𝟐𝟕 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.

🎵Mc K.K, DJ TG Beats, Dj Aurélio & MC Lipivox — Agudo Mágico 3.

***

Время для Сары словно застыло в янтаре. Сколько она уже томится в этой позолоченной клетке у Тома? Кажется, целую вечность.

Роскошь здесь бьет по глазам, словно назойливый солнечный свет, чужие люди рассыпаются в фальшивых комплиментах, словно бисер, а деньги текут рекой, мутной и грязной. И пусть все это льстит самолюбию, но мысль о том, что она здесь не по своей воле, словно заноза, отравляет каждый миг.

Бежать! Эта мысль пульсирует в голове, как навязчивая мелодия, почти каждую ночь. И дело даже не в чувствах к Тому – они, чего греха таить, есть. Просто она слишком хорошо знает, какой зверь скрывается за его привлекательным фасадом. А жить с таким… увольте, это выше ее сил.

Но как? Побег из этого особняка сродни спецоперации из шпионского боевика. Охрана, камеры, повсюду эти вышколенные слуги, готовые доложить Тому о каждом ее шаге, словно преданные псы. Она даже не может толком позвонить подруге, не чувствуя на себе его пристальный взгляд, словно лазерный прицел.

И все же, отступать некуда. Сара перебирает в голове возможные варианты, словно четки, в поисках спасения. Притвориться больной? Слишком банально, и Том вызовет лучших светил медицины. Устроить скандал и сбежать в суматохе? Рискованно, он может перекрыть все выходы, превратив особняк в неприступную крепость.

Остается одно – играть по его правилам, притворяться, что все хорошо, словно она довольна жизнью. Завоевать его доверие, усыпить бдительность, а потом, в один прекрасный момент, исчезнуть, будто бы ее и не было. Это будет долгая и мучительная игра, но свобода стоит того.

Сара начинает тщательно изучать распорядок дня Тома, привычки охраны, смены персонала, словно опытный стратег. Она прислушивается к их разговорам, запоминает детали. Каждая мелочь, точно осколок зеркала, может пригодиться в будущем.

Простонав, перевернулась на спину, уставившись в потолок невидящим взглядом. Вдох. Выдох. Сон не приходил. Голова словно раскалывалась, раскрываясь, как безумный цветок. В висках пульсировала острая боль, будто бы кто-то пытался ножом выскоблить остатки разума.

Взбесившись, Сара отшвырнула одеяло в сторону и схватилась за голову.

— Да перестань же ты!

От досады на саму себя, она несколько раз стукнула кулаком по голове, подобно пытаясь вправить вывихнутые мысли на место. Но боль лишь усиливалась.

— Господи… Да чтоб тебя.

Ярость клокотала в ней, ярость от собственного бессилия. Здесь, не как дома, где можно просто встать и найти нужную таблетку. Здесь нужно идти к главной горничной, а тревожить людей так не хотелось.

Стиснув зубы, Сара медленно встала с кровати. Босые ноги коснулись прохладного паркета. В голове по-прежнему шумело, но хоть немного полегчало. Она накинула шелковый халат и вышла из спальни. Коридор казался бесконечным и зловеще тихим, как пасть огромного зверя.

Она знала, что главная горничная, фрау Мария, наверняка уже спит. Будить ее из-за головной боли – верх неприличия. Но выхода не было. Сара тихонько постучала в ее дверь. После нескольких долгих минут ожидания, послышался сонный голос:

— Да…?

Фрау Мария открыла дверь, кутаясь в цветастый халат. На ее лице читалось непонимание и явное удивление.

— Мисс Леруа? Что-то случилось?

— Простите, что разбудила вас, – прошептала Сара, – у меня ужасно болит голова, не могли бы вы дать мне что-нибудь?

Фрау Мария, хоть и сонно, но все же кивнула и скрылась в своей комнате. Через минуту она вернулась с таблеткой.

— Вот, выпейте. Это хорошие таблетки. Они помогают, – сказала она, стараясь говорить как можно тише.

Сара поблагодарила фрау Марию. Вернувшись в спальню, налила себе стакан воды и выпила таблетку. Сладко-кислая. Странная на вкус. Решив не заострять внимание на это, она снова легла в кровать. Головная боль постепенно отступала, появилась слабость в теле, словно ее уносило течением реки, но сон все не приходил. В голове по-прежнему крутились мысли о побеге. Ей нужно было придумать что-то гениальное, что-то, что Том не смог бы предугадать. Что-то, что даст ей шанс на свободу.

Десять минут хрупкого мира. Сон уже начал окутывать Сару теплой, вязкой дымкой, как вдруг скрип двери – резкий, предательский – вонзился в тишину, как нож. Она вздрогнула всем телом, глаза распахнулись, и воздух застрял в горле колючим комом. Сердце бешено заколотилось о ребра.

Том.

Черт! Черт! Конечно, Мария доложила. Сара прокляла себя за минутную слабость, за то, что позволила увидеть себя слабой.

— Том… — ее голос сорвался, хриплый от недавнего сна и нахлынувшего адреналина. Она резко приподнялась, пальцы инстинктивно впились в тонкую бретельку майки, поправляя ее под его пристальным взглядом. Кожа под его взором словно загорелась. — Что ты тут делаешь? — Выдохнула она, не отрывая глаз.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Он стоял в дверном проеме, окутанный тенью коридора, но даже в полумраке она видела – он из кабинета. Брюки, рубашка, верхние пуговицы расстегнуты, открывая линию ключиц. Волосы чуть растрепаны, на лице – не усталость, а какое-то странное, сфокусированное напряжение. Не для позднего визита. Для чего-то другого.

— Голова? — Его шаги были бесшумными по ковру. Он приближался, и воздух вокруг словно сгущался, наполняясь его запахом – дорогой парфюм, бумага, что-то неуловимо мужское и опасное.

Она резко отмахнулась, будто отгоняя назойливую муху, но движение выдавало нервозность.

— Ерунда. Таблетку дали, — язык вдруг стал непослушным, заплетаясь не только от волнения, но и от этой внезапной, сковывающей близости. Она нахмурилась, злясь на свою слабость.

Он был рядом за мгновение. Прежде чем она успела отпрянуть, его ладонь – прохладная тыльная сторона – легла ей на лоб. Прикосновение было неожиданным, интимным. Сара замерла, каждый мускул напрягся. Она чувствовала легкую шероховатость его кожи, едва уловимое биение пульса у него на запястье.

