потому, что почувствовала защиту. В любом случае это помогло мне унять слёзы.

По-прежнему дрожа, я прильнула к нему и притихла. Моя щека прижималась к его груди. Он пах как сила, храбрость и стойкость.

Но он тонул в собственной крови. Так же, как и я, был на грани экзистенциального кризиса.

У него хватало сил держать это в себе. Он держался, в то время как я разрыдалась, вынудив его утешать ещё и меня. Феникс был сильным. Раньше я об этом не думала, но мне вдруг захотелось быть похожей на него.

Он держал все мои части вместе.

— Эйприл, я знаю, каково это, терять маленького ребёнка, — вдруг заговорил он. — Я лишился сестры.

***

Феникс

Когда я упомянул свою сестру, Эйприл резко отстранилась, и её большие заплаканные карие глаза тревожно обратились на меня. Вид у неё — уверен, как и у меня, — был прямо-таки болезненный.

При одной лишь мысли о Лили перехватывало горло. Всё, чего я хотел для неё — это чтобы она была счастлива. Но ни один ребёнок, увидевший в шесть лет настоящего зомби больше никогда не сможет стать счастливым, — даже если выживет — и это я понимал с самого начала.

Зловещее утро двадцать пятого октября — это и есть то самое начало.

— Не забудь проверить почту! — в тысячный раз напоминает мама, держась за дверную ручку. Она снова опаздывает на работу. — И... Джейсон, ради Бога... — просит она. — Не забудь о репетиции!

У мамы особое мнение насчёт моей короткосрочной памяти — любой разговор в обязательном порядке сопровождают «не забудь», «запомни» и снова «не забудь».

Мама вздыхает и смотрит на меня. Я киваю и по выражению её лица понимаю, что маму это не убеждает.

— Если опоздаете, ты не получишь машину в эти выходные.

Это всегда действует, и мама отлично это знает, но прибегает к такому методу только в экстренных ситуациях, таких, как эта — школьная репетиция сестры по случаю Дня Благодарения.

— И никакой ужин или «ланч для любимой мамочки» прямо ей на работу не искупит твою вину, — добавляет она.

Почему она об этом напомнила? Потому что я самый заботливый маленький подлиза. Уже совсем не маленький.

— Хорошо, я запомнил, — небрежно бросаю я, облокачиваясь о стену и протирая глаза ото сна.

Сейчас только начало седьмого, и я с нетерпением жду, когда смогу вернуться обратно в постель. Мама никогда не будит меня, собираясь на работу, но сегодня особенный день перед Днём Благодарения, и она переживает, что я просплю репетицию, до которой остаётся добрых три часа. По поводу праздника сегодня в школу нам идти не надо.

Мама улыбается той самой тёплой улыбкой, которую я так любил, к которой я привык, и которой мне теперь так не хватало.

— Всё, я побежала, — она целует меня в щёку. — Люблю тебя!

Она скрывается за дверью, а я благополучно возвращаюсь в кровать — мама все равно не узнает, что я снова лёг и рискнул проспать, — но уснуть не получается, поэтому я до восьми часов пялюсь в телевизор, включённый на канале Эм-Ти-Ви, попивая свой вчерашний Маунтин Дью.

Лили просыпается раньше, и я сразу прошу её сбегать забрать почту, как будто сам не в состоянии это сделать. Одеваясь, сестра не перестаёт хвастаться тем, что мама разрешила ей помочь приготовить индейку и тыквенный пирог для завтрашнего праздничного стола, и тем, что дядя Фред наверняка даст ей деньги для того, чтобы в пятницу она смогла купить себе всякого хлама, который я потом пакетами буду выносить на мусорку.

Лили выходит на улицу. И вопит.

Её крикам вторят выстрелы. Обезумев от страха, я в одних домашних штанах выбегаю на улицу и вижу страшное зрелище, на какое у меня бы даже фантазии не хватило.

