Глава 18. Кассандра

Раннее утро стелилось над Вудберри мягкой дымкой. Солнце уже показалось из-за крыш домов, но город всё ещё будто дремал, не торопясь включаться в суету дня. Люди шагали медленно, сонно — кто на работу, кто в сторону университета, с кофе в руках и тёплыми шарфами на плечах. До тренировки оставалось еще полчаса, но Элеанор это никак не останавливало. Это было ее привычкой, неким ритуалом — тихое утро, пустой каток и лёгкий морозец, что покусывал щёки. Она всегда просила маму подбросить ее, когда та уезжала на свою работу. Всегда слёзно умоляла охранника впустить ее на каток. Тот вздыхал, качал головой, но в итоге открывал дверь — разве можно было устоять перед её упрямством?И конечно же, всегда приходила сюда собранной, полной сил. Как и сейчас, Элеанор в кофте, через которую все равно проходил холод, и с собранными в небрежный пучок волосами, чтобы не мешали, ступала на лед. Первое касание — осторожное, почти неуверенное. Второе — чуть смелее. А потом движения становятся всё свободнее, всё мягче. Лёд под лезвиями словно оживает, поддаётся, ведёт. Она набирает скорость, будто в полусне — неслышно, без усилий. Скользит, как тень, как ветер, как птица, парящая в тишине.Без музыки, без зрителей, без программы. Просто скользит. Закрыв глаза. Элеанор это было и ни к чему.Ей не нужна была программа, чтобы двигаться — она знала лёд лучше любых правил. Не требовалась музыка — движения рождались сами, как дыхание, без дирижёра. И уж тем более не нужны были судьи с их оценками и ожиданиями.Здесь, в этом безлюдном, укрытом от мира уголке — по крайней мере, по утрам — Элеанор наконец становилась собой.Без чужих взглядов, без ожиданий. Здесь не требовалось надевать маску, с которой она не расставалась днём — ту самую, натянутую, привычную, как вторая кожа. Здесь не нужно было быть идеальной, стараться, угождать, делать «как надо».Лёд принимал её любой — с ошибками, с ранами, с болью, которую она так тщательно прятала от остальных. В этом холодном, тихом пространстве не было притворства. Только свобода. Только она. С дрожащими пальцами, с настоящими мыслями, с сердцем, которое ещё умеет чувствовать.Именно за это она и любила лёд.Не за медали, не за громкие аплодисменты, не за сияние побед. А за тишину, за честность, за то, как он принимал её — такой, какая она есть. Настоящей. Без роли, без маски, без страха быть недостаточной.Лёд знал ту Элеанор, которую она прятала глубоко внутри — уставшую, живую, тихую. И каждый раз, ступая на него, она будто возвращалась к себе.И ради этого стоило просыпаться в темноте, когда город ещё спит. Стоило терпеть холод, усталость и одиночество. Ради этих минут — светлых, искренних, словно выдох души.И пусть только кто-нибудь попробует отнять у неё лёд, думала Элеанор.Она держалась за него всем сердцем, всей душой — и не собиралась отпускать. Пусть буллинг не утихает, пусть за спиной шепчутся и смотрят искоса — она всё равно будет выходить на каток. Будет кататься наперекор. Наперекор боли, усталости, страху.Ничто и никто не заставит её отступить.Если останутся силы — она будет бороться. Если силы исчезнут — будет стоять на льду просто потому, что не может иначе. Даже если весь мир обернётся против неё, даже если останется совсем одна.Лёд был её домом. Её свободой. Её частью.И она никогда не оставит его.