— Жар, — констатировал он, голос низкий, почти без интонации. Его пальцы слегка сдвинулись, коснувшись виска.

Она резко дернула головой, отстраняясь, чувствуя, как по спине пробежали мурашки – не от жара, а от этого вторжения.

— Простите, мистер Каулитц, — выпалила она, подчеркивая формальность, пытаясь создать дистанцию, — но я не больна. Просто… душно. — Ее собственный голос прозвучал слишком громко, слишком срывающимся.

Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке – будто ее вспышка, ее попытка защититься его забавляла. Но взгляд, скользнувший вниз, по ее фигуре, в облегающей белой майке и коротких шортах, вдруг стал тяжелым, оценивающим. Брови резко сошлись на переносице, смыкая тень между ними. Весь его вид снова стал мрачным, собственническим.

— Ты выходила в этом? — Голос потерял даже намек на усмешку, став ледяным.

Сара проследила за его взглядом, почувствовав внезапный прилив стыда и гнева. Она вскочила с кровати, оказавшись с ним лицом к лицу. Голова заныла протестом, но она впилась ногтями в ладони, игнорируя боль. Пространство между ними сократилось до опасного минимума. Она чувствовала исходящее от него тепло.

— И что? — бросила она вызов, поднимая подбородок. Ее дыхание участилось, грудь вздымалась под тонкой тканью майки.

Он не отступил ни на миллиметр. Наоборот, его взгляд стал еще интенсивнее, почти физически ощутимым. Голос опустился до опасного шепота, густой и вибрирующий, как басовые струны:

— Тебя могли видеть. Ты живешь в моем доме, Сара. Здесь есть правила. — Он сделал крошечную паузу, давая словам осесть, проникнуть под кожу. — И одно из них – не выставлять напоказ то, что принадлежит мне, перед посторонними глазами.

Его слова – «принадлежит мне» – обожгли. Не только гневом, но и странным, предательским трепетом где-то глубоко внутри. Этот тон, этот контроль сводил с ума и… завораживал.

— Они люди, Том, а не мебель! — выдохнула она, чувствуя, как жар разливается по щекам. — И я не выставляюсь! Я просто… существую!

Он не ответил. Он просто смотрел. Его глаза, казалось, сканировали каждую черту ее лица, каждый нерв, дрожащий под кожей. Она чувствовала себя обнаженной, прочитанной. Напряжение в комнате достигло предела, стало почти осязаемым, как натянутая струна, готовая лопнуть.

— Не испытывай мое терпение, — прозвучало тихо, но с такой неумолимой силой, что у нее похолодело внутри. Она знала этого Тома. Тома-машину. Тома, для которого не было преград.

Сара резко отвернулась, кусая губу до боли, чтобы не выдать бурю эмоций – гнева, унижения и той самой предательской искры, что теплилась в ответ на его властность.

— Хорошо, — прошипела она сквозь зубы, спина к нему. — Поняла. Больше не повторится. Теперь – уйди. Я сплю.

Она рухнула на кровать, натянула одеяло до подбородка, отвернулась к стене и зажмурилась, всем видом изображая неприступную крепость. Сердце бешено стучало в ушах.

Матрас предательски прогнулся под его весом. Тепло его тела донеслось до нее даже через одеяло.

— Том, — ее голос был сдавленным, полным яда и отчаяния. — Это моя кровать. Моя комната. Проваливай.

Тишина. Потом – ленивое шуршание ткани, когда он устроился поудобнее, закинув руки за голову. Она чувствовала его присутствие всем существом – каждый звук его дыхания, каждое микро-движение отдавалось в ней эхом.

— Уйди! — Она толкнула его локтем в бок, но это было как толкнуть скалу. — Дай мне пространство! Хоть немного!

— У тебя его и так больше, чем достаточно, — ответил он с ледяным спокойствием, от которого кровь бросилась в лицо.

— Том! — Она перевернулась к нему, отбросив одеяло. Голос сорвался, дрожа от истерического накала. — Я девушка! Ты понимаешь?! Я не могу… я не хочу… — Она не договорила, сжимая кулаки.

Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по ее взъерошенным волосам, по лицу, искаженному гневом и смущением, вниз, к обнаженным плечам, и снова вернулся к глазам. Бровь насмешливо поползла вверх. Губы тронула та едва уловимая ухмылка Чеширского кота.

— И? — Один слог, заряженный бесконечным количеством смыслов.

— Я стесняюсь! — выкрикнула она, чувствуя, как горит все лицо. — Понятно?! Мне некомфортно!

Его ухмылка стала шире, обнажив белые зубы. В глазах вспыхнул азарт, смешанный с каким-то темным удовлетворением.

— Ты стесняешься меня? — Он произнес это медленно, смакуя слова. — Интересно. Очень… показательно.

— Козел! — выдохнула она, снова плюхнувшись на подушку и отворачиваясь. Спорить было бесполезно. Она сжалась в комок, стараясь не касаться его, но малейшее движение матраса напоминало о его присутствии.

Минуты тянулись, густые и тягучие, как мед. Напряжение висело в воздухе, сжимая горло. Она слышала его ровное дыхание, казалось, чувствовала ритм его сердца – гулкий, мощный, неспешный. Любой звук – шелест простыни, скрип пружины – отдавался в ее перевозбужденных нервах. Она закрыла глаза, пытаясь загнать себя обратно в сон, но мысли метались – обрывки гнева, страх, планы побега, и все это на фоне осознания его тела в сантиметрах от нее.

И вдруг – прикосновение.

Легкое, почти невесомое. Кончики его пальцев коснулись ее волос у виска. Провели по непослушной прядке, зацепившейся за щеку. Сара вздрогнула всем телом, как от удара током. Она замерла, перестав дышать.

«Что? Что ему нужно?»

Его действия были безумны. То ледяной контроль, то эта… непрошеная нежность. Как будто он экспериментировал, наблюдая за ее реакцией, как кошка трогает лапкой еще живую мышку.

Ярость и обида подступили к горлу, требуя выхода, но она сглотнула их.

«Не показывай слабость.»

Она притворилась спящей, максимально расслабив мышцы, хотя внутри все дрожало. Может, уйдет.

