Глава 20. Элеанор

Всего лишь тень. Вот кто она. Тень.Бесформенная, растворяющаяся в чужих шагах, в чужом голосе, в чужом дыхании.На Элеанор медленно, как поднимающийся прибой, накатила волна боли и обиды. Затем — злость. Колкая, хлесткая, будто плеть по обнажённой коже.Если бы её руки не проходили сквозь воздух, она, быть может, влепила бы Кассандре пощёчину. Оставила бы на ее неровной коже пару-тройку новых красных полос. Изуродовала бы вторую щеку. Сделала бы хоть что-то. Чтобы та поняла каково ей. В данном случае она лишь могла растворится — как туман на рассвете  — словно ее и вовсе нет и никогда не было. Ни голоса. Ни смеха. Ни жизни.И да чего же это абсурдно, что видит ее только Кассандра! Только она — и никто больше.Когда-то Элеанор была на виду. Всеобщая любимица, восходящая звезда, юная пианистка. Уставая до изнеможения, она упрямо шла, шаг за шагом, сквозь сон, боль, одиночество — напролом, туда, где, как ей казалось, ждала мечта.Что же... сейчас? Что осталось от той маленькой девочки, мечтавшей загореться однажды, точно звезда на темном ночном небе?Что осталось от ребенка, так отчаянно верившего в чудо?Осталась ли хоть пыль от её труда?Осталась ли хоть тень от её жизни?Нет.Всего лишь голос. Кассандра позволила всему этому медленно утонуть, словно брошенным в глубины океана вещам, которым не нашлось места на плоту. Нет! Это Кассандра самостоятельно затаптывала все, что когда-то значило для неё хоть что-то. Ее жизнь. Ее радость. Ее будущее. Элеанор до дрожи, до боли в горле хотелось доказать — себе, миру, ему — что она есть. Что она — это она. Что после всех этих лет, прожитых в тени боли она не сломалась! А в итоге ее назвали лишь тенью. Почему именно она? — снова и снова спрашивала себя Элеанор. Почему именно Кассандра стала лицом, телом, внешней оболочкой? Почему та, у которой даже нет чувств?! Бесчувственный механизм, холодный и точный, словно запрограммированный на выживание... Но не на жизнь.Так почему — она?То ли дело Элеанор! Она ведь еще умела улыбаться. Мечтать. Верить в хорошее. Делать попытки — пусть отчаянные, пусть на грани — но попытки что-то исправить. В ней всё ещё жило то, что когда-то делало их человеком.Она ведь всё ещё осталась собой.Просто... глубоко внутри. Наверное...Увы, как бы отчаянно Элеанор ни убеждала себя в обратном, она понимала: она всё-таки сломалась. Раскололась на две неравные части.Именно поэтому появилась Кассандра.Не извне. Не случайно.Она сама допустила это.Да. Она сама позволила Кассандре задушить всё живое в ней. Вырвать с корнями. Избавиться... словно от бесполезного хлама. Она сломалась. Ломалась тогда и ломается сейчас. Ломается по сей день. Тонкими трещинами по внутренним стенкам, невидимыми снаружи, но такими острыми изнутри. С каждым днем силы уходили, утекая, как вода сквозь пальцы, а страх затягивал крепче, будто петля, что медленно, но верно стягивается. Она боялась.. Больше всего Элеанор боялась снова оказаться там — в приюте, где с её души без пощады срывали пластыри, один за другим, оставляя только обнажённую боль.В больнице, где граница между реальностью и безумием размывалась.В отеле, где тишина становилась плотной, как смог, и одиночество ложилось в лёгкие тяжёлым дымом, от которого невозможно было вдохнуть.Больше всего Элеанор боялась встречи с Ним...Тем временем Кассандра, до этого притихшая, вдруг откидывается на спинку дивана. Из ее рта доносится смешок — сначала тихий, почти нервный, который быстро перерастает в нечто большее. Смех вырывается, будто прорвалась плотина, и Кассандра уже не может остановиться. Он хлещет волнами, прерывая дыхание, царапая горло. Всё внутри горит. Кассандра запрокидывает голову и захлёбывается в приступе смеха — звонкого, безумного, страшного в своей искренности.Она тоже сломалась.Они сломались.