Дюжина ходячих мертвецов снуёт по улице, издавая страшные, рокочущие звуки. Двое мужчин, что живут в соседних домах, палят по зомби, выглядывая из чёрного пикапа, а те в свою очередь пытаются напасть на их автомобиль и предпринимают попытки запрыгнуть в кузов машины, чтобы добраться потом и до водителя. Парализованная страхом, сестра замирает у почтового ящика. Изуродованное тело молодой черноволосой женщины, покрытое струпьями, издаёт шипение и ползёт по дороге в сторону Лили. Девочка смотрит прямо на неё, но от ужаса не может пошевелиться.

Откуда? Когда это произошло? Как? Откуда в двадцать первом веке, в безопасном мире, средь бела дня на заселённой улице могли появиться зомби? Их не существует!

Думать некогда. С самого начала стало ясно: на счету каждая потраченная секунда.

Я кричу имя сестры, но Лили не отзывается. Я кричу снова, но и этот зов остаётся проигнорированным. И тогда я бегу.

Два трупа реагируют на моё движение: они поворачиваются и двигаются прямо на меня. Хорошо, что я быстрее.

Я в пару прыжков преодолеваю расстояние между собой и сестрой, хватаю Лили в охапку и несусь в дом что есть мочи. Едва ли моя скорость может избавить нас от погони. Зомби медлительны, — несмотря на то, что шаги их часты, — но в какие-то моменты, покачиваясь, им удаётся делать очень даже широкие шаги, что явно играет не в мою пользу.

В голове вопросы всплывают один за другим: кто эти твари? Что за чертовщина здесь происходит? Откуда они взялись? Неужели Лили вышла из дома, увидела их, но всё равно пошла к почтовому ящику? Или трупы так быстро налетели на запах человеческой плоти?

Один из мужчин стреляет в одного из бегущих за нами зомби. Судя по звуку, пуля пришлась трупу в голову. Капли брызнувшей, словно из взорвавшегося пакета, крови попадают мне на спину. Когда я чувствую это, становится ещё страшнее.

Я в ужасе. И страх пробуждает меня.

Мы влетаем в дом. Я трачу лишнее время, чтобы поставить Лили на ноги, и когда оборачиваюсь для того, чтобы закрыть дверь, обнаруживаю, что ровно в этот самый момент через дверной проём в дом проникает мертвец.

Я понял, что если хочу рассказать Эйприл о том, что произошло, то должен сесть. Громко вздохнув, я сел на край её больничной койки и поставил локти на колени, пальцами зарывшись в свои волосы. Воспоминания причиняли почти физическую боль.

— Ты в порядке? — Эйприл примостилась рядом со мной, и я почувствовал её руку на своём плече.

Приятно было ощущать её прикосновения. Эйприл наклонилась ко мне, чтобы видеть моё лицо.

Я покачал головой. Конечно же я был не в порядке, и Эйприл видела это. Я посмотрел ей в глаза:

— Знаешь, я ведь виновен в её смерти.

Труп, которому удалось юркнуть в дом, бросается на меня, и я оказываюсь прижатым к полу. Растерянный, я в панике хватаюсь рукой за ручку двери кухонного шкафчика и резко выдвигаю ящик, который ударяет зомби по голове, тем самым сбивая его с меня. Я успеваю вытащить нож из того же самого ящика до того, как труп вновь накидывается на меня. Лили истошно вопит.

Отбиваясь от живого мертвеца, я обращаюсь к Лили:

— Беги! Беги наверх! Спрячься! — кричу я, морщась от ужасного трупного запаха, нависшего надо мной, и не глядя бью зомби ножом.

Лили колеблется, но в конечном итоге всё-таки убегает наверх. Знание того, что девочка теперь на максимальном расстоянии от трупа, немного утешает меня, но особого облегчения я всё равно не чувствую.

Теперь я должен разделаться с этой тварью и спасти сестру. Тогда моя совесть будет чиста.