Но он не ушел. Его пальцы снова коснулись волос, медленно, задумчиво скользя по прядям, заплетая невидимые узоры у ее виска. Каждое прикосновение отпечатывалось на ее коже жгучими точками. Она чувствовала его всем телом – каждую клеточкой, каждым нервом. Он был здесь, безмолвный, непроницаемый, неотъемлемая часть этой ночи, этой комнаты, ее тревоги.

И перед самым провалом в бездну сна, когда сознание уже начало расплываться, она ощутила новое прикосновение. Горячая ладонь легла плашмя на ее обнаженную спину, чуть ниже лопаток, там, где тонкая майка заканчивалась. Тепло разлилось по коже волной, парализуя. Кончики его пальцев начали медленно, гипнотически выводить что-то – не буквы, не фигуры, а просто… круги. Бесконечные, успокаивающие круги.

Это было невыносимо интимно, нарушало все границы, но тело, измученное болью и напряжением, предательски откликнулось на это тепло, на этот ритм. Мысли спутались, сопротивление растворилось в накатывающей волне тепла и тяжести. Последнее, что она осознала, прежде чем сон безжалостно накрыл ее с головой – это чувство полной, почти животной зависимости от его присутствия и абсолютной, пронзительной беззащитности.

***

Головная боль разбудила её снова. Нечленораздельно промычав, Сара перевернулась на спину, сонно протирая глаза. Едва села, как воспоминания о вчерашней ночи кольнули сознание. Она тут же напряглась и обернулась на другую сторону кровати.

Пусто.

Впрочем, чего еще можно было ожидать от Тома?

Поднявшись, Сара поплелась в ванную, мечтая смыть с себя всю грязь, что скопилась за ночь. Скинув одежду, шагнула под горячий душ. Мурашки пробежали по коже, заставляя ее слабо вздрогнуть, а затем сладко зевнуть.

Струи воды массировали плечи, унося с собой остатки дурного сна. Она намылила волосы, наслаждаясь ароматом тропических фруктов, и представила себя на берегу океана, где шум волн заглушает все тревоги. На миг ей даже почудилось, будто чувствует теплый бриз на лице и слышит крики чаек. Но иллюзия развеялась, стоило открыть глаза.

В зеркале отразилась бледная девушка с растрепанными волосами и синяками под глазами.

— Красавица, блин, — произнесла Сара, криво усмехнувшись.

Но делать нечего, нужно привести себя в порядок и встретить новый день с высоко поднятой головой. Или, по крайней мере, сделать вид.

Прежде чем выбраться из ванны, она осторожно выглянула из неё, оглядывая комнату. В памяти всплыло, как Том застал её здесь… практически без одежды!

Щёки залились краской. Просто ужасно неловко. До дрожи.

Она быстро выскочила из ванны и, словно на цыпочках, направилась к гардеробной, то и дело оглядываясь. Ей казалось, что за ней кто-то наблюдает, словно невидимый глаз следит за каждым ее движением. Паранойя? Возможно. Но в этом доме нельзя было исключать ничего.

Добравшись до шкафа, Сара выдохнула с облегчением. Быстро переоделась, стараясь не задерживаться в комнате ни секунды дольше, чем необходимо. 

Кожаные штаны, обтягивающие бёдра, оказались надеты молниеносно, а под чёрную кружевную блузу, сквозь которую робко проглядывала кожа, девушка накинула чёрную майку. Взгляд в зеркало – губы поджаты в немом вопросе, а затем – взгляд на тумбочку, уставленную косметикой. Том явно не скупился, заботясь о ее внешности.

Легкий взмах кисточкой – ресницы чуть тронуты тушью, щеки освежены румянцем, губы засияли глянцевым блеском. Снова зеркало. Улыбка. И отражение, словно оттаявший лед, ответило тем же. Хоть немного стала походить на живую.

Пара штрихов – часы из белого золота нежно обвили запястье, в ушах сверкнули серьги из того же металла, а на шее заиграла тонкая цепочка. Расчесала волосы, усмиряя непокорные пряди. Лёгкие кудри, словно шёлк, скользнули по плечам, коснувшись лопаток.

Ей нравилось.

В последний раз окинув себя критическим взглядом, Сара открыла дверь и вышла из спальни. В коридоре было тихо и сумрачно. Она прислушалась, но не услышала ни звука. Словно в этом огромном доме она была совершенно одна.

Решив не задерживаться, она направилась на кухню в надежде найти хоть что-то съедобное. Желудок предательски урчал, напоминая о том, что последний раз она ела вчера днем.

На кухне, вопреки её ожиданиям, было светло и уютно. Большое окно выходило в сад, где вовсю щебетали птицы. На столе стояла ваза с цветами, а в воздухе витал аромат свежесваренного кофе.

В доме уже вовсю хлопотали горничные, готовя завтрак. Одни порхали со швабрами и тряпками, другие колдовали над плитой. Вся эта утренняя суета закружила вихрем. Сару заметила самая пожилая из служанок, седовласая труженица, всегда приветливая и справедливая.

— Ой, мисс Леруа, доброе утро! Что ж вы так рано?

Девушка слабо улыбнулась в ответ и потерла локоть.

— Доброе утро. Голова разболелась, вот и спустилась.

Женщина обеспокоенно нахмурилась.

— Может, лекарство дать? Полегчает.

— Да нет, уже лучше, почти прошла, — Сара немного помолчала, оглянулась и тихонько кивнула в сторону зала. — Я там, пожалуй, подожду.

— Да, да, конечно, — женщина тепло улыбнулась и участливо кивнула в ответ.

Сара прошла в зал, чувствуя себя немного неловко под пристальными взглядами горничных. Она села на диван у окна, наблюдая за тем, как солнечные лучи пробиваются сквозь деревья в саду. Птицы щебетали, словно соревнуясь друг с другом в искусстве вокала, и этот умиротворяющий звук немного успокаивал.

Зима почти у порога. И пятый месяц её отрешенности от семьи, от свободы, тоже. Сара вздохнула и потянулась за телефоном. В контактах быстро нашла нужное имя.

«Мама».

Гудок.

Еще один.

И еще… Тишина в ответ. Сара сбросила вызов, закусив губу. Неожиданно, откуда ни возьмись, подступили слезы. Глаза защипало, но она тут же моргнула, прогоняя слабость. Не хватало еще жалеть себя.

Спрятав телефон в карман, Сара откинулась на спинку дивана, стараясь унять дрожь в руках. Она знала, что мама, скорее всего, избегает ее звонков. Слишком тяжело обеим давалось общение. Но Сара не могла не пытаться. Ей нужно было знать, что с ними все в порядке, что они живы и здоровы.

