Маньяк № 12Владимир Кузнецов

Шесть ликов ДхармапалыПросто я по-другому воспринимаю эту жизнь. Все по-другому воспринимаю....который уже раз я вижу тебя и любуюсь тобой... бесконечно долго смотрю на твою таинственную строгую красоту, на твой горделивый девственный наряд. Ты все прежняя – задумчивая, молчаливая, прикрываешься сизой дымкой и двумя-тремя нежными тонкоперистыми облачками, стройно проносящимися над твоей могучей головой. Ламы ургинских монастырей свято охраняют твой чудный покров...Георгий Филимонович Жданов, почетный член Императорского русского географического общества, доцент историко-филологического факультета Петербургского университета и действительный член Императорской Санкт-Петербургской академии наук, повел затекшими плечами и постарался выгнуть спину. Учитывая тот факт, что находился он в этот момент в седле неспешно шагающей низкорослой лошади, произвести сей маневр было нелегко. После нескольких часов конного перехода спина и плечи неизбежно затекали – что было отнюдь не самым плохим аспектом подобных поездок. И все же Жданов пребывал в прекрасном расположении духа. Положительно, эта экспедиция принесла немалую пользу его здоровью: свежий воздух, умеренные физические нагрузки, лишенный вредных излишеств рацион – все это действовало омолаживающе. Иной, обладая сложением и пребывая в возрасте Георгия Филимоновича, счел бы подобное предприятие тягостным и утомительным, но радость и воодушевление Жданова росли по мере его продвижения в неисследованные глубины востока.Первым этапом путешествия, предпринятого Георгием Филимоновичем, была поездка в сердце Бурятии – расположенный за Байкалом Верхнеудинск. В городе отчетливо ощущались следы народных волнений 1905–1906 годов, приведшие к ряду казней и введению по всей области военного положения. Многочисленные городовые и казачьи патрули провожали Жданова пристальными взглядами, выражая явное недоверие столичному гостю; заборы пестрели обрывками листовок, тщательно приклеенных и так же тщательно сорванных. Город напоминал снаряженную мину, готовую взорваться от самого легкого прикосновения. Посему, встретившись с остальными участниками экспедиции, Жданов озвучил желание как можно скорее покинуть Верхнеудинск.Следующим этапом стало конное путешествие в Кяхту – небольшое поселение, расположенное на границе с Монголией. Поскольку переход был сделан в самом преддверии зимы, путешественники испытали во время него некоторые неудобства. Седьмого декабря тысяча девятьсот седьмого года экспедиция, возглавляемая Петром Кузьмичом Козловым, в состав которой входил и Жданов, покинула пределы Российской империи, углубившись в бескрайнюю монгольскую степь. Одним из последних оплотов цивилизации на их пути должна была стать Урга – наполненная буддийской эзотерикой негласная столица кочевой Монголии, резиденция Богдо-гэгэнов – светлейших владык этого древнего и некогда могучего народа.– Вы не находите, что сложившаяся между Россией и Монголией ситуация во многом символична? – спросил едущий рядом Петр Яковлевич Наплаков, топограф экспедиции.– В чем, позвольте вас спросить? – Жданов одной рукой поправил меховой воротник шинели, прикрываясь от сильного встречного ветра, нещадно кусавшего лицо историка.– Восемь веков назад монголы пришли на Русь, огнем и мечом намеренные покорить ее. Теперь мы, русские, приходим в Монголию...– Позвольте заметить, делаем мы это не как завоеватели, но как товарищи, готовые к установлению добрососедских отношений.– Как старшие товарищи, несомненно. Согласитесь, Георгий Филимонович, – Наплаков говорил отстраненно, но в голосе его все же ощущались нотки превосходства и национальной гордости, – ныне мы настолько же превосходим монголов, насколько они превосходили нас в Средневековье.– И снова сомнительное утверждение, Петр Яковлевич, – покачал головой Жданов. – И в первой, и во второй его части. Не могу согласиться с тем, что монголы превосходили славян. Несомненно, они превзошли наших предков в ратном искусстве, но причиной тому была не слабость нашего народа и его владык, а разобщенность Руси в тот момент. Что касается дней сегодняшних, мне видится, что монгольский народ наделен особой мудростью, которая пока недоступна нам, славянам. Потребуются годы упорных исследований, чтобы по-настоящему проникнуть в ее тайны...Наплаков собирался было возразить собеседнику, но ему помешал Аристарх Мадаев, ехавший во главе небольшой процессии путешественников.– Впереди город! – Голос Мадаева, глубокий и зычный, заставил остальных поднять головы и пристально всмотреться в холодный, прозрачный воздух. Кяхтинский тракт, по которому двигалась экспедиция, спускался вниз по пологому склону, покрытому высохшей желтой травой, начисто лишенному кустарника и деревьев. Монгольская столица расположилась в низине, похожая на огромную подкову, примыкающую к серебристому изгибу спокойной реки, являя собой пестрое скопление монгольских юрт, русских изб и китайских фанз, щедро разбавленных разноцветными крышами храмов и кумирен, подобно стражам возвышавшихся над общей массой построек.– Урга, – констатировал выехавший вперед Козлов. Широкое лицо его, с прямым носом и густыми черными усами, лицо потомственного белоруса, выражало сейчас присущие его народу спокойствие и рассудительность. Жданов питал к Петру Кузьмичу самое искреннее уважение, несмотря на то что разница в возрасте у них была крайне незначительна. Это объяснялось прежде всего преданностью Козлова своему делу и значительным вкладом, который принесла его предыдущая трехлетняя монголо-тибетская экспедиция, состоявшаяся на рубеже двух веков. Фанатичность, с которой этот человек отдавался исследованию Монголии и Тибета, иным могла показаться болезненной, но что касалось Жданова, то он целиком понимал и во многом даже разделял это чувство.Георгий Филимонович кивнул, словно отвечая на замечание товарища. В присущей ему немногословной манере Петр Кузьмич обозначил, что переход от Кяхты до Урги, длиной более чем четыреста верст, успешно завершился. И хоть это было лишь началом их длительного пути, подобный факт не мог не воодушевлять.В Урге экспедиция планировала остановиться на зимовку – российское консульство в городе позволяло сделать это без каких-либо затруднений. Семеро участников экспедиции, а также трое их спутников, направлявшихся непосредственно в Ургу, взбодрились. Начались оживленные обсуждения – большинство путешественников впервые были в этих краях. Несмотря на сильный холод и ветер, лошади, предчувствуя скорый отдых, без понуканий прибавили шагу, неся своих всадников к вожделенной цели.– Так вот где нам придется провести ближайшие пару месяцев, – задумчиво произнес Наплаков.Жданов кивнул:– Не самое плохое место, смею вас заверить.– Вы имеете в виду консульство?– Нет, что вы. Я говорю о храмах города и дворце Богдо-гэгэна. Я много читал о них и с нетерпением жду шанса увидеть воочию.Петр Яковлевич, по-видимому начисто лишенный пиетета перед монгольской культурой, промолчал.Спустя всего час экспедиция въехала в Ургу. Составлявшие городское предместье юрты вскоре сменились многочисленными храмами, а одетые в халаты и меховые шапки простолюдины – степенными и молчаливыми ламами. Город казался застроенным без всякого плана: не было улиц, даже очевидных прямых направлений, постройки то ютились бок о бок, заставляя объезжать их по широкой дуге, то оставляли незанятыми значительные пространства, на которых беспрепятственно гулял суровый степной ветер.Консульский поселок, русскую колонию в Урге, путешественники заметили сразу – точнее, заметили они разительно выделявшуюся на фоне остальных зданий православную церковь с выбеленными стенами и золоченой маковкой небольшой колокольни. Здание консульства, выстроенное в сдержанном классическом стиле, располагалось рядом.Внутри путешественников встретил коллега Жданова, профессор Федор Ипполитович Щербатской. После формальных приветствий и краткого разговора с Козловым он распорядился об устройстве гостей. Когда Георгий Филимонович поравнялся с ним, профессор прищурился, а затем удивленно вскинул брови.