Всего пару дней назад я пересматривал очередной фантастический фильм про зомби и точно помнил, что их глаза, независимо от степени разложения, передают зрительные образы в заражённый мозг. Просто кто-то видит лучше, кто-то — хуже, но факт остаётся фактом. Они видят. Они всё видят. Что бы я ни сделал, мешок гнилых органов об этом узнает.

Если в этих фильмах была хоть какая-то доля правды, конечно. Судя по тому, что зрачки этого трупа двигаются, он был вполне себе зрячим.

Я должен лишить его глаз. Задача непростая, но я справлюсь. Я сделаю это ради Лили, ведь если прикончат меня, смерть настигнет и её.

Я откидываю мертвеца ногами назад. Труп издаёт страшный звук, похожий на поросячий визг и крик выпи одновременно, и летит на горшок с комнатной пальмой, опрокидывает его, разбивает и высыпает землю на пол. Мама будет в ярости.

Зомби шипит. Вряд ли ему больно. Должно быть, мёртвые не чувствуют боли. Во всяком случае, так оно или нет, я выиграл время, которое мне жизненно необходимо.

Зомби не требуется много времени, чтобы подняться. Он так же не стал отряхиваться и даже не оглянулся на испорченное его собственной персоной растение.

Я вдруг задумываюсь, каким он был человеком. Но единственное, что я могу определить по его внешнему виду, так это то, что он был парнем. И даже это я понимаю лишь по его одежде — чёрная толстовка с красной надписью — которую я даже не могу прочитать, потому что одежда настолько изорвана, — и джинсы — когда-то синие, но теперь перепачканные в траве, земле и чужой крови. О самом лице бедного парня мне хочется навсегда забыть. Коричнево-пурпурный цвет кожи, которая на некоторых местах висит, обнажая куски гнилого мяса. Вряд ли зомби обладают способностями к регенерации. Кажется, его тело сейчас распадётся на части.

Вооруженный двумя вилками, что я проворно достал из ящика, пока зомби поднимался, я с боевым кличем бросаюсь прямо на чужака.

Но Оливер Дженкинс, охотник из соседнего, дома меня опережает.

Мужчина — ему только за сорок, но в волосах и щетине уже заметна седина — в серой, мокрой от пота футболке и кожаной чёрной куртке неожиданно возникает справа от меня и стреляет трупу в голову. Сопровождаемый ужасным звуком разрывающейся плоти, выстрел здорово пугает меня. Я отшатывалась, да так, что спотыкаюсь о валяющийся на полу нож и падаю на спину. Ошеломлённо смотрю на своего спасителя. Я благодарен, восхищён и испуган одновременно. Оливер спас нас. Он спас меня и Лили. Этот долг я ему никогда не отплачу.

Я медленно перевожу взгляд с Дженкинса на зомби. Теперь это уже труп зомби. Труп трупа. Труп-труп. Он валяется у стены рядом с осколками цветочного горшка. Выстрел в голову превратил его лицо в месиво противного коричневого цвета. Кровь тёмная, почти чёрная.

Выгляжу я, должно быть, таким, каким себя и чувствую — слабонервным парнишкой, которого в любой момент может вывернуть наизнанку от всего пережитого за последние пять минут. Оливер мужчина серьёзный и немногословный. Его рот кривится в неком подобии улыбки. Оливер кивает мне, протягивает свою крепкую руку, чтобы поставить меня на ноги, и быстро выходит на улицу, чтобы помочь своему напарнику.

Оливер застрелился на полпути до Нью-Йорка. Решил с достоинством уйти из жизни, не позволил Капсуле обрести раба в его теле. Любое самоубийство — проявление слабости. Но Оливер сделал это потому, что был сильным. Он защитил других за счёт своей жизни. Мало у кого хватило бы мужества на такое тяжёлое решение.

Я подхожу к трупу мертвеца. Зачем? Боюсь, что он всё ещё жив. Пинаю его ногой, чтобы убедиться в том, что парень окончательно сдох. Он никак не реагирует. Не шевелится, не издаёт присущего всем этим тварям шипения.