Дверь распахнулась без предупреждения, и в проеме возник Том. Он был не просто хорош – он был электризующим. Черная рубашка, закатанная по сильным предплечьям, обрисовывала каждый мускул торса, как вторая кожа, сливаясь с идеально сидящими черными брюками. Золотые часы на запястье ловили свет холодным блеском. Он излучал энергию, сытость и власть – как хищник, довольный утренней охотой. Этот вид ударил по Саре волной тепла.

— Доброе утро, — сорвалось у Сары, и она тут же поймала себя на том, что слишком быстро опустила глаза, выдав смущение. Ее пальцы нервно сжали край салфетки.

Том не ответил сразу. Он вошел с медленной, хищной грацией, его насмешливый взгляд скользнул по ней – от вьющихся утренних волос, вдоль линии обнаженной ключицы, едва прикрытой тонкой блузкой, до кончиков босых ног. Этот взгляд был физическим прикосновением. По спине Сары пробежали мурашки, а внизу живота предательски ёкнуло.

— Доброе, — наконец кивнул он, опускаясь в кресло напротив. Его поза была расслабленной, но глаза – две стальные ловушки – не отпускали ее. — Что так рано? — Его голос, низкий и бархатистый, вибрировал в тишине зала.

— Просто... — она махнула рукой, пытаясь игнорировать пульсирующую боль в висках. Не хотела выглядеть жалкой перед этим ублюдком. Но разве он не видел ее насквозь? — Не спалось.

— Как голова? — спросил он, его взгляд пристально изучал ее лицо, будто ища следы боли или слабости, которыми можно было бы воспользоваться.

— Нормально, — буркнула Сара, отводя взгляд в окно, чувствуя, как щеки начинают гореть под его неотступным наблюдением. Тишина между ними натянулась, густая и липкая, как паутина. Она ощущала каждый его вдох, каждое микро-движение. Он поглощал ее своим вниманием, и это было невыносимо и... возбуждающе.

Не выдержав напряжения, она резко повернулась к нему, выпалив:

— Ты ушел, как только я заснула?

Его челюсти резко сжались, брови сошлись в одну темную линию. Он взвешивал ее, оценивал дерзость. Сара, подстегиваемая адреналином и обидой, добавила, глядя ему прямо в глаза, пытаясь найти хоть каплю вины:

— Ты обещал быть честным со мной. Помнишь?

— Не учи меня, как ребенка, — его голос потерял бархатистость, стал резким, как удар хлыста. Раздражение искрилось в нем.

Ее собственный гнев вспыхнул в ответ на его тон:

— Я не виновата, что ты ведешь себя, как капризный ребенок! — Она всплеснула руками, и движение заставило блузку слегка распахнуться, обнажив еще больше кожи. Она тут же поправила ткань, заметив, как его взгляд на мгновение поднялся вверх.

Том устало запрокинул голову на спинку кресла, прикрыв глаза. Сара прикусила губу – она перегнула палку. Но отступать было поздно.

— Дурная, ей-богу, — проговорил он наконец, открыв глаза. Взгляд был ледяным. — У меня было просто прекрасное утро. Я наивно полагал, что так будет и дальше... пока не спустился сюда. — Он медленно наклонился вперед, оперев локти о стол, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Его голос стал тише, но гуще, насыщеннее. — Ты просто уничтожаешь мой позитивный настрой, а у меня, впрочем, важная встреча сегодня. — Он произнес это так, будто она лично саботировала его карьеру.

Его близость, его упрек, его совершенство на фоне ее уязвимости – все это взорвалось внутри Сары.

— Да ты мне всю жизнь испоганил! — вырвалось у нее, голос сорвался на крик, дрожа от нахлынувших слез гнева и отчаяния. — Так что считай, квиты!

Внезапно в зале возникла та самая женщина, которую Сара мельком встретила на кухне. Ее губы растерянно приоткрылись в беззвучном "ах", а затем лицо исказилось печалью:

— Ну что вы, милые, право слово. Всё же хорошо, — проговорила она, переведя взгляд с Тома на Сару, которая вскинула бровь, явно изумлённая таким обращением. Виноватая улыбка тронула её губы.— Мистер Каулитц, мисс Леруа. Завтрак готов.

Сара вскочила с дивана, стараясь скрыть волнение. Она чувствовала себя неловко из-за этой сцены.

— Спасибо, мы сейчас подойдем, — поспешно ответила она, бросив укоризненный взгляд на Тома.

Тот лишь фыркнул в ответ и поднялся со своего места.

— Да, да, идемте, — проворчал он, направляясь к двери. — А то еще наговорим друг другу гадостей на голодный желудок.

Сара последовала за ним в столовую, чувствуя себя разбитой и опустошенной. Она знала, что так будет всегда. Они будут постоянно ссориться, несмотря на его обещания. Они были слишком разными, слишком упрямыми. И тем не менее, она не могла от него отказаться. Его присутствие, даже такое ядовитое, было для нее наркотиком.

В столовой накрыли шикарный завтрак. На столе красовались фрукты, сыры, свежая выпечка. Но Саре ничего не лезло в горло. Она сидела напротив Тома, погружённая в свои мысли, и сосредоточенно изучала содержимое тарелки, стараясь не отвлекаться на окружающий мир. Она боялась поднять на него глаза, боялась увидеть там презрение или насмешку. Боялась увидеть правду.

Тишина в столовой давила. Слышно было только, как позвякивают приборы, да изредка Том отхлебывал кофе. Сара украдкой наблюдала за ним. Он выглядел как всегда: надменный, немного отстраненный, с тем же выражением превосходства на лице. И как он только понравился ей? Урод.

Задумавшись, она прикусила губу и, не поднимая глаз, тихо проговорила:

— Том… Слушай, у меня к тебе просьба.

Парень взглянул на неё с лёгкой улыбкой, пригубил кофе, словно подталкивая продолжить.

— Ну?

— Ты что-то говорил о работе… там, в клубе.

— Хочешь попробовать?

Она решительно кивнула:

— Да.

Воцарилось молчание. Том изучающе оглядел её, задумчиво поджал губы, а потом вздохнул.

— Сегодня Фрэнсис приедет, а сразу после неё ты отправишься к Вилсону. Ты уже написала ему о встрече.