– Жданов? Любезный мой, ты ли это?Георгий Филимонович улыбнулся.– Я и есть. Признаться, с нетерпением ждал нашей встречи. Еще в Петербурге мне сообщили, что ты направлен в Ургу.– Торчу здесь уже третий год, – посетовал Щербатской, – правда, мне грех жаловаться – материала для работы здесь столько, что жизни не хватит, даже чтобы все прочесть. Но ходят слухи, что вскоре меня таки отправят домой.– Слухи? Ты говоришь загадками, Федя.– Все потом. Располагайся, отдохни с дороги, а вечером я к тебе зайду. Пропустим по стаканчику, я тебе расскажу о здешних делах, а ты со мной домашними новостями поделишься.– Было бы знатно. Только, боюсь, новостей у меня немного – сам, как только вернулся из Ташкента, так сразу к Петру Кузьмичу и напросился. В Петербурге всего неделю пробыл, и ту всю в сборах.– Ни слова больше! Потом все расскажешь, Жорж. Ступай.Распрощавшись со Щербатским, Жданов занялся обустройством своего нового жилища. Выделенные ему комнаты не отличались ни размером, ни роскошью обстановки: небольшая спальня с гардеробом и рабочий кабинет, всю меблировку которых составлял письменный стол, два кресла, кровать и пара шкафов. Впрочем, с момента отъезда из Верхнеудинска у Жданова не было более комфортных условий, так что жаловаться не приходилось.Расположив багаж и переодевшись, Георгий Филимонович тщательно записал события трех последних дней в свой походный дневник. В пути не было решительно никакой возможности делать подробные заметки – лютый мороз отбивал всякую охоту снимать рукавицы даже в прогретой походной печкой палатке. Касательно же приезда в Ургу Жданов записал так:«Как и ожидалось, в генеральном консульстве Российской империи я нашел давнего, еще со студенческих времен приятеля Федора Щербатского. Удивительно, что мы встретились здесь, за тысячи верст от Петербургского университета, где оба преподаем на одном и том же факультете. В студенческие годы нас связывала крепкая дружба, но по их завершении судьба наша и призвание раз за разом заставляли каждого следовать своим извилистым путем. Оттого, видимо, встреча наша произошла именно здесь, в месте, куда нас обоих привела страсть ученых и исследователей. С нетерпением ожидаю вечера, чтобы побеседовать с ним».После обеда, который накрыли в столовой консульства, Жданов решил прогуляться. Его спутники после шести дней в седлах предпочли нуждам духовным телесные – иными словами, решили как следует отоспаться. Выяснив это еще за обедом, Георгий Филимонович намеревался совершить намеченный моцион в одиночку. К некоторому его удивлению, на выходе он обнаружил Щербатского, в сопровождении двух казаков намеревавшегося покинуть консульство.– Узнаю тебя, Жорж, – приветствовал товарища Федор Ипполитович. – Мне стоило предположить, что твоя неугомонная натура не даст тебе ни минуты покоя.– Само это место не располагает к праздности, – невозмутимо ответил Жданов, – к тому же, полагаю, у меня будет предостаточно времени для отдыха в последующие месяцы.Щербатской улыбнулся.– Ты думаешь? Признаюсь, я тоже полагал, что мое пребывание здесь будет спокойным и размеренным, но... – он сделал короткую паузу, бросив на Жданова понимающий взгляд, – как ты верно заметил, этот город не располагает к праздности. Скорее напротив – он требует действий.Какое-то время он возился с застежками шубы, затем вдруг замер, посещенный неожиданной мыслью.– К слову, Жорж, как твой монгольский?– Сносно, – ответил Жданов и продолжил уже на языке степняков: – Не могу хвастать большим опытом, но со встречными пару раз беседовать пришлось. Выходило не так уж и плохо.– Прекрасно, – улыбнулся Щербатской. – Я отправляюсь на встречу с Агваном Доржиевым. Между нами было договорено о двух визитерах, но Буда Рабданов, который должен был сопровождать меня – близкий друг и соратник Доржиева, к слову, – внезапно занемог.– Ты, Федор Ипполитович, что-то недоговариваешь, – покачал головой Жданов. – Я хоть и не великий знаток этих краев, но о такой заметной личности, как Доржиев, само собой, наслышан. Во-первых, он прекрасно говорит по-русски. А во-вторых – к чему тебе брать с собой меня, человека несведущего в здешних делах? Неужто во всей колонии не нашлось никого более подходящего?Щербатской сопровождал вопросы Георгия Филимоновича спокойными кивками.– Ты все верно говоришь, Жорж. Мне нет причин что-то скрывать от тебя – из всех возможных спутников по-настоящему полезен мне мог быть только Рабданов. Но, поскольку ему сопровождать меня возможности нет, я уж было решил отправиться к Доржиеву сам-один. Тебя же я знаю как человека умного и проницательного, и встреча с такой незаурядной личностью, как Агван Лобсан, тебе наверняка будет интересна.– И только ради моего интереса ты решил взять меня на эту встречу? – Жданов смотрел на товарища с явным недоверием. Федор Ипполитович пожал плечами:– Как знать, как знать... В любом случае выбор за тобой.– Змий, – хлопнув Щербатского по плечу, с улыбкой резюмировал Жданов. – Веди.Выйдя из здания, товарищи двинулись по сложному пути в лабиринте ургских улиц меж монастырей и храмов.– Удивительнейшее место, доложу я тебе, – говорил Федор Ипполитович. – По оценкам моих предшественников, сейчас в Урге проживает около двадцати пяти тысяч человек, из которых половина – ламы и иные лица, так или иначе причастные к культу. Поразительно! Можешь ли ты себе представить чтобы в Петербурге или в Москве половину населения составляли православные священники и чернецы?Жданов кивнул, но от комментария воздержался.– Таков феномен теократического государства, – продолжал Щербатской, – здесь духовенство заменяет собой аристократию, и я вижу в этом определенно положительный аспект. Вне всякого сомнения, человек остается человеком, сколь бы высоким духовным саном он ни был облечен, – и все же Богдо-гэгэн, далай-лама и панчен-лама связаны куда более прочными устоями религиозной морали, нежели европейские монархи.– Неужто, Федор, ты предлагаешь вручить всю полноту власти московскому патриарху и Святейшему Синоду? – полушутя поинтересовался Жданов.

Товарищ его отрицательно мотнул головой:– Ни в коем случае. Православие слишком долго существовало в тени и по милости власти светской, чтобы сегодня быть способным к самостоятельным действиям государственного масштаба. Нет, любезный мой Георгий Филимонович, каждый народ следует своим путем, и глупо рассчитывать на благоденствие и процветание, слепо копируя чужие порядки...– Петр Великий не согласился бы с тобой.– Ах, оставь. К чему сейчас эти отстраненные рассуждения? Как бы ни старался первый русский император обустроить Россию по образу и подобию немецких княжеств, все равно вышло не так. Тесно славянину немецкое платье. Да и азиатский халат не пришелся бы впору. Оставим этот разговор. Я хочу рассказать тебе о цели нашего визита.– Как пожелаешь, – без колебаний согласился Жданов, – и какова же цель?Щербатской снял рукавицу и потер раскрасневшиеся на морозе щеки.– Если тебе доводилось слышать о Доржиеве, ты наверняка знаешь, какое положение он занимает.– Буду признателен, если ты прояснишь это, – признался Жданов. – Поскольку знания мои об этом человеке ограничиваются газетными заметками времен его визита в Северную столицу и краткой беседой с поэтом Волошиным.– Что ж, изволь, – кивнул Федор Ипполитович. – По возвращении Агвана Лобсана в Тибет далай-лама значительно возвышает его, возведя в третий чин старшего кхенпо. Это назначение дает Доржиеву право голоса во всех вопросах, как политических, так и религиозных. По сути, Агван становится первым министром далай-ламы, в его руках, в частности, находится тибетская казна.– Гм... – Жданов задумчиво покачал головой, – признаться, я воспринимал его скорее как миссионера, несущего буддизм в Европу. Никогда бы не подумал, что этот человек настолько влиятелен.– Полтора года назад он встречался с государем императором. Ты ведь понимаешь, что его величество едва ли дал бы аудиенцию простому миссионеру?– Само собой, – кивнул Георгий Филимонович. – В Ургу, я полагаю, он перебрался вместе со своим господином?