***

Несколько минут длятся томительно долго, будто я нахожусь здесь уже несколько часов. И с каждым часом становится лишь невыносимее. Бекки всё это время двигалась по льду, почти беззвучно. Она выполняла знакомые движения, что-то из прошлых тренировок, но большей частью просто скользила — неторопливо, без прежнего воодушевления. Казалось, её лезвия рисуют на льду тонкие, ускользающие линии, и даже воздух вокруг будто застыл. Испытав вину в который раз, я крепче сжимаю ладонью бортик, будто это удержит меня на поверхности. Внутри разливается неприятное послевкусие, будто что-то горькое растеклось по душе.Чтобы не провалиться снова в свои мысли, я сосредотачиваюсь на Бекки. Девочка находятся недалеко от бортика, где я стою, и поначалу просто скользит. Затем вдруг уверенно отталкивается и набирает скорость делая несколько плавных шагов по льду. Бекки сосредоточена: её брови чуть сведены, но губы дрожат от волнения — видно, как сильно она старается.Она делает мягкий дугообразный заход, скользя по внутреннему ребру левой ноги. Руки плавно расходятся в стороны, как у птицы, набирающей высоту. И вот — свободная нога отрывается от льда, медленно тянется назад и вверх.Я замираю — она явно собирается выполнить спираль. Её корпус плавно наклоняется вперёд, вытягиваясь в стремительную линию. Спина напряжена, но ровная, руки расправлены, будто держат тонкую невидимую нить равновесия. Получается почти красиво, но немного шатко. Конёк под ней начинает подрагивать, свободная нога дёргается в сторону. Она делает шаг, чтобы удержаться, но равновесие уже ускользает, как вода сквозь пальцы. Бекки наклоняется слишком низко — и её руки хватают пустой воздух. Не раздумывая ни секунды, я срываюсь с места — и ступаю на лёд. Под подошвами скользко, но мне всё равно.Справа доносится резкий голос охранника, — он сообщает о том, что без коньков на лед запрещено, — но слова разлетаются мимо.Я почти лечу вперёд, скольжу, не чувствуя опоры, словно сама становлюсь частью этого холодного пространства. Руки тянутся вперёд прежде, чем разум успевает что-то осознать.Бекки вот-вот упадёт — и в тот самый момент я успеваю. Обхватив её за талию, мягко, но крепко, не дав ей коснуться льда, прижимаю к себе.  Девочка вздрагивает — то ли вскрикивает, то ли просто замирает в испуге. Её дыхание сбивается, плечи дрожат. А мы — будто застыли вместе, в неустойчивом равновесии, среди блеска и тишины ледяной арены.Наше объятие длилось всего несколько секунд, но в нем словно уместилась целая вечность. Когда мы разомкнулись, Бекки всё ещё держала меня за шею, не спеша отпускать, и с трепетом заглянула мне в глаза, — я же оставалась недвижима, словно дыхание застряло где-то в груди, осмысляя то, что только что произошло.Мои мысли погружались всё глубже, и с каждым мгновением я всё яснее понимала: неизбежное все же настигло меня. Тихо, как туман, стелющийся по утренней улице. Я бежала, спотыкалась, оступалась — но все напрасно. Меня поймали. И поймали врасплох.

Остаток дня мы провели вместе, не спеша, будто стараясь сохранить каждое мгновение. Мы гуляли в Центральном парке, где легкий ветер трепал пряди волос. Кормили уток в пруду у Гэпстоу-Бридж, наблюдая, как вода колышется от их движения, как лениво солнце отражается в ряби. Позже фотографировались у ярмарки в Брайант-парке, где пахло горячими вафлями и хвоей, а в воздухе звенел смех. Зашли в Нью-Йоркскую публичную библиотеку — и Бекки, затаив дыхание, смотрела на каменных львов, охраняющих вход, как на волшебных существ из старой сказки.В небольшой кофейне я взяла Бекки горячий шоколад в бумажном стакане, и, завернув за угол, мы оказались перед витринами Рокфеллер-центра — всё ещё сверкающими огнями, будто праздники не спешили уходить.Вечером мы вышли к Таймс-сквер — всего на минутку, чтобы показать Бекки, как сверкает город в огнях, как он дышит, живёт, смеётся. И в ту минуту казалось, что весь мир — именно здесь, и он улыбается нам.

Уже в автомобиле, после всех насыщенных событий дня, когда город за окнами медленно плыл мимо в огнях, Ребекка уснула, едва заметно прислонившись к моему плечу. Слушая ее размеренное дыхание, я все никак не могла избавиться от сжирающих мыслей. Всё это зашло слишком далеко. Как вода, перелившаяся через край, как тень, вышедшая за пределы очерченного. Границы стерлись, исчезли, будто их никогда и не было.Я не должна была этого допускать. Не должна была позволять этой девочке тянуться ко мне с такой наивной верой. И — что страшнее — себе самой привязываться в ответ.Всё зашло слишком далеко, и теперь казалось, что любое слово, любое движение может стать последней каплей. Всё висело на тонкой нити, готовой оборваться и утащить нас в бездонную пропасть. И я чувствовала, как земля под ногами уже начала предательски дрожать.