Девушка сморщила носик, словно от кислого лимона. Возмущённо приоткрыв рот, она уже собиралась высказать Тому всё, что думает о его привычке рыться в её телефоне, но он опередил её, остановив жестом.

— Если ты открыла ротик не для благодарности, то лучше закрой. Ну разве если что, ты придумала кое-что поинтереснее для своих восхитительных губ, — подмигнул он, лукаво прищурившись.

Сара закатила глаза, но в глубине души почувствовала, как тепло разливается по телу. Этот наглец умел ее заводить одним только взглядом, одним намеком. Она глубоко вздохнула, стараясь успокоить взбушевавшиеся внутри нее чувства.

— Не дождешься, — пробурчала она, стараясь придать голосу небрежность, хотя щеки уже предательски горели. — Но спасибо за... это.

Том усмехнулся, довольный произведенным эффектом. Он знал, как ее зацепить. Это была их игра, опасная и захватывающая.

— Не стоит благодарности, дурная. Просто помни, кто здесь главный, — прошептал он, наклоняясь к ней и обжигая ее своим дыханием. — И не забудь надеть что-нибудь… вызывающее. Вилсон это оценит.

Сара вздрогнула, чувствуя, как мурашки пробежали по коже. Она знала, что он имел в виду. Том никогда не упускал возможности напомнить ей, что она принадлежит ему, что он контролирует ее жизнь. Но, как ни странно, ей это нравилось. В этой власти была своя сладость, своя извращенная привлекательность.

Откинувшись на спинку стула, она посмотрела на него снизу вверх и лукаво улыбнулась.

— Не волнуйся, Том. Я сделаю все, чтобы Вилсон остался доволен. Надеюсь, ты не будешь ревновать? — добавила она шепотом, подмигнув ему.

— Я никогда не ревную.

Она кивнула, тронув уголки губ ироничной усмешкой:

— О, да, конечно. Ни разу.

Каулитц усмехнулся в ответ:

— Это ты сейчас на что клонишь?

— Да что ты, боже упаси. Разве я посмею?

Том откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его взгляд стал серьезным, даже немного мрачным.

— Посмеешь, — медленно проговорил он, — Еще как посмеешь. Ты у меня вообще бесстрашная. Только вот забываешь иногда, чем это может закончиться.

Сара пожала плечами, делая вид, что ей все равно, хотя внутри все похолодело. Она знала, что Том может быть опасен, когда ревнует. И ей нравилось играть с огнем, но иногда она боялась обжечься.

— Да ладно тебе, — попыталась она разрядить обстановку, — я просто пошутила.

Неожиданно телефон Тома взвизгнул, вырывая его из тишины комнаты. Он резко поднялся, прижимая трубку к уху.

— Да? — в голосе звучала легкая раздраженность. Сара слышала лишь неразборчивое бормотание в ответ. — Понял.

Отключившись, он обернулся к ней, и в глазах заплясали смешинки.

— Ладно, дурная. Выходишь на работу со следующей недели.

— Правда?! — выдохнула она, не веря своим ушам. — Ты серьезно? Сам Каулитц дал добро?

Том хмыкнул, лукаво прищурившись.

— Еще секунда, и я передумаю.

Сара взметнула руки вверх, сдаваясь.

— Хорошо-хорошо! Молчу, как рыба. Спасибо!

Сара не сдержала счастливой улыбки, предвкушая новую жизнь. Работа! Настоящая работа, а не просто сидение дома в ожидании Тома. Это был ее шанс доказать себе и ему, что она чего-то стоит. Она больше не будет чувствовать себя зависимой и бесполезной.

Том резко отвернулся, зашагал к выходу из кухни. Сара, прикусив губу, проводила его взглядом, а потом, не выдержав, крикнула в спину:

— Том!

Он замер, и Сара уже видела, как нахмурились его брови. Недовольный и непонимающий взгляд. Каулитц обернулся, молча спрашивая, чего она еще хочет.

Сара выдохнула и решительно встала из-за стола. Шаг, второй, третий… Остановилась прямо перед ним. Между ними оставалось так мало места, что у нее закружилась голова. Она чувствовала жар его тела, почти физически ощущала его близость.

— Я не знаю, что тебе там наплели по телефону, но… — она сбилась. Хотелось просто заорать, чтобы он перестал так смотреть. Это сбивало с толку. — В общем…

Напряглась, встала на носочки и поцеловала его. Сама. Том, казалось, опешил, но среагировал мгновенно. Его большая, тяжелая рука легла на ее талию, притянула к себе. Горячий язык ворвался в ее рот, обжигая все внутри. По телу пробежала дрожь.

Она ощутила металлический привкус его пирсинга и, играя, обвела его языком, легонько прикусывая губу.

Том глухо застонал в ответ, его пальцы впились в её бёдра, прижимая её ещё ближе, так что каждый изгиб её тела ощущался через тонкую ткань одежды. Его дыхание стало неровным, горячим, обжигающим её кожу. Он не просто целовал — он поглощал, с яростью человека, который слишком долго сдерживался. 

Одной рукой он запустил пальцы в её волосы, слегка отклонив её голову назад, чтобы глубже войти в поцелуй. Вторую ладонь провёл по её спине, ощупывая каждый позвонок, каждый нерв, который вздрагивал под его прикосновением. Сара едва успевала отвечать — каждый её вдох прерывался, когда он снова и снова находил её губы, её язык, её нёбо, будто хотел запомнить вкус навсегда. 

Он оторвался на секунду, только чтобы перевести дыхание, и в этот момент их взгляды встретились. Его глаза, обычно насмешливые или холодные, теперь пылали. В них читалось что-то первобытное, неконтролируемое. 

— Ты сама начала, — прошептал он хрипло, и в его голосе звучал вызов. 

Прежде чем она успела ответить, он снова накрыл её губы своими, но теперь медленнее, чувственнее, затягивая поцелуй в сладостную пытку. Его зубы слегка царапали её нижнюю губу, язык скользил вдоль её, заставляя её стонать в ответ. 

Она почувствовала, как его рука соскользнула под её блузку, ладонь скользнула по оголённой коже, и от этого прикосновения по спине побежали мурашки. Но он не спешил идти дальше — будто наслаждался моментом, растягивая его, заставляя её хотеть ещё сильнее. 

Когда он наконец отпустил её губы, они оба дышали так тяжело, будто пробежали марафон. Том прижал лоб к её, не выпуская из объятий. 