– Именно так. После того как англичане вторглись в Тибет, винтовками и пулеметами решив навязать ему волю британской короны, далай-лама и его ближайшее окружение вынуждены были покинуть Лхасу. Сейчас ситуация складывается для них нелучшим образом: Британия и Китай давят на далай-ламу, вынуждая принять унизительное подчинение Тибета Циням. Доржиев заверил далай-ламу в том, что Российская империя окажет ему всестороннюю поддержку, – так бы и произошло, если бы не результаты Русско-японской войны, не самые лучшие для нас, как ты знаешь.– И что теперь?– Теперь? Доржиев рассчитывает, что русское правительство разрешит двору далай-ламы переселиться в Бурятию. Подобный ход позволит сильно изменить расстановку сил в Большой Игре, поскольку даст Российской империи довольно веские основания претендовать на присоединение Тибета. Само собой, Англия никогда этого не допустит, да и маньчжурская династия, правящая в Китае, всяко не обрадуется такому повороту. Сейчас, когда европейские державы уже вознамерились разделить Китай словно именинный пирог, можно было бы считать подобную просьбу со стороны далай-ламы подарком судьбы, но...Щербатской прервался, задумчиво глядя прямо перед собой. Уже начинало смеркаться, и из-за стен храмов слышны стали странные, чуждые русскому уху песнопения. Низкие горловые звуки, монотонные и аритмичные, звучали в морозном воздухе вибрирующе-протяжно. Казалось, им не будет конца. Жданов попытался уловить настроение этих песен, но не почувствовал ничего – они были слишком чуждыми, чтобы проникнуться тем благоговением, какое испытывали местные монахи.– Стараниями графа Полусахалинского на Певческом мосту считают, что империи стоит воздержаться от обострения отношений с Китаем. Они кормят меня (а я, в свою очередь, Доржиева) обтекаемыми заверениями о теплоте отношений и готовности к сотрудничеству. Между тем день ото дня становится яснее, что эти переговоры ни к чему не ведут.Федор Ипполитович от столь внезапного откровения выглядел удрученным. Вероятно, находясь в узком кругу соотечественников, он не имел права и возможности поделиться с кем-то своими соображениями. Появление Жданова сильно подействовало на него – менее чем за час их беседы он раскрыл старому товарищу самую суть стоявшей перед ним проблемы. Георгий Филимонович, при всем своем желании, все же едва ли мог помочь другу.– Так в чем же цель этой встречи? На ее проведении настоял Доржиев? – произнес он, желая отвлечь Щербатского.Тот покачал головой:– Нет. На встрече настоял я. Видишь ли, ситуация, и без того непростая, продолжает осложняться. Китай непрерывно шлет далай-ламе требования немедленно вернуться в Тибет, вдобавок оказывая давление на Богдо-гэгэна. До сих пор эти требования игнорировались, но в последний год отношения между двумя буддийскими лидерами стали, мягко говоря, натянутыми. Если далай-лама покинет Ургу, Россия лишится серьезного козыря в Большой Игре. Больше того – это повлияет на отношения с Китаем, значительно склонив его на сторону англичан.– Значит, сейчас ты через Доржиева постараешься убедить далай-ламу не покидать Монголию?– В общих чертах – да. Необходимо убедить его, что процесс переговоров не зашел в тупик. Но видит Бог, я и сам в это не слишком верю.Наконец спутники вышли к массивному зданию с выбеленными стенами, судя по всему – монастырю. В его архитектуре преобладал тибетский стиль: многоярусные, будто составленные из кубиков разного размера здания, обилие золоченых декоративных элементов, коричневые горизонтальные полосы, обозначавшие границы секций, узкие окна и тонкие колонны портиков.– Пришли, – резюмировал Федор Ипполитович. – Далай-лама со свитой разместился в этом монастыре.– Насколько я понял, от меня требуется только молчать и слушать? – негромко спросил Жданов.Щербатской кивнул:– Точно так. Но слушать и смотреть очень внимательно. Я бы очень хотел узнать суждение человека стороннего, не проварившегося еще в этой похлебке.Встретившие посетителей монахи, выслушав спокойное представление Федора Ипполитовича, провели их внутрь монастыря. Казаки из сопровождения остались на первом этаже, ученые же, сняв верхнюю одежду, поднялись по лестнице выше. Там, в небольшой комнате, украшенной золочеными щитами, бурханами разных размеров, лентами и свитками, их ожидал невысокий мужчина в просторном бордовом халате. Он сидел в традиционной для монгольских народов позе, поджав под себя ноги, сложив на груди спрятанные в просторные рукава халата ладони и выпрямив спину. Черты лица его были характерны для бурят: округлая форма, при этом – прямой нос и широко открытые карие глаза, только слегка раскосые. Темные волосы его были коротко острижены, а одежда лишена каких-либо украшений и излишеств. Он приветствовал вошедших, кивком указав на сиденья напротив него.– Приветствую тебя, мой друг Федор, и прошу садиться.Говорил Доржиев по-русски, довольно чисто и бегло.– Я также приветствую тебя, кхенпо Агван, – ответил Щербатской, усаживаясь на одно из указанных хозяином мест. – Я не забыл своего обещания.С этими словами он извлек из кармана мундира небольшой кисет. Лицо Доржиева тронула улыбка.– Я благодарю тебя, друг мой. В западном мире много удивительных вещей, но кофе воистину занимает достойное место среди их сонма.– Зерна прибыли к нам сегодня – как раз перед моим визитом. Я рад этому совпадению.Доржиев позвонил в небольшой колокольчик. Спустя мгновение в дверях появился монах-прислужник.– Принеси кувшин воды и глиняную посуду, которую я привез с Запада, – распорядился Доржиев на монгольском. – Пиал возьми по числу гостей.Монах кивнул и исчез за дверями. Агван перевел взгляд на Щербатского.– В последние дни ты выглядишь беспокойным, – заметил он. – Скажи, что случилось? Плохие новости от твоего владыки?– Нет, – качнул головой Федор Ипполитович. – Новостей пока нет – ни плохих, ни хороших. Вероятно, письмо все еще в пути.– Возможно. А где мой товарищ, Буда Рабданов?– Буда занемог. Внезапная болезнь приковала его к постели.– А кто пришел с тобой?Щербатской бросил на Жданова короткий взгляд.– Это мой старый товарищ. Мы обучались вместе. Его зовут Георгий.– Я рад нашему знакомству, Георгий. Долго пробудете в Урге?– До окончания зимы, – ответил Жданов с вежливым кивком головы. – После чего отправлюсь с моими товарищами в дальнейший путь.– Вы – путешественник? – спросил Доржиев.– Да. Я ученый, прибывший, чтобы узнать больше о здешней земле.– Стремление к знанию – благородная черта, хоть и не всегда ведущая к просветлению. Пусть ваше путешествие будет удачным.В комнату вошел служка. На подносе, который он держал перед собой, стояли три небольших глиняных чашки, мельница, кувшин и турка в небольшом поддоне с песком. Ее полированная ручка ловила блики зажженных свечей. Поставив поднос на столик перед Агваном, слуга отошел на несколько шагов и замер слева от выхода.– Могу ли я просить тебя оказать мне честь в приготовлении этого напитка? – спросил Доржиев у Щербатского.Федор Ипполитович с улыбкой кивнул.– Почту за честь приготовить напиток для своего друга.Раскрыв кисет, он пересыпал зерна в мельницу и принялся вращать рукоять, неспешно перетирая их.– Значит, от твоих владык по-прежнему нет вестей? – спросил Доржиев, наблюдая за действиями Щербатского.– Увы, – ответил тот, – дорога сюда далека, а сложные вопросы требуют размышлений, не более коротких, чем эта дорога.– Почему ваш император не желает помогать далай-ламе? – Похоже, Агван Лобсан не намеревался говорить обиняками.Федора Ипполитовича такой поворот врасплох не застал.– Его величество не дал отрицательного ответа, – уклончиво сообщил он. – И все же вопрос переселения далай-ламы в Бурятию требует всестороннего рассмотрения.Он пересыпал смолотые зерна в турку, залил их водой из кувшина и поставил на угли, тлевшие рядом в небольшой напольной жаровне.– Россия не желает вступать в открытый спор с династией Цинь. Вопрос принятия далай-ламы прежде всего затронет интересы Англии, но Китай, опираясь на ее поддержку, также стремится к присоединению Тибета – во всяком случае, пока власть находится в руках императрицы Цыси.