Под крики и выстрелы, доносившиеся с улицы, я поднимаюсь по лестнице наверх, в комнату Лили, но девочки там нет. Моё сердце колотится с бешеной скоростью. Вновь охваченный паникой, я забегаю в спальню родителей, что находится на противоположном конце этажа, проверяю всё в своей комнате — ничего. Пробегаюсь по этажу три раза, но ничего не нахожу.

Схватившись за голову, я принимаюсь расхаживать по коридору взад-вперёд, будто бы это может помочь мне в поисках. И тут мой взгляд перескакивает на лестницу, что ведёт на крышу. Дверь наверх открыта. Слава Богу! Лили спряталась там!

Ободрённый надеждой, я быстро взбираюсь по лестнице и, оказавшись на крыше, застаю Лили плачущей. Она сидит, подтянув колени к груди, и хлюпает носом. Едва заметив меня, вскакивает на ноги, подбегает ко мне, обнимает и утыкается в мой живот — я самый высокий в своём классе, да и Лили довольно высокая девочка для своего возраста, но всё равно, даже встав на носочки, достаёт мне не выше живота. Я глажу девочку по голове, пытаясь успокоить малышку. Мне и самому не помешало бы прийти в себя, но видеть Лили живой — моё утешение в этот миг.

Мы стоим так около минуты, до тех пор как у меня не хватает смелости выглянуть вниз — на улицу. И когда я наконец делаю это, то вижу то, чего больше всего боялся увидеть.

Дорога усеяна трупами. Трудно различить, кто из них был живым человеком до сегодняшнего дня, а кто был давно мёртв, но убит лишь сейчас. Люди, зомби — все они смешались в бесформенную массу рваной плоти, крови и трупного запаха, который чувствуется даже на крыше. Оливер вместе с другими мужчинами — видимо, ребята подоспели только что, — перешагивают через мёртвые тела и некоторым выстреливают в голову во второй раз — вероятно, для того, чтобы в их окончательной смерти не было никаких сомнений.

Лили, которая только что подошла к краю рядом со мной, ахает и снова заходится слезами. Я отворачиваю её милое детское личико от дороги, присаживаюсь на корточки и крепко-крепко обнимаю сестрёнку.

Это была первая зарегистрированная атака на Даллас. В тот день в городе погибли сто восемьдесят шесть живых человек. Наша улица была лишь началом. Откуда взялись столько зомби за один день и где они были раньше, никто так и не выяснил. Предполагалось, что они прятались.

Это дело быстро замяли. Не показывали по телевизору, чтобы не наводить панику в других штатах. Однако происшествие такого масштаба нельзя игнорировать. Даже при большом желании. Вирусные видео с нападениями зомби удаляли из социальных сетей, но не так уж оперативно — люди всё равно успевали посмотреть, пересмотреть, а то и поделиться с друзьями такой находкой на просторах всемирной паутины. Кроме того, живые свидетели нападений не желали держать рот на замке. Местное телевидение пыталось выдать записи, на которых были засняты атаки ходячих мертвецов, за монтаж и обман. Но когда зомби стали появляться в других городах, других штатах, других странах, а то и на других континентах, никто уже не мог выдать это за враньё. Люди видели как их друзья, родственники, коллеги по работе и просто знакомые заболевали. Кто-то из заражённых обращался в зомби, кто-то, кому повезло, умирал. Люди паниковали. Начался хаос. Вся планета была охвачена ужасом. Все боялись.

И тогда власти попытались успокоить людей тем, что нашли создателя вируса — Джордана Мортинсона. Вскоре его арестовали и вроде бы даже казнили. Это был старый-старый человек, который, казалось бы, вот-вот развалится на части.