— Вот черт, — прошептал он, и в его голосе звучало что-то между восхищением и досадой. 

А Сара понимала только одно — она влипла во что-то, из чего уже не сможет выбраться.

— Это… на удачу, — пробормотала она, отводя взгляд и смущенно улыбаясь.

Краем глаза видела, как он смотрит на нее. Она все еще чувствовала себя странно. Еще пару минут назад они ругались. Она почти ненавидела его, хотела уйти. А теперь целует. И она не могла объяснить этот порыв. Словно так и надо.

Том не сразу отпустил ее, продолжая сверлить взглядом, в котором читалось замешательство и, пожалуй, даже легкое удивление. Она чувствовала, как краснеют щеки, и старалась смотреть куда угодно, только не на него. "На удачу," – как глупо это прозвучало! Но что еще она могла сказать?

Том медленно провёл большим пальцем по её разгорячённой щеке, заставив её наконец поднять на него глаза. Его взгляд был тёмным, почти хищным, но в уголках губ играла едва уловимая усмешка. 

— На удачу? — он произнёс это низко, с лёгкой хрипотцой, и Сара почувствовала, как дрожь пробежала по её спине. — Тогда, может, ещё раз… для надёжности? 

Его голос звучал как шёпот, но в нём была такая уверенность, что у неё перехватило дыхание. Прежде чем она успела что-то ответить, его пальцы снова впились в её волосы, а губы накрыли её с новой силой. На этот раз он не торопился, целуя её глубоко, сладко, с таким мастерством, что её колени подкосились. Она вцепилась в его рубашку, чтобы не упасть, чувствуя, как её тело плавится под его прикосновениями. 

Его язык снова скользнул между её губ, и она ответила ему с той же страстью, забыв обо всём: о ссоре, о телефонном разговоре, о том, что ещё минуту назад они готовы были разорвать друг друга на части. Сейчас существовал только он — его губы, его руки, его дыхание, смешивающееся с её. 

Том оторвался, но лишь для того, чтобы перевести поцелуй на её шею, оставляя горячие следы от подбородка до ключицы. Его зубы слегка задели кожу, и она вскрикнула, чувствуя, как её сердце бешено колотится. 

— Ты…— она попыталась говорить, но голос сорвался, когда его ладонь скользнула под её блузку, тёплые пальцы обжигали оголённую талию. — Мы… мы же ругались…

— Дурная... Тихо, — прошептал он прямо в её губы, прежде чем снова захватить их в поцелуй. 

И она послушалась. Потому что в этот момент больше не существовало ни прошлого, ни будущего. Было только сейчас — его тело, прижатое к её, его пальцы, впивающиеся в кожу, его дыхание, срывающееся между поцелуями. 

— Том… — она наконец отстранилась, едва переводя дыхание, ладонь легла на его грудь, ощущая под пальцами учащённый стук сердца. — Тебе же пора.

Он нахмурился, словно только сейчас вспомнив о встрече, но не отпускал её, пальцы сжимали её талию чуть крепче. 

— Можно опоздать,— его голос был низким, соблазняющим, а взгляд — таким тёмным, что у неё перехватило дыхание. Он сделал шаг вперёд, накрывая её своим телом, губы снова приблизились… 

Но Сара ловко увернулась, скользнув из его объятий с лёгкой, почти игривой улыбкой. 

— Нет уж, Каулитц, — она отступила ещё на шаг, подняв палец в предостерегающем жесте. — Ты сам сказал — это важная встреча. Не хочу, чтобы потом на меня злились.

Его глаза сверкнули — то ли досадой, то ли восхищением от её наглости. Он застыл на месте, оценивающе оглядывая её с ног до головы, будто запоминая каждый вздрогнувший нерв, каждую искру в её взгляде. 

— Это не конец, — наконец произнёс он, голос звучал как обещание. 

— Конечно нет,— она улыбнулась шире, поворачиваясь к выходу, но на прощанье бросила через плечо: — Если хорошо себя поведёшь.

И прежде чем он успел что-то ответить, Сара скрылась за дверью, оставив его одного — с горящими глазами, сжатыми кулаками и мыслями, которые теперь точно не дадут ему сосредоточиться на делах. 

А она… она шла по коридору, прикрыв глаза, всё ещё чувствуя на губах вкус его поцелуя. 

"Чёрт."

***

1733 year.

Тяжелый воздух лачуги в Шаттерпойнте вязким туманом оседал в легких Валери. Запах тлена, дешечного масла для ламп и чего-то невыразимо скверного, въевшегося в гниющие стены, заставлял желудок сжиматься спазмом. Она сидела на единственном шатком табурете, спиной к скрипучей двери, пальцы судорожно впивались в колени сквозь тонкую ткань платья. Живот, еще не до конца большой, но уже ставший центром вселенной ее страхов и смутных надежд, подергивался от каждого нервного вздоха.

Напротив, в кресле, больше похожем на груду костей, обтянутых иссохшей кожей и тряпьем, восседала *Зэд*. Старуха. Ведьма. Гадалка. Последняя надежда отчаявшейся. Ее лицо было картой времен, испещренной глубокими трещинами, а глаза... Глаза были как два уголька, тлеющих в пепле век, но в них горел холодный, нечеловеческий интеллект. Они изучали Валери, не мигая, словно рентгеном просвечивая до самых потаенных уголков ее души, до того позорного семени, что проросло в утробе.

— Говори, оскверненная, — голос старухи был шелестом сухих листьев под сапогом, но он резал тишину, как нож. — Зачем пришла? Трясешься, как крольчиха перед удавом. Ждешь благой вести? Сладкого предсказаньица о сыне-наследнике? О дочери-красавице?

Валери сглотнула ком, вставший в горле. Горло пересохло.

— Я... — ее голос сорвался, она закашлялась, пытаясь выдавить слова. — Я хочу знать... Пол. Кто... кто родится? Мальчик? Девочка? — Она знала, что это звучало глупо, мелко на фоне того мрака, что она принесла в эту лачугу. Но это было единственное, за что можно было ухватиться. Единственная капля определенности в океане страха.

Старуха замерла. Казалось, даже тени на стенах перестали шевелиться. Потом из ее горла вырвался звук, нечто среднее между карканьем вороны и ледяным.

— На детей не гадаю.  Голос старухи прозвучал как скрежет камня по льду – плоский, окончательный, лишенный даже намека на сочувствие. 