Густой кофейный аромат наполнил комнату. Федор Ипполитович расставил чашки – две коричневые и одну с тонким узором по краю – и разлил напиток. Одну из простых чашек он передал Жданову, вторую взял сам. Доржиев взял третью. Едва слышно скрипнула дверь – вышел из комнаты слуга.– Вдовствующая императрица не вечна. Когда она покинет этот мир для следующего перерождения, ее племянник вернет себе полноту власти, – заметил Агван, поднеся чашку к лицу и осторожно втянув ноздрями поднимающийся над ней пар.– Досточтимый кхенпо, – вдруг подал голос Жданов, – не сочти дерзостью – ты не разрешишь мне взглянуть на твою чашку?Щербатской бросил на товарища изумленный взгляд, Агван же, не показав ни лицом, ни жестами даже малейших признаков удивления, протянул чашу просящему.– Не думал, что такая простая вещь может заинтересовать твоего друга, – обратился он к Федору, – ведь она родом из вашей земли.Жданов принял чашку и, прежде чем Щербатской успел ответить на замечание собеседника, слегка покачнулся, будто потеряв равновесие, и уронил ее на пол. Кофе коричневым пятном растекся по ковру, тут же впитавшись в ворс.– Я смиренно прошу простить меня, – Жданов низко наклонил голову, – мне следовало быть аккуратнее. Я приношу свои глубочайшие извинения и прошу принять взамен мою чашу. Еще раз прошу меня простить.Щербатской наградил его взглядом, в котором одновременно читались недоумение и гнев. Доржиев коротко кивнул.– Не стоит извиняться, – голос его оставался спокоен, но во взгляде промелькнула странная искра. – Всякий человек – пленник своего тела, и обрести над ним полную власть можно, лишь достигнув бодхичиты.– Истинно так, – согласился Жданов, словно не заметив реакции своего товарища.Дальнейшая беседа продлилась недолго. Спустя полчаса гости распрощались с хозяином и покинули территорию монастыря. Прощаясь, Доржиев пристально посмотрел Георгию Филимоновичу в глаза, словно задавая какой-то вопрос. Жданов, церемонно поклонившись, вышел.Как только они оказались в коридоре, Щербатской остановился, развернувшись к товарищу и буравя его гневным взором:– Жорж, изволь немедленно объясниться! Что за ребяческие выходки? Зачем тебе понадобилась чашка Агвана?– Для того чтобы вылить ее содержимое, голубчик, – невозмутимо ответил Жданов.Федор Ипполитович, заготовивший уже обвинительную речь, оборвался на полуслове, обескураженный таким ответом.– Вылить? – переспросил он. – Но зачем?– Затем, что в чашке был яд, Федор. – лицо Жданова разом утратило спокойную благодушность.Щербатской нахмурился.– Яд? С чего ты взял?– Ты заметил слугу, который приносил сервиз?– Не обратил особого внимания. Ты что, видел, как он подсыпал яд?– Нет, к сожалению, нет. Но когда он подал сервиз и отступил – в тот момент он считал, что на него никто из нас не глядит, – лицо его исказила гримаса ненависти. А взгляд был обращен к Доржиеву.– Гримаса? Жорж, помилуй, но разве это достаточное основание? Честно говоря, я вообще сомневаюсь, что ты видел что-то подобное. Эти монахи – они приучены не выражать явных эмоций...– Я знаю. Именно это меня и насторожило. А в последующие минуты настороженность моя переросла в подозрение. Ты ведь заметил, когда твой монашек покинул комнату?– Не помню. А при чем здесь это?– При том, что он стоял у дверей до тех пор, пока не убедился, что нужная чашка попала в руки Агвана Лобсана. Значит, яд был нанесен на ее стенки. И тогда я решил действовать.Щербатской задумался.– Погоди, Жорж, – сказал он, потерев большим и указательным пальцами лоб, – разве не проще было добавить яд в воду?Жданов покачал головой:– Нет. Целью отравителя был именно Доржиев. А мы должны были остаться в живых, дабы подозрение в убийстве пало на нас...– Погоди-погоди... В этом случае всякие дальнейшие переговоры с далай-ламой наверняка прекратились бы! Эвона как! Но почему ты не сказал об этом сразу?– А что, если я ошибся? – Георгий Филимонович невесело улыбнулся. – Здесь нет ни грамотного специалиста по отравлениям, ни химической лаборатории, которые смогли бы подтвердить наличие яда в чашке. Пусть уж лучше я останусь в памяти старшего кхенпо как неуклюжий растяпа, нежели как клеветник.– И то правда. – Федор Ипполитович снова в задумчивости потер лоб. – И что же нам теперь надлежит предпринять?– Ничего, я полагаю, – пожал плечами Жданов. – Но впредь быть настороже.Они спустились на первый этаж с твердым намерением обсудить произошедшее в более подходящей обстановке. Планам этим помешало новое происшествие: по лестнице мимо них пробежал молодой монах, всем видом выражавший крайнюю растерянность и испуг.Казаки встретили Щербатского и Жданова с не менее обескураженными физиономиями.– Что стряслось? – без предисловий спросил Федор Ипполитович.Один из казаков, по чину урядник, почесав в затылке, заявил:– Да кто ж их поймет – все по-своему лопочут... Вродь как преставился кто-то...– Вот ведь как, – досадливо пробормотал Федор Ипполитович. – Дурной знак. Не к добру... Старик, что ли, какой?– Не думаю, – за урядника ответил Жданов. – Сдается мне, к новому перерождению отправился наш недавний знакомец...– Говори яснее, Жорж, не до загадок сейчас... – начал было Щербатской, но внезапная догадка поразила его. – Ты думаешь?..– Предполагаю, – кивнул Георгий Филимонович.Сзади раздались чьи-то торопливые шаги. Обернувшись, ученые увидели Доржиева вместе со встреченным ими на лестнице монахом.– Простите, друзья, – сказал Агван сдержанно, – но в нашем доме случилось несчастье. Был убит мой слуга.– Убит? – Щербатской, догадка которого оправдалась, разом осунулся. – Как это произошло?– Я еще не знаю, – ответил Доржиев.Неожиданно снова вмешался Жданов:– Если досточтимый кхенпо позволит, мы бы могли осмотреть тело. Возможно, я или мой друг сможем помочь в поисках убийцы.Агван снова бросил на Георгия Филимоновича короткий изучающий взгляд.– Я готов принять любую помощь, – кивнул он. – Убийство в священном месте, а тем более там, где обитает далай-лама, – неслыханное святотатство. Виновный должен понести наказание в самый краткий срок.Проследовав за Доржиевым и сопровождавшим его монахом, Щербатской и Жданов оказались у входа в небольшую келью в левом крыле здания. Обстановка здесь была предельно аскетичной: лежак, покрытый соломенной циновкой, стол, табурет, полка для свитков и письменных принадлежностей, небольшой запас свечей.Убитый лежал на полу, лицом вверх. Судя по пятнам крови, его перевернули обнаружившие тело монахи. Нижняя половина лица несчастного была густо покрыта запекшейся кровью, во рту торчал грубый кляп из скомканной тряпки, а руки и ноги были перетянуты веревкой. Пятна крови также были видны на циновке, покрывавшей лежак.– Это он, – произнес Агван на бурятском.Щербатской кивнул, затем спросил Жданова:– Как думаешь, Жорж, что за рану ему нанесли? Никогда не слышал, чтобы били в рот...– Это не рана. – Георгий Филимонович осторожно склонился над умершим, кончиками пальцев вытащил изо рта его измочаленную зубами тряпку, заглянул внутрь, затем поддел прилипший к одежде небольшой квадрат бумаги. – Ему вырезали язык, – констатировал он, поднося найденный листок к свече, которую держал в руках один из монахов. На листке было выведено всего одно слово монгольским вертикальным письмом тодо-бичиг. – Что здесь написано? – вопрос этот Жданов задал Федору Ипполитовичу, но Доржиев ответил первым:– Бегдзе. – Короткое монгольское слово прозвучало в повисшей тишине зловеще. – Скрытая кольчуга. Это имя древнего бога войны, одного из докшитов – ужасных палачей. Бегдзе – верховный покровитель и защитник далай-лам и панчен-лам.– Благодарю, – кивнул Георгий Филимонович.– Что вы узнали? – поинтересовался Федор Ипполитович, которому было явно не по себе в компании изувеченного трупа.Жданов вместо ответа обратился к Агвану:– Досточтимый кхенпо, давно ли вы были знакомы с этим человеком?Тот еще раз внимательно посмотрел на погибшего, затем кивнул:– Давно. С того дня, как далай-лама покинул Лхасу.– Хорошо. – Лицо Жданова снова приобрело выражение расслабленного спокойствия. – Я благодарю досточтимого кхенпо за возможность осмотреть убитого. С вашего позволения, нам необходимо обдумать увиденное, прежде чем делать какие-то выводы. Вам же я смиренно советую спросить каждого монаха, который находился возле выходов с территории монастыря, кто покидал его в ближайшие час или два.