Сколько ему было лет? Восемьдесят? Девяносто? Разве мог он быть моим отцом? Неужели та женщина, Эмбер Хайленд, которая являлась моей биологической матерью, могла в двадцать лет клюнуть на такого старика? Тогда он был на девятнадцать лет моложе, но, разве можно было поспорить с тем, что разница в их возрасте была слишком велика?

Эйприл осторожно сунула руку в карман моего комбинезона. Я перехватил её руку, и получилось так, что её ладонь сейчас лежала в моей. Мои пальцы сжали её хрупкую кисть. Мы оба смотрели на камень, что лежал на ладони Эйприл.

Малахит. Малахит, который я везде таскал с собой с момента гибели сестры.

— Это ведь принадлежало ей, не так ли? — тихо спросила Эйприл.

Я поднял на неё глаза. Эйприл смотрела прямо в мои. Я заметил, что наши лица разделяли всего два фута. Ещё немного, и мы могли бы поцеловаться. Я запретил себе об этом думать.

Я опустил взгляд на наши руки и кивнул:

— Да, это принадлежало ей.

Лили собирала камни. Самые разные. Несмотря на столь юный возраст, она находила своё хобби весьма занимательным. Вместо игрушек на свой день рождения она получала редкие минералы, и это приводило её в дикий восторг. Малахит был её любимым, поэтому она взяла его с собой в дорогу до Нью-Йорка, как самую ценную вещь, которую когда-либо имела и с которой не хотела расставаться. Отца она даже не видела, ведь когда родилась, его с нами уже не было, но мама рассказала ей, что раньше этот камень принадлежал ему. Именно оттуда у Лили было такое влечение к подобным вещам. Ей казалось, что так она будет к отцу ближе.

Жаль, что это была не моя семья. Я был четвёртым лишним. Чужаком. Я был чужаком в этой семье.

Слова полились сами собой, точно давно уже ждали своего часа.

— Когда до Нью-Йорка оставалось примерно две недели, мы решили переночевать в большом особняке в Огайо, — я хорошо помнил ту ночь и всё до самых мелких деталей. — Вся наша группа вместилась туда. Тогда нас было много. Очень много. Лили с мамой спали в самой верхней комнате. Когда-то это была детская... А стала могилой для моей семьи.

Мне не надо было видеть лицо Эйприл, чтобы почувствовать, как она напряглась.

— Ночью заражённые проникли в дом. Большинство людей успели выбежать до того, как наш тогдашний командир, Оливия, подожгла дом с целью уничтожить зомби. Дом уже горел, когда я его покинул. Выбегая, я был уверен, что Лили и мама ждут на улице, но их там не было, так что я рванул обратно и даже до третьего этажа не смог дойти — дальше второго огонь не пустил, при этом едва не убив меня самого. С тех пор у меня появилось прозвище. В этот дом зашёл Джейсон, но вышел уже Феникс, — подытожил я свой рассказ, который сопровождал напряженными паузами и болезненными вздохами.

Я сказал ей своё настоящее имя не случайно. Я не проболтался. Я планировал это уже очень давно. Эйприл должна была знать правду обо мне.

— Я сбежал. Это прозвище мне не подходит.

— Джейсон, это не твоя вина. Никто не мог им помочь, — горячо возразила она. — Тот, кто остался в живых, часто винит себя в смерти другого. Это значит, что у тебя есть сердце и обострённое чувство долга. Этого многим людям не хватает.

Я не ответил. Что я мог сказать? Согласиться с ней? Где-то в глубине души я понимал, что Эйприл была права как никогда. Но я не мог простить себя за содеянное.

— Кроме того... — Эйприл улыбнулась. Её приятный голос — бальзам на мою израненную душу. — Имя Джейсон мне нравится больше, чем Феникс. Оно... Красивое.

Странно было снова слышать своё имя. Странно было откровенничать здесь с Эйприл. Странно было чувствовать её прикосновения. Но ещё более странно было мечтать о её поцелуе.

Не разрывая зрительного контакта с ней, я выпрямился. Взгляд перескакивал с её глаз, чистых, глубоких и решительных, на розовые губы. Самый красивый оттенок розового, который я когда-либо видел.