Валери ощутила, как язвительная злоба поднимается комком в горле. Гнев – острый, ребяческий и беспомощный, как у ребенка, лишенного игрушки – заставил кровь ударить в виски. Но она стиснула зубы до хруста в челюсти. Неприлично. Опасно. 

— Умоляю... — её собственный голос показался ей чужим, предательски дрогнувшим в гнетущей тишине лачуги. — Два часа по костям этих дорог... Ради минуты вашего внимания. 

Старуха окаменела. Казалось, даже тени за ее спиной перестали дышать. Воздух сгустился, словно перед ударом молнии, пропитанный запахом ладана, пыли веков и чего-то кислого, как гниющая плоть. 

Потом – медленное, похожее на разворачивающуюся змею движение. Костлявая, испещренная синими жилами рука протянулась к колоде карт, лежащей на столе, залитом пятнами не то воска, не то давно высохшей крови. Карты были шершавыми, потертыми на углах, словно их листали в предсмертной агонии. Пальцы старухи, длинные и желтые, как когти стервятника, коснулись верхней карты. Тишина стала звенящей, тяжелой, как саван.

Карта, которую вытянула Зэд, была не просто потертой – она казалась выпотрошенной временем. Лицо ее было скрыто глубокими царапинами, будто кто-то когтями пытался стереть изображение. Но в центре, сквозь грязь и пятна, проступал символ: перевернутая женская фигура, увенчанная знаком бесконечности, лемнискатой, что теперь походила на сдавленную змею. Сила. Но Сила, вывернутая наизнанку.

Старуха не стала переворачивать карту обратно. Ее желтый коготь указательного пальца впился в символ.

— Девка, — Слово выпало, как камень в бездонный колодезь. Не констатация. Приговор. — Плод твоей скверны. Твоей... семейной близости.

Валери почувствовала, как ледяная игла пронзила живот изнутри. Не боль, а предвестие. Ее пальцы впились в табурет так, что дерево заскрипело.

— Она... — начала Валери, но голос предательски сорвался в шепот.

— Она? — Зэд выпустила карту. Та упала на стол ликом вниз, как труп. — Она будет зеркалом вашего безумия, оскверненная. Вашего рода. Где кровь путают с грязью, а близость – с грехом падали. Где братскую любовь топчут в постели с сестрой. — Каждое слово било, как молот, по наковальне Валериной вины. — Гниль в жилах. Гниль в мозгах. Так было. Так есть. Так будет в ней.

Старуха наклонилась вперед. Тень от ее клобука поглотила Валери. Запах гниющей плоти стал невыносимым.

— Она придет в мир не с криком, а с хохотом палача, — прошипела Зэд, и в ее глазах вспыхнули адские огоньки. — Красивая? Да. Как ангел могильщика. Умная? Опасно. Как бритва в руках младенца. Любимая? Старуха издала тот жуткий звук, смесь карканья и скрежета. — Отрадой? Твоим личным Адом. Ее игры – с кровью. Ее ласки – с ножом у горла. Она возлюбит хаос, как вы возлюбили грех вашей плоти.

Воздух в лачуге вдруг загустел, стал сладковато-приторным, как запах разлагающихся лилий. Валери почувствовала спазм в матке – невыносимое сжатие, будто плод внутри взвыл от узнавания своей судьбы.

Вот мрачное продолжение, фокусирующееся на видении далекой потомки-мстительницы:

Старуха внезапно замерла. Ее тлеющие угольки-глаза расширились, уставившись не на Валери, а сквозь нее, в какую-то невообразимую даль времен. Воздух затрещал от напряжения, будто сама ткань реальности рвалась под тяжестью прорывающегося будущего.

— Вижу... — проскрежетала Зэд, и голос ее стал эхом, доносящимся из глубокого колодца веков. — Вижу ее... далекую... твою кровь... и твой позор... умноженный в веках... Вторую Правительницу...

Валери почувствовала, как ее собственный ледяной ужас сливается с чем-то чужим, древним и невероятно злобным, что просачивалось из старухи.

— Она... — голос Зэд превратился в ледяной ветер, завывающий среди надгробий. — Белая кровь на лике... как у той, что первой понесла скверну... Лик чист. Лик прекрасен. Лик обманчив, как первый иней, скрывающий гниль. — Старуха вытянула дрожащий палец, будто чертила образ в воздухе. — Но внутри... чёрная кровь кипит! Кровь отца твоего... кровь безумца... кровь, что вы смешали в грехе! Она пенится в ее жилах... яд... бешенство... жажда!

Зэд задрожала, ее ссохшееся тело сотрясали судороги откровения.

— Она придет... когда род ваш будет стерт в пыль... когда от великого древа останется лишь щепка, затоптанная в грязь! Придет не как дитя надежды... а как Судья из могилы! Мстительница за кости предков! За каждого... кто пал под чужим ножом... за каждую каплю вашей крови, что впитала чужая земля!

Старуха захохотала – звук, похожий на треск ломающихся костей.

— Она возьмет плату! Один за другим! Шаг за шагом! Тени будут падать за ее спиной... как падали ваши предки! — Глаза Зэд закатились, показывая мутные белки. Она видела это. — Нож... яд... петля... холодная вода в легких... Неважно как! Важно – что они умрут. Те, кто смел поднять руку на ее кровь. Те, кто праздновал вашу погибель. Она вычислит. Найдет. Искрошит. Будет холодна... как мрамор ее лика... и неумолима... как чума в ее жилах!

Валери вжалась в табурет. Она видела не свою дочь – она видела призрак, восставший из пепла ее рода. Существо с лицом ангела и душой демона, пьющее отраву ее собственного греха. Его безумие, ее красота – смешанные в одном смертоносном сосуде.

— Она будет их кошмаром! — выкрикнула Зэд, и свечи погасли разом, погрузив все в кромешную тьму. Но голос старухи висел в черноте, ледяной и отчетливый. — Безымянной тенью на пороге! Шепотом страха в ночи! Последним, что увидят их глаза! Она – плод вашей гнили... и орудие вашего же проклятия! Возмездие, выношенное веками! И она не успокоится... пока не смоет позор вашего рода... потоками ЧУЖОЙ крови! Пока не положит последнего из обидчиков... к ногам ваших забытых костей!