Доржиев кивнул. Вновь распрощавшись, русские наконец покинули монастырь Едва они вышли за пределы слышимости, Федор Ипполитович буквально набросился на Жданова:– Жорж, изволь объясниться. Что за мистификация? Почему ты не рассказал Доржиеву о яде? Что за странные вопросы?Георгий Филимонович поднял воротник шинели, защищаясь от порывов колючего ветра. Порывы эти доносили редкие удары монгольских колоколов. Звук их сильно отличался от звука колоколов русских – был он непродолжительным, фактически лишенным обертонов и вибрации, к которым привычен слух православных прихожан.– Поспешные выводы, Федор, – вот чего надо бояться, – Жданов втянул голову в плечи и поглубже натянул свою бобровую шапку. – Дело это крайне необычное... Впрочем, стоило ли ждать иного, оказавшись в Урге?– Лично я не вижу в нем ничего необычного. Какой-то заговорщик подкупил слугу, чтобы тот добавил в питье яд, а после, когда дело было сделано, избавился от него, дабы несчастный не проговорился.Георгий Филимонович покачал головой.– Здравое предположение, если не принимать во внимание некоторых особенностей. Предлагаю пока оставить эту тему – я предпочел бы продолжить ее, сидя у печки с чашкой горячего чаю. Здешняя погода, Федор, не слишком располагает к беседе.– Твоя правда, Жорж, – согласился Щербатской, и остаток пути ученые проделали молча.Вернувшись в консульство и наскоро переодевшись, они встретились в кабинете Федора Ипполитовича. В небольшом камине весело плясали язычки пламени, тихонько подвывал ветер в оконных щелях, но в комнате царил благостный, умиротворяющий покой, напрочь отбивавший охоту о чем-то всерьез беспокоиться. Ожидая, пока подадут чай, товарищи уселись у камина, протянув к огню озябшие ноги.– И все же, возвращаясь к сегодняшнему происшествию, – завел разговор Щербатской, – я жду от тебя объяснений, Жорж.– Увы, Федор, чтобы объясниться, необходимо видеть всю картину целиком, а этим я пока похвастаться не могу. Но кое-какие свои мыслишки по этому поводу таки озвучу. – Поерзав в кресле, Жданов выбрал позу поудобнее, вольготно откинувшись и разложив руки на подлокотниках. – Твоя гипотеза, друг мой, хотя и кажется наиболее логичной, не учитывает один важный факт, – произнес он рассудительно, достав из внутреннего кармана портсигар. Предложив папиросу Щербатскому, вежливо отказавшемуся, он закурил. – Ты присматривался к пятнам крови в келье?– Признаюсь, я не стремился их особенно рассматривать. – На мгновение на лице Федора Ипполитовича проступило брезгливое выражение.– Напрасно. По ним очень ясно можно различить, как умер этот несчастный. – Георгий Филимонович сделал глубокую затяжку, выпустив в потолок длинную струю дыма. – Изначально убийца расположил его на лежаке, где и произвел свою ужасную манипуляцию, оставив несчастного связанным. Само собой, смерть не наступила мгновенно. Кровь, обильно изливавшаяся из полученной раны, наполняла рот умирающего, грозя утопить его. Стремясь освободиться или же мучимый болью, он свалился с лежака на пол, где и скончался от кровопотери. Кляп к тому времени ему удалось разжевать – об этом говорит состояние тряпки и обилие крови на полу.Щербатской, слушая рассказ Жданова, сильно побледнел.– И что? – наконец спросил он, почти не разжимая губ.– А то, что несчастный умирал довольно долго – часа два, не меньше. Это подтверждают и пятна на циновке – кровь там к нашему прибытию запеклась, а на полу же была относительно свежей.– Избавь меня от этих ужасных подробностей, Жорж... – недовольно произнес Щербатской, но затем вдруг замер. – Погоди... Два часа? Выходит, что в тот момент, когда...– Он уже истекал кровью в своей келье, – подытожил Георгий Филимонович, расправляя бакенбарды. – Так-то, голубчик мой, Федор Ипполитович. А ты говоришь, ничего необычного.Щербатской задумался, по своему обыкновению потирая пальцами лоб.– Что же это получается? Двойник?– Очевидно. В пользу такой догадки говорит и то, что под личиной доверенного слуги убийца мог без лишних вопросов покинуть монастырь...В дверь кабинета постучали.– Федор Ипполитович, – раздалось из-за двери, – самовар-с, как заказывали.– Входи, – бросил Щербатской небрежно, но, когда дверь открылась, удивленно воззрился на вошедшего. – Погоди-ка. А где Агафон?Крепкий мужчина средних лет в простом сюртуке, державший перед собой пышущий паром самовар, пожал плечами.– Запропал куда-то, Федор Ипполитыч. С утра его никто не видал. Комната его заперта, стучали – никто не отозвался. Вчера ушел небось к какой-нить Маруське в купеческом поселке, лишку поддал, а теперь болеет.– Весь день?! – Недовольство Щербатского нашло выход. – Вот уж я ему задам, появится он только.Слуга, не желая, как видно, попадать под горячую руку, поставил самовар на стол и, откланявшись, вышел. Федор достал из буфета две объемистые чашки и фарфоровую сахарницу.– Совсем от рук отбились, – проворчал он, расставляя все на столе. Жданов словно не слышал его.– Скажи, Федор, – вскинул он на товарища вдруг ставший туманным взгляд, – а что за хворь случилась с Будой Рабдановым?Удивленный таким поворотом, Щербатской какое-то время медлил с ответом.– Когда я навестил его утром, у него был сильный жар, к тому же расстроилось пищеварение...– Вот оно как! А есть ли в консульстве медик?– Само собой. Дашевич Аркадий Семеныч. Я направил его к больному еще утром...– Нельзя терять ни минуты. – Георгий Филимонович резко поднялся со своего места, пыхнув папиросным дымом, словно паровоз. – Отведи меня к нему!– К Рабданову?– Да нет же! К медику твоему, Дашевичу.– Жорж, ты опять принялся за свое! Я с места не двинусь, пока ты не объяснишь причин, по которым тебе нужно...– Хорошо, голубчик мой, хорошо, – прервал его Жданов. – Два года назад я стал свидетелем случая, когда отравленного мышьяком человека приняли за больного холерой.– Отравление... – Щербатской прикусил губу. – Ты считаешь, что пропажа Агафона...– Сценарий один и тот же, без сомнения! От восточных отравителей, признаюсь, я ждал большей изобретательности...– Погоди-погоди, теперь уж ты упускаешь важные детали, – Федор Ипполитович живо включился в игру ума, затеянную товарищем. – В то, что отравитель загримировался под слугу Доржиева, я могу поверить. Могу поверить и в то, что он сумел примерить личину Агафона. Но чтобы он одновременно мог сойти за монгола и русака – уволь, в это я никогда не поверю.– И верно. – Жданов разом умерил свой порыв, снова опустившись в кресло. – Но все-таки пропажа слуги в русском консульстве, внезапная болезнь важного переговорщика – и все перед отравлением персоны еще более значимой... Эти события кажутся мне взаимосвязанными.– Ну хорошо, – согласился Щербатской, – пойдем к Аркадию Семенычу. Думаю, от того, что мы справимся о здоровье Буды Рабданова, беды никому не будет.Дашевича, коренастого, ширококостного мужчину, разменявшего недавно пятый десяток, товарищи обнаружили в небольшом лазарете, пристроенном к зданию консульства. Выйдя к гостям, вызванный одним из помощников, вид он имел крайне озабоченный.– Что вам угодно, Федор Ипполитович? – спросил он ворчливо, тщательно вымыв руки и протерев их после того спиртом, распустившим по покою крепкий, щекочущий ноздри запах.– Да вот, Аркадий Семенович, хотел справиться о здоровье Рабданова...– Плохо, – отрезал медик, – черная оспа. Вы привиты, я надеюсь?– Д-да, – запнувшись, ответил Щербатской.Дашевич удовлетворенно кивнул.– Вот и славно. А теперь, господа, прошу меня оставить. Состояние больного крайне тяжелое, а лечить его, без преувеличения, нечем. Прошу извинить.Когда двери лазарета закрылись за ними, Федор Ипполитович обернулся к Жданову.– Вот ведь напасть какая! – произнес он обеспокоенно. – Только этого нам и не хватало. Но один положительный момент тут все же есть – версия твоя не нашла подтверждения.– Я бы не спешил с выводами, голубчик мой, – покачал головой Жданов. – А окажи-ка мне еще одну любезность: давай наведаемся в комнату твоего пропавшего Агафона.