Её рот был чуть приоткрыт. Тонкая верхняя губа, с ярко выраженной дугой, и полная нижняя. Ещё год назад я не нашёл бы такое сочетание привлекательным. Год назад я бы даже на обратил внимания на эту девушку. Раньше я видел только фигуристых длинноволосых красавиц с яркой помадой на губах. В своё оправдание сейчас я мог признать лишь то, что раньше был слеп.

— Джейсон... — почти задыхаясь, прошептала Эйприл.

Не так, будто пробовала моё настоящее имя на вкус. Так, будто это было необходимо ей, как глоток свежего воздуха.

Я был измученным странником в горячей пустыне, она — глотком холодной воды. Я распадусь на части, если не сделаю этого.

Всё это время, в последние недели, формировалось и крепло моё влечение к ней. Я начал замечать, что моё сердце билось быстрее, когда она смотрела на меня своим осуждающим или понимающим взглядом, всё чаще ловил себя на том, что смотрел на Эйприл, когда она не видела, что ждал вечера, чтобы с ней наедине отправиться к Венди.

Моя рука потянулась к её тонкой шее и притянула её голову к моей. Я чувствовал её свежее сбивчивое дыхание, почти слышал стук её сердца. Заглядывая в её глубокие, свежие, ясные глаза, я опустил веки в ожидании того момента, когда наконец попробую её губы на вкус.

Но вдруг она отстранилась. Просто отвернулась от меня и, смущённая тем, что могло только что произойти, отодвинулась на кровати.

Последние две недели я только б этом и думал. Это накатывало постепенно и необратимо, как знание, которого не минуешь, пока не накрыло меня с головой. Я был уверен, что она чувствовала то же самое. Все девушки, которых я знал до апокалипсиса, были готовы на всё, чего я только мог пожелать.

Поведение Эйприл завело меня в тупик. Я думал, что понимаю девушек. С самого начала она вела себя по-другому, но я никогда всерьёз не задумывался, что она — да вообще кто-то — может мне отказать. Реальность дала мне лихую пощёчину.

— Эйприл, что-то... не так? — я был задет. Задет и растерян.

Непонимание сочилось сквозь мой взгляд, и я не мог этого скрыть. Первая девушка, на которую я обратил внимание за весь год, первый человек, которому я осмелился рассказать правду о себе по собственной воле... Она просто отвернулась от меня. Неужели она ничего не почувствовала, когда я прикоснулся к ней? Девушки таяли, ощущая мои прикосновения, млели от одного только звука моего голоса.

Эйприл сглотнула и смущённо подняла на меня взгляд своих карих глаз.

— Знаешь, я часто думала, что сделало тебя таким, — она вдохнула воздух через рот и замерла, глядя на меня. Чуть поколебавшись, девушка продолжила. — Таким холодным, скрывающим чувства и эмоции, вечно прячущимся в своей скорлупе. Я думала, потерял ты семью, любимую девушку, или всё это сразу... Теперь я знаю, — она поджала губы и снова отвела взгляд.

— У меня никогда не было любимой девушки, — признался я и со вздохом уставился на свои руки, не зная, куда их деть.

— У тебя не было девушки? — с нескрываемым сомнением в голосе переспросила она. — Не верю.

— Девушки-то были, — поправил я. — Но любимой не было.

Эйприл сомкнула пальцы в замок, громко вздохнула и на выдохе произнесла одно лишь короткое:

— Ясно.

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Эйприл молчала, и я молчал.

А что было говорить? Я оказался в ситуации, в которой никогда прежде не был. Я даже морально не готовился к такому повороту событий, потому что более чем на сто процентов был уверен в том, что никогда не получу отказа. Оказавшись в ситуации, которую не мог контролировать, я понял одну важную вещь.

Я слишком много о себе думал. А высокомерие имеет губительное свойство мешать.