В темноте Валери почувствовала последний, леденящий выдох старухи прямо в лицо:

— Радуйся, оскверненная... Твоя кровь... она все же восторжествует... в лице этой... Белой Смерти с черной душой... Она станем вашим спасением...

Тишина, наступившая после, была тяжелее любого слова. Валери сидела в кромешном мраке, обняв свой живот, где шевелилось начало этого бесконечного кошмара. Начало и конец ее рода. Зародыш гибели и будущий палач. Плод ее греха и грядущая Правительница Мрака, несущая возмездие, выкованное из самой ее испорченной крови.

В голосе ее звучала горькая, ядовитая насмешка.

— Отрадой? О, да! Она будет вашим богом в аду, что вы сами себе вырыли! Она будет бичом небесным, плетью из плоти и кости! Она сожжет ваших врагов дотла, их дома, их детей, их надежды... превратит в пепел, развеянный по ветру скорби. Она спасет ваш род... вознеся его на руинах тысяч других! Она даст вам жизнь, вымощенную черепами и поливную кровью!

Тень замерла, вбирая в себя весь ужас Валери, всю ее дрожь.

— Но берегись ее, мать греха... — Голос стал ледяным шипом, вонзающимся прямо в мозг. — Ибо отрада ее – уничтожение. Любовь ее – всепожирающий огонь. Она будет вашим личным божеством... и вашим личным проклятием. Она возлюбит вас... железной любовью палача к своей жертве. Она сохранит вас... законсервировав в вечном страхе перед ее гневом, перед ее врожденным безумием, что клокочет под личиной ангела. Она отомстит за вас... сделав ваш род вечным узником ее воли. Вы породили не дитя... а богиню Мрака. И ее царство придет. На костях. В плаче. В бесконечной ночи, что она принесет как дар... и как приговор. Время сожмется в кулак ее руки. И вам останется только молиться, чтобы этот кулак не раздавил вас первыми. Ваша "отрада"... это конец света в миниатюре. И он уже идет... — Старуха внезапно ткнула иссохшим пальцем в живот Валери, —...от твоей крови.

Ледяной палец старухи впился в живот Валери, как ржавая спица, протыкающая восковую куклу. Холод прошел не кожей – он просочился в жилы, замещая кровь ртутной тяжестью.

— ...От твоей крови... но не в твоем веке, оскверненная, — голос старухи стал шелестом высохших личинок в черепной коробке. — Твое семя гниет уже сейчас. Твой ребенок, его дети, их дети... выродятся в ничтожество. Станут трусливыми шакалами, грызущими кости у чужих помойк. Их забудут еще до смерти. Их могилы зарастут крапивой забвения...

Она замолчала. Из ее глазниц потекли струйки черной, как деготь, жидкости, пахнущей медью и разложившимся миндалем. Воздух завибрировал низкой частотой, будто гигантский рояль на дне океана играл похоронный марш. Тени на стенах ожили, извиваясь как повешенные.

— Но река скверны... течет... — Прошипела она, и каждый звук оставлял на воздухе морозный узор. — Через века унижений. Сквозь поколения жалких кончин. И в год Железного Змея... в городе ржавых труб и отчаяния...

Старуха вдруг выгнулась дугой, кости заскрипели жутким хором. Перед Валери, не в видениях, а в самой ткани реальности лачуги, проступили кровавые капли, сливаясь в картины:

Холодный подвал. Запах плесени, крысиного помета и свежей крови. Тела. Много тел. Мужчины, женщины, старики. Последние жалкие отпрыски неизвестного ей рода. Перерезанные горла, пустые глазницы.  посреди этого убогого морга стоит девушка. Лет двадцати.

Лицо – жуткая, мертвенная копия юной её бабушки. Ослепительно красивое. Безупречное. И абсолютно пустое. Как фарфоровая маска. На ее белом платье – россыпь алых брызг. Она не плачет. Она смотрит на свои руки, с которых струится чужая кровь. В глазах – не ужас, а... любопытство. Как у ребенка, раздавившего жука.

— Вот твоя "отрада", праматерь скверны! — Голос старухи загремел, как обвал в ледяной пещере. Валери ощутила, как кости таза сжимаются от леденящего спазма. — Тот год, когда твоя гнилая кровь взорвется чудовищем! Она придет не из любви! Не из жизни! Ее вырвут из объятий самой Смерти! Кровью безумца!

Старуха нависла, ее тень поглотила последний проблеск света. Дыхание – вонь открытой братской могилы после бомбежки.

— Она будет мстить! Не мечом, а разложением! Не криком, а тихим шелестом плесени, пожирающей души! Она спасет память о роде... сделав ее синонимом УЖАСА! Ее имя станет шепотом проклятия на устах умирающих!

Костлявые пальцы впились в волосы Валери, притягивая ее лицо к бездонным глазницам, где плясали адские огоньки.

— И знай: тот, кто даст ей силу своей кровью... — Шепот старухи стал скрежетом иглы по стеклу гробницы. — ...он не воскреситель. Он – ДВЕРЬ. Дверь, которую ОНА откроет из небытия. И пройдя через него... через его душу, его плоть, его муки... она принесет с собой не жизнь. Она принесет МОР. Мор для врагов. Мор для невинных. Мор для самого мира, что посмел забыть о твоем грехе! Он думает, что использует ее? ГЛУПЕЦ! Он – всего лишь ПЕРВАЯ СВЕЧА на ее черном алтаре! Его кровь – лишь КРАСКА, которой она напишет первую букву АПОКАЛИПСИСА!

Старуха оттолкнула Валери. Та рухнула на стул, ощущая, как липкая грязь пророчества въедается в кожу. Свечи вспыхнули последним, багровым пламенем, окрашивая лачугу в цвет венозной крови. Старухи уже не было. Но ее последние слова висели в воздухе, как ядовитый туман, проникая в легкие, в мозг, в самое нутро:

— Жди, Валери. Жди тот год. Жди свою богиню Разложения. Она идет... по трупам твоих вырожденных потомков... по душе того, кто станет ее жертвой и сосудом... Она идет не воскреснуть. Она идет... чтобы этот мир наконец УВИДЕЛ и ПОЧУВСТВОВАЛ всю ГЛУБИНУ твоего постыдного "наследия". И первым, кто это почувствует... будет ТОТ, чья кровь ее пробудит. Его крик... это будет твоя колыбельная в аду. 

***

https://t.me/anuraq — тгк.

klochonn — тик ток.