Щербатской отрицательно покачал головой:– Я бы и рад, Жорж, только ведь дверь заперта. Я через стены проходить не выучился еще.– Напрасно, голубчик, напрасно. Чрезвычайно полезное умение, – улыбнулся Георгий Филимонович. – Но шутки в сторону. Мне нужно, чтобы замок на его двери вскрыли.– В уме ли ты? – Щербатской шумно втянул воздух, вскинув брови. Кожа на гладко выбритой голове его при этом заметно сдвинулась.Жданов пригладил бакенбарды, достал из портсигара новую папиросу.– Выходки твои час от часу все сумасброднее становятся, Жорж.Чиркнув спичкой, Георгий Филимонович раскурил папиросу.– Как знаешь, Федор. Только попомни мое слово: за этим замком Агафон твой – мертвый лежит.– Типун тебе на язык, – нахмурился Щербатской. – Нет, Жорж. Хочешь – обижайся, да только я тебе тут не помощник. Если так неймется, иди к консулу и расскажи все это ему.– Эх, Федор! Нет в тебе азарта. – Жданова, похоже, резкий ответ товарища нисколько не расстроил. – Значит, пойду спать. Утро вечера мудренее. А заодно ужином озабочусь – вся эта суета нагоняет зверский аппетит.– Если хочешь, – Щербатской выглядел несколько смущенным, видимо раскаиваясь в своей несдержанности, – я могу составить тебе компанию.– Буду весьма рад, голубчик мой, Федор Ипполитович. Тем паче что я, признаться, не знаю даже, где мне этот самый ужин раздобыть.Спустя полчаса, сидя друг напротив друга за небольшим столом в одной из комнат Щербатского, используемой им, как видно, именно в качестве столовой, товарищи оживленно обсуждали последние петербургские сплетни, привезенные Ждановым. Свежесть их, само собой, была сомнительна, но лишенный фактически всякой неформальной связи с Северной столицей Федор Ипполитович был рад и этому. Еда, которую подавали в консульстве, была незатейлива – щи да каша из привозных крупы и овощей да местная говядина и конина, жесткие, словно подметка. Чтобы скрасить скудность блюд, Щербатской поставил на стол небольшой графин водки из неприкосновенного запаса. Поставки в эти края были редки и нерегулярны, а спиртное в списки первой необходимости не входило. Оттого немногочисленные запасы его береглись для самых редких случаев.– Что ты недоговариваешь, Жорж? – вдруг спросил Федор, резко меняя тему. Жданов вскинул бровь. – Нет, ты не гримасничай, я ведь тебя еще со студенческих лет помню. С чего ты взял, что Агафона убили? Ведь с Рабдановым не подтвердилось!Жданов, усиленно пережевывая особенно жесткий кусок мяса, какое-то время не отвечал. Наконец расправившись с ним и вытерев губы салфеткой, он торжествующе улыбнулся:– Значит, остался-таки юношеский запал в тебе, Федор. Это хорошо.– Не ерничай, рассказывай давай. – Несколько выпитых рюмок расслабили Щербатского. Полные щеки его раскраснелись, а бритая голова покрылась испариной.– Новых фактов не появилось, – заявил Жданов, назидательно подняв вилку с наколотым на нее куском соленой конины. – Но и старая гипотеза от того не распалась.– Это почему? – удивился Федор.Жданов снова взмахнул вилкой.– Почему? Потому что оспа ничем не хуже мышьяка. К твоему сведению, англичане еще два века назад использовали ее, когда воевали с аборигенами в Америке. Чтоб не лезть под дикарские стрелы, они подбрасывали им одежду, вещи, одеяла больных. Целые племена вымирали.– Думаешь, заговорщик подбросил Рабданову зараженную оспой вещь? Как же он сам не побоялся заразиться?– Ты все еще полагаешь, что наш подозреваемый – монгол? – осведомился Жданов.– Необязательно. Если откровенно, то я думаю, что за этим стоят китайцы. Их тут немало – в торговом поселении Маймачен, в паре верст отсюда. К тому же в Урге расположена резиденция амбаня, фактически – правителя Монголии, назначенного Цинской империей.– Здраво. Но и это – не препятствие. Практика прививок оспы известна в Китае уже не одно столетие, так что злоумышленник, особенно если он не раз проворачивал подобный трюк, вполне может быть защищен от этой болезни.Щербатской, уверенно подхватив графин, налил себе и Жданову еще по рюмке.

– Странный ты все-таки человек, Жорж! – сказал он, поднимая свою стопку. – Вот не мог ты сразу мне это сказать? Разве я похож на осла? Неужто ты думал, что я не пойму тебя или стану упрямиться?– Не переживай ты так, голубчик мой, – заявил Георгий Филимонович примирительно. – Твое здоровье.Когда все было съедено и выпито, друзья разошлись по комнатам, сговорившись перед тем с утра вскрыть-таки комнату Агафона. Правда, уже к утру решимость, питаемая Щербатским, сменилась похмельем, и Жданову стоило немалых усилий принудить его к исполнению своего обещания. Впрочем, нежелание Федора Ипполитовича вскоре стало понятным. Чтобы вскрыть замок, требовалось разрешение консула, а привлекать излишнее внимание к происходящему Щербатской не хотел. Наконец Жданову удалось его переубедить, и оба они предстали перед начальственные очи.Первое официальное лицо Российской империи в Урге, Владимир Федорович Люба провел в Монголии уже почти двадцать лет, за этот срок пройдя путь от простого драгомана до консула, которым стал четыре года назад. Человек невоенный, востоковед и лингвист, посвятивший жизнь изучению этой далекой земли, он с первых минут знакомства завоевал симпатию Жданова. Кратко поприветствовав гостей, он сразу же предложил перейти к сути.– Прошу меня извинить, господа, но я ужасно стеснен во времени. Не сомневаюсь, вы явились сюда не из праздности, так что излагайте свое дело – и вместе постараемся разрешить его как можно скорее.Георгий Филимонович сдержанно пересказал свое предположение об умышленном заражении Рабданова. При этом он не стал упоминать о покушении на Доржиева и возможной связи этих двух событий. Консул выслушал Жданова со всей внимательностью, после чего, задумавшись на несколько мгновений, ответил:– Вскрывайте замок, – и погрузился в изучение какого-то документа, отложенного им с приходом визитеров.Щербатской выразительно посмотрел на Георгия Филимоновича, и оба двинулись к выходу. Уже в дверях Владимир Федорович остановил их.– Вот еще что, – сказал он вполголоса, не прерывая чтения, – о судьбе Агафона Сурядова сообщайте мне любые новости. Как бы там ни было, его пропажа может стать серьезным инцидентом, фитилем, ведущим к бочке с порохом... Если его нет в комнате, необходимо срочно разыскать его.Замок вскрыли споро – среди слуг нашелся опытный слесарь. Впрочем, еще до того, как он закончил свою работу, стало ясно, что Георгий Филимонович прав в своих подозрениях – резкий неприятный запах, проникавший из-за дверей, служил неоспоримым доказательством.Так же, как и слуга Доржиева, Агафон Сурядов был связан, рот его закрывал кляп, а лицо было густо перепачкано засохшей кровью. Единственным принципиальным отличием был характер нанесенного увечья – этой жертве убийца отрезал нос.– Господь вседержитель! – Слесарь, седовласый уже мужчина, побледнел, словно береста, и, перекрестившись непослушной рукой, вышел прочь. Щербатской выглядел немногим лучше.– Выходит, заговор? – негромко спросил он осматривавшего труп Жданова. Георгий Филимонович не ответил, целиком поглощенный изучением тела. – Кто-то вознамерился расстроить наши переговоры с далай-ламой... Но каков расчет! Тонко – россиянин бы такого не измыслил. Тут восточный ум видится.Георгий Филимонович по-прежнему молчал, продолжая разглядывать покойного. Достав из пиджачного кармана пенсне и водрузив на переносицу, он с особым тщанием осмотрел кисти рук, лицо и шею убитого, а некоторые участки даже ощупал кончиками пальцев.– Ты можешь определить время смерти?– Аркадий Семеныч сможет. Я думаю, нужно опросить всех в консульстве – где были в момент убийства, что делали, кого видели. Не призрак же он: кто-то наверняка заметил постороннего человека...В коридоре послышались шаги – к комнате приближалось не меньше пяти человек. Вскоре в проеме показались консул, Дашевич и несколько казаков, один из которых нес свернутые походные носилки. Видимо, слесарь уже успел сообщить о страшной находке.– Федор Ипполитович, Георгий Филимонович, – сдержанным кивком приветствовал их Люба, – вижу, ваши подозрения целиком подтвердились. Это прискорбно. Что можете сказать?