— Прости, — я первым обрёл дар речи. Самым верным решением в этой ситуации казалось извиниться. — Я не хотел на тебя давить.

— Ты... Не давил, — Эйприл покачала головой и посмотрела на меня. Одна из немногих молодых девушек, кто смотрел прямом взглядом в глаза. Она больше не смущалась и выглядела вполне себе уверенно, но казалась грустной. Учитывая, что произошло до моей попытки поцеловать её, уныние было предсказуемо с самого начала. — Просто я не... — она колебалась. — Можем мы просто забыть об этом? — попросила девушка напрямую. — Никаких косых взглядов или неловкого молчания... Я просто хочу, чтобы всё было так, как было раньше. Желательно, чтобы ты почаще был собой конечно... — усмехнулась она.

Нам оставалось только шутить. Я выдавил из себя фальшивую улыбку.

— Хорошо, — кивнул я и улыбнулся, хотя мне было отнюдь не весело. — Уже забыли.

— Ну так... Что нам теперь делать? — Эйприл вернулась к главному вопросу, который нельзя было откладывать.

Я был абсолютно пуст. Я понятия не имел, как нам быть. Я не хотел разочаровывать Эйприл, но в данной ситуации был абсолютно бессилен.

— Хотел бы я ответить, но... — тихо произнёс я. — Нам остаётся только ждать.

— Чего? Чего ждать? — Эйприл нахмурилась.

Выглядела она так, словно собиралась выдать мне очередную тираду о бессердечности.

— Ждать, когда учёные из Рокфеллер-центра найдут заражённых. Или момента, когда за нами явятся, чтобы обвинить в измене и казнить, — выдал я абсолютную правду.

— Что?.. — голос Эйприл надломился.

Девушка вскочила на ноги. Мне показалось, она готова была осесть на пол и расплакаться там.

— Мы предатели, Эйприл, — сказал я самую очевидную вещь на свете. — Укрыв заражённую, мы стали изменниками. А предателей здесь положено казнить.

— Но мы не могли поступить по-другому, Джейсон, мы... — Эйприл прикрыла рот ладонью и в ужасе попятилась.

— Положено не значит правильно. Закон не значит человечность, — я встал и подошёл к ней. Никогда не думал, что однажды мне случится цитировать подростковый фэнтезийный сериал, но всё бывает в первый раз. — Закон суров, но это закон.

— Я слышала это выражение на уроках латыни и в какой-то книге, — тревожно закивала она и, потирая свои плечи так, будто пыталась согреться, принялась расхаживать по палате. — Вот уж не думала, что однажды мне так не повезёт всерьёз проникнуться его значением.

Эйприл тяжело дышала. Она нервничала и явно чувствовала вину за всё, что произошло. Это грызло её изнутри, и девушка не способна была скрыть свои душевные терзания. Она вся дрожала, но я не осмелился подойти к ней и обнять. Теперь, когда Эйприл знала, что я чувствовал к ней, она могла испугаться и оттолкнуть меня, расценив это не так, как мне хотелось бы. Говорят, когда человек узнаёт о симпатии второго, некогда привычные жесты начинают казаться ему слишком интимными.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — её голос звучал истерично. Она зарылась руками в свои тёмные волнистые волосы, будто собиралась вырвать их. — Что я наделала!

— Эйприл, возьми себя в руки, — я смотрел ей прямо в глаза, предостерегающее выставив руки вперёд. Этот жест был призван успокоить девушку, но у меня плохо получалось. — Ты ни в чём не виновата.

— Венди умрёт из-за меня! Я слишком плохо её спрятала! Я худшая сестра в мире! — её глаза наполнились слезами. За это время Эйприл здорово привязалась к девочке. Она воспринимала её как родную сестру и относилась соответсвенно. — Теперь меня казнят. Может, я и заслужила... Но... Тебя... Тоже... Убьют... — она давилась слезами. — Два дорогих мне человека умрут!