– Пока немного, – поднял голову Жданов. – Убийца связал жертву, вставил в рот кляп, затем отрезал нос и оставил умирать. Смерть наступила, по всей видимости, от попадания жидкости в легкие. Говоря просто, Агафон Сурядов захлебнулся собственной кровью. Кляп мешал ему дышать ртом, а в месте среза имело место быть обильное кровотечение.Консул повернулся к Дашевичу:– А вы, Аркадий Семеныч, что скажете?Медик озадаченно пожевал губами.– Для установления причины смерти, – произнес он, – потребуется вскрытие. Но, предварительно, высказанное предположение вполне логично.– Что странно, – продолжил Жданов, – в комнате нет следов борьбы. Да и на теле я не обнаружил синяков или ссадин. Выходит, что Сурядов добровольно дал себя связать. Я осмотрел тело на предмет инъекций – ему могли сделать укол морфия, например, – но здесь очень плохое освещение. Потребуется повторный осмотр кожной поверхности в прозекторской.Дашевич кивнул. Владимир Федорович, прикрыв глаза, чтоб не видеть погибшего, спросил:– Получается, что ваша идея об умышленном заражении Рабданова оспой подтверждается?– Увы! – кивнул Жданов. – Кто-то желал смерти этого человека.– Полагаете, убийца подкупил Сурядова, дабы тот подбросил Буде Рабдановичу зараженный оспой предмет, после чего лишил Агафона жизни?– Это разумное предположение.– Как думаете искать убийцу?Жданов пожал плечами.– Владимир Федорович, я ведь не сыщик. Я – ученый. Полагаю, расследование лучше передать людям, более пригодным для этого.– Говоря откровенно, никого, более пригодного, чем вы, Георгий Филимонович, у меня нет. – Люба испытующе посмотрел на Жданова. – Если бы не ваша блестящая догадка, мы, во-первых, не обнаружили бы пропавшего так быстро, а во-вторых, могли бы и не уразуметь его связь с болезнью Рабданова. Так что покорнейше прошу вашего содействия в этом вопросе.– Необходимо поставить в известность Петра Кузьмича – он рассчитывает на мою помощь в подготовке экспедиции...– Поставьте, – кивнул Владимир Федорович. – Хоть, по правде сказать, я не думаю, что расследование будет отнимать у вас слишком много времени. Господа.Кивнув присутствующим, консул вышел. Дашевич кашлянул, привлекая к себе внимание.– Думается мне, – сказал он, обращаясь к Георгию Филимоновичу, – что убийца едва ли стал везти оспу издалека – слишком велик риск. Нужно искать больных в Урге.– Это зачем еще? – удивился Щербатской.Дашевич, склонившийся над убитым, ответил:– Затем, что больной или его близкие могли запомнить человека, который забирал его вещи... Орудовали бритвой или скальпелем – линия среза чистая... Хотя... – он поиграл желваками на скулах, – срезать бритвой носовой хрящ вряд ли получится. Тут нужно что-то потяжелее. – Отступив от тела, он обернулся к мявшимся за дверями казакам: – Ну-ка, братцы, заберите его да снесите в лазарет.Жданов и Щербатской освободили комнату, позволяя казакам пройти. Георгий Филимонович в задумчивости приглаживал большим пальцем бакенбард.– Аркадий Семенович, голубчик, в каком сейчас состоянии Рабданов? В сознании?– Если бы, – досадливо скривил губы Дашевич. – В беспамятстве с того самого момента, как я обнаружил его. Оспа – страшная болезнь, а здесь мы вдобавок имеем дело с Variola Major, так что прогнозы я склонен давать самые неутешительные.Он расстегнул верхнюю пуговицу мундира и промокнул лоб небольшим платком, хотя в коридоре было отнюдь не жарко. Весь вид его являл собой пример крайнего нервного истощения, вероятно вызванного событиями двух последних дней.– А по характеру течения болезни вы в состоянии определить время заражения?– Очень грубо, с погрешностью в день-два. Опыта в лечении оспы у меня мало, да и скорость ее развития зависит от слишком многих факторов...– Это прискорбно, – вздохнул Жданов, механически протянул руку к портсигару, но затем, раздумав, повертел его в руках и снова положил в карман.Дашевич ушел вместе с казаками, оставив Жданова и Щербатского наедине. Федор Ипполитович помассировал пальцами виски, устало прикрыв глаза.– Я бы предложил выпить крепкого чаю, – невозмутимо заявил Георгий Филимонович. – Самое время немного отвлечься.– Ты всерьез думаешь, Жорж, что нам удастся завязать отстраненную беседу? – Федор Ипполитович натянуто улыбнулся. – Два года я провел в Урге, но никогда доселе...Тут он замер, воззрившись прямо перед собой в какую-то невидимую точку. Посетившее его озарение было столь молниеносным, что несколько мгновений Щербатской сохранял полнейшую неподвижность, словно соляной столб.– Федор, что случилось? – обеспокоенно спросил Жданов.Щербатской вскинул руку в предупреждающем жесте.– Погоди... когда в одна тысяча девятьсот пятом я направлялся в Ургу, в Верхнеудинске я встретился с Алексеем Матвеичем Позднеевым, ректором Восточного университета, который переехал туда из Владивостока на время войны с японцами. У нас случилась увлекательнейшая беседа о монгольском буддизме, и среди прочего Алексей Матвеевич весьма подробно описал мне характер и биографию Богдо-гэгэна... Среди прочего он упомянул, что уже в юном возрасте хубилхан проявил себя независимым властителем, чем вызвал недовольство императорского двора. Из Пекина в Ургу было отправлено большое посольство. Откуда-то стало известно, что в свите послов скрывается один из знаменитых да-лам – лам-отравителей. Тогда Богдо-гэгэн покинул Ургу и не возвращался до отъезда посольства.– Поучительная история, ничего не скажешь, – кивнул Жданов, – но позволь узнать, как она связана с нынешним делом?– Ты не дал мне договорить, Жорж. – Щербатской очевидно наслаждался моментом. – Когда все улеглось, среди прочих слухов стал ходить и такой, что да-ламу включили в пекинское посольство с согласия Лхасы. А может, даже по ее просьбе. Я хочу сказать, что мы не включали в свои подозрения тибетскую миссию в Урге. А между тем столь сложная и изощренная манера скорее присуща тибетскому уму, нежели китайскому.– Но есть ли смысл далай-ламе убивать своего ближайшего соратника?– Прежде всего, он мог и не знать об этом. Трон буддийского первосвященника окружает множество партий и союзов. Но не исключен и тот вариант, что далай-лама, охладев к переговорам с нами, пожелал таким жестким способом закончить их, заодно избавившись от главного русофила в своей свите.– Это мало что дает нам, голубчик мой, – с сожалением констатировал Жданов. – Такая теория только порождает новые вопросы. Но, возможно, твоя догадка верна.В ответ на удивленный взгляд товарища Георгий Филимонович извлек из кармана небольшой бумажный лист с короткой надписью и засохшими пятнами крови.– Это, кажется, на тибетском. Ты можешь прочесть?Федор Ипполитович поднес бумажку к глазам.– Палден Лхамо, – произнес он тихо. – Почему ты не показал ее Любе?Жданов забрал лист и спрятал его во внутренний карман.– Потому, голубчик мой, что не хотел раскрывать связь с убийством слуги Доржиева.– Что за нелепица? – поразился Щербатской. – Консул даже не знает о нем!– Как знать, как знать. Мне кажется, такой человек, как Владимир Федорович, всегда держит руку на пульсе событий. Оттого и его пристальный интерес к произошедшему здесь, у нас.– А мне кажется, ты чересчур подозрителен, Жорж, – покачал головой Федор Ипполитович. – Не все вокруг склонны связывать события в цепочки так, как это делаешь ты.– Не все. Но грамотный дипломат просто обязан это делать.– Грамотного дипломата не поставят консулом в Монголию...– Ой ли? Впрочем, пусть его. Оставим этот спор до лучших времен. Что значит это твое «Палден Лхамо»?– Великая хозяйка жизни. Так же, как и Бегдзе, она одна из докшитов, гневных божеств. По легендам, она была супругой Ямы – повелителя подземного мира, или Махакалы, Великого Черного. Оба они – также докшиты.– Я предполагал нечто подобное, – кивнул Георгий Филимонович. – Все, довольно. Если я еще хоть пару минут проведу на ногах, рядом с комнатой, насквозь пропитанной трупным запахом, то у господина Дашевича прибавится еще один пациент. Пойдем, Федор. Горячий чай, а лучше – сытный обед окажет на ход наших размышлений самое благотворное влияние.