Неожиданно её ноги стали ватными, и девушка упала бы на колени, если бы я не успел её подхватить. Ладонью правой руки я бережно погладил девушку по голове, крепко прижав к себе. Я позабыл о смущении и боли, которую Эйприл мне сегодня причинила. Это всё было неважно. Что бы ни случилось, я должен был сохранить ей жизнь. Если Эйприл схватят и обвинят в измене, я найду способ освободить её от наказания.

Она жертвовала всем ради всех. Пора кому-то пожертвовать чем-то ради неё. У неё было чистое сердце и самые лучшие намерения. В ней не было ни капли жестокости или человеческой ненависти. Такие люди на вес золота. Если никто за них не вступится, собственная доброта и самоотверженность их погубит. Я собираюсь стать этим самым заступником.

— Послушай, Эйприл, — зашептал я. — Ты самая удивительная и добрая девушка, которую я когда-либо знал. В одном твоём мизинце теплоты больше, чем в сердцах всех людей, которых я оставил позади и чьих жизней коснулся. Ты видишь лучшее в людях и желаешь всем только добра. Я вижу, как ты пытаешься понять меня, пусть это и непросто. Я не стою этого. Забудь обо мне. Без меня этот мир не стал бы хуже. Но без твоей доброты и заботы о других он потускнеет, — сегодня я и без того выдал слишком много личного, но если мои слова могут сделать ей приятно или хотя бы на минуту отвлечь от грузных мыслей, я готов продолжать. — Я не позволю им убить тебя, Эйприл. Ты слышишь меня? — я взял её мокрое от слёз лицо в ладони. Она жалобно на меня смотрела. — Ты не умрёшь, поняла? Любой ценой я...

— Я виновата в этом, Джейсон, — перебила девушка. — Ты не должен отвечать за мои ошибки. В любом случае, я не жалею о том, что сделала. Я не смогла бы жить со знанием того, что по своей воле сдала невинного ребёнка на верную смерть, — она в последний раз хлюпнула носом. — Я не жалею о Венди. Жалею лишь о том, что втянула в это тебя.

Я видел, как она боролась. Эйприл пыталась успокоиться, перестать плакать и быть сильной. Но она вовсе не обязана была быть сильной. Когда я увидел, на что она пошла ради чужого ребёнка, то подумал о том, что мы не проиграли. Мы ещё можем победить. Человечество справится с Капсулой, если не утратит свою человечность. Мы проиграем лишь тогда, когда последний из нас решит, что человеческая жизнь ничего не стоит.

И я точно знал, что если Эйприл останется в живых, она никогда этого не допустит.

Вот что привлекало меня в ней. Она была чиста, совестна и добра. Она ценила каждую сохранившуюся на планете жизнь и готова была отвечать за тех, кто ещё остался. Даже если это был заражённый — она просто хотела сделать последние часы, дни, месяцы его жизни максимально хорошими. Этого она хотела для Венди. Дать ей немного любви перед тем, как девочке придётся отойти на тот свет.

Храбрость это была или глупость — не имело значения. Я знал лишь одно: этого человечеству не хватало во все времена.

Согласившись оставить Венди в живых, я согласился идти до конца. Я знал, на что шёл. Пути назад нет. Отступать слишком поздно. Я не брошу Эйприл несмотря на то, что единственное, что нас связывало — наш секрет — мы сегодня потеряли.

Девушка смотрела в мои глаза, словно выискивая в них решение проблемы. Моя левая рука обнимала её, правая — лежала на затылке.

Я прижался своим лбом к её. Моё сердцебиение участилось, — как предсказуемо! — а её дыхание начало восстанавливаться.

— Но я не жалею об этом, — заверил я, и мои губы растянулись в улыбке. На этот раз она была искренней. Я хотел увидеть такую же на лице Эйприл. — Я с тобой до самого конца.

Она была тронута до глубины души. Её лицо озарила улыбка, и жить стало легче. Чуть-чуть.