Меню в российском консульстве не отличалось особенным разнообразием. Этот существенный изъян восполняла добросовестность поваров, которые не жалели ни мяса, ни масла, ни приправ, компенсируя простоту сытностью.– В купеческих домах кормят куда как получше, – заметил Щербатской. – Только вот купцам до таких, как мы, дела не много: говорить им с нами решительно не о чем, в гости зовут редко, а если и зовут, то обязательно с корыстной целью какой-то.– Ничего, – Жданова простота блюд, похоже, нисколько не волновала, – можно и без купеческих разносолов неплохо жить. Не хлебом единым, как в Писании сказано.Сытость принесла умиротворение, успокоив мятущиеся мысли и настроив друзей на философский лад. Из-за окон раздавался металлический перезвон – какая-то монашеская процессия следовала из храма в храм, сопровождая свой путь звоном ритуальных бубенцов, колокольцев и металлических полос. К этим нестройным, для русского, звукам примешивались протяжные песнопения монахов, казалось, состоящие из одного бесконечного слова, тянущегося, словно дым от костра в вечернем небе.На столе пофыркивал, сверкая начищенной медью, пузатый самовар. Разлив чай по чашкам, ученые наблюдали, как поднимается над коричневой гладью чая густой, ароматный пар.– Вот ведь какая штука, – начал Жданов после недолгого молчания, – выходит, что обоих слуг убили не просто так.– Само собой, – с некоторым удивлением согласился Федор Ипполитович. – Убили их, дабы добраться до хозяев...– Не скажи. Чтобы подбросить Рабданову заразную вещь, убивать Агафона было совершенно необязательно. Да еще так, чтобы сразу ясно было, что всякий русский в Урге – вне подозрений. Жаль, что Дашевич не может достоверно сказать, когда Рабданов заразился, – не сравнишь со временем смерти Сурядова.– Полагаешь, что да-лама убил Агафона до того, как заразился Рабданов?– Не убил, – возразил Жданов, – а связал и искалечил. Смерть наступила позже. А ты, я гляжу, все же укрепился в мысли, что наш преступник – тибетец?Щербатской пожал плчами:– Надо же его как-то называть? Да-лама, на мой вкус, вполне подходящее имя.– Хорошо, пусть будет да-лама, – не стал возражать Жданов. – Расскажи-ка мне лучше про этих докшитов.– Изволь. Не только расскажу, но и покажу. В Бурятии я приобрел несколько танок – так называются ламаистские иконы, написанные на ткани. Помнится, среди них есть и божества, которые тебя интересуют. Обожди немного.Щербатской встал и вышел в соседнюю комнату, служившую ему рабочим кабинетом. Вскорости он вернулся, держа в руках широкий альбом, который положил на столе перед товарищем. Внутри альбома оказались переложенные калькой и приколотые тонкими булавками на толстый картон шелковые картины. Их отличали яркие краски и множество мелких деталей, хотя композиция почти всегда была одинаковой: основная фигура в центре и несколько малых – вокруг, как правило, сверху и снизу. Остановившись на одном из изображений, Щербатской произнес:– Это – Бегдзе или, как его называют в Тибете, Джамсаран.Картина изображала мужское божество в доспехах, объятое языками пламени и клубами дыма. Лицо бога было искажено гневом, три глаза излучали ненависть, а оскаленный рот украшали острые клыки. Шлем был украшен бусами из человеческих черепов, а пояс заменяла низка из отрубленных голов. Ногами бог попирал человека и зеленую лошадь. Воздетая для удара правая рука сжимала клинок с рукоятью в виде скорпиона, а в левой бог сжимал легкие и сердце, изображенные с поразительной анатомической точностью.– Суров, – уважительно поджав нижнюю губу, констатировал Жданов.Федор Ипполитович кивнул:– Как и всякий докшит. Не зря слово это означает «ужасный палач». – Пролистав еще несколько страниц, он указал на открывшееся изображение: – Лхамо.Стиль изображения был сходен с предыдущим, за исключением того, что в центральной фигуре угадывались женские черты, и изображена она была верхом на коне. Лицо ее, также с тремя глазами, выражало сильный гнев, а из оскаленной пасти торчало человеческое тело. Фигуру окутывало серое пламя, а под ногами коня была красная вода – кровь, видимо. В поднятой руке богиня сжимала дубину, а к седлу были приторочены гадательные кости и странный мешок.– Что это? – спросил Жданов, указав на заинтересовавшую его деталь.Федор Ипполитович присмотрелся.– Один из неотъемлемых атрибутов богини – мешок с болезнями, – пояснил он, а затем принялся листать дальше. – Черный Махакала. Весьма сложный для европейского разума бог, поскольку имеет семьдесят пять обличий. Легенды чаще всего называют его демоном, усмиренным буддами и поставленным на службу дхарме. Но есть и другая легенда, отголоски которой можно различить на картине. Видишь, вокруг Махакалы шесть малых фигур, объятых серых огнем?Жданов кивнул. Сам Махакала, шестирукое божество, украшенное, как и предыдущие докшиты, черепами, оружием и частями тел, был изображен в ореоле красного огня.– Легенда гласит, что Авалокитешвара, Великий Милосердный, проведя семь лет в печали, решил принять гневный облик, и тогда из его сердца возник синий слог ХУМ, который и стал Махакалой. Тут же произошло шесть землетрясений. Амитабха и бесчисленные будды в один голос воскликнули, что у Махакалы достаточно силы, чтобы исполнить все желания, если желающий праведен и честен. Шесть фигур на картине символизируют эти шесть землетрясений.Щербатской отодвинулся от альбома, помассировав пальцами уголки глаз у переносицы. Видно было, что он сам увлекся этим рассказом и несколько смущен тем фактом, что может рассказать так мало.– Также к докшитам относят Яму, которого монголы зовут Эрлик, Пекхара, также называемого Белый Брахма, Экаджати, Голубую Тару, а еще Куберу и Вайшаравану, хотя последних можно считать исключениями из общего ряда, поскольку эти боги обычно предстают в доброй ипостаси.Жданов задумчиво разглядывал открытую перед ним картину. Наконец он обернулся к Федору.– Покажи мне кого-то из них. Пекхара или Яму, например.Щербатской принялся бережно листать альбом и в конце концов остановился на картине, изображавшей белокожего бога, едущего верхом на льве и целящегося из лука. У бога было три головы и шесть рук, в которых он держал разное оружие. Жданов какое-то время рассматривал картину, затем указал в ее нижнюю часть.– Не могу рассмотреть. Что это?Федор Ипполитович прищурился, потом встал и вышел в кабинет, откуда вскорости вернулся с большим увеличительным стеклом. В его выпуклом глазе мелкие детали изображения удалось рассмотреть.– Видимо, это жертвенные подношения... – пробормотал Щербатской, щурясь, – сердце... легкие... это, видимо, печень... а эти, помельче...– Нос и язык, – за него закончил Георгий Филимонович.Товарищ его выглядел раздосадованным.– Как же я раньше не подумал, – сокрушенно покачал он головой, – это ведь традиционные жертвоприношения, которые делаются докшитам. Правда, уже много лет их заменяют слепками из теста...– Видать, не все. – Жданов аккуратно закрыл альбом. – Оба слуги были не инструментами, но жертвами, которые да-лама приносил для успеха своего предприятия...– И как это поможет нам? – неуверенно поинтересовался Щербатской.Жданов пожал плечами.– Боюсь, что никак. В лучшем случае, узнав о пропаже человека, мы можем предполагать, что в течение часа-двух после его исчезновения будет совершено убийство. Ты не возражаешь, если я закурю?– Нисколько.Щербатской унес альбом в кабинет, а Георгий Филимонович достал из портсигара папиросу и некоторое время раскатывал ее в пальцах. Тонкая, почти прозрачная бумага издавала едва слышимый хруст.– Завтра Богдо-гэгэн будет проводить большую торжественную церемонию, – решив, как видно, сменить тему беседы, сообщил Федор Ипполитович, вернувшись в комнату. – Ожидается значительное скопление народа. Тебе раньше доводилось присутствовать на подобных церемониях, Жорж?– Нет. – Жданов чиркнул спичкой и сделал пару затяжек, раскуривая папиросу. Аккуратные паутинки серого дыма поднялись к потолку.– Весьма рекомендую, – сев за стол, Щербатской повернул ручку самовара, наполнив свою чашку кипятком, затем долил заварки и бросил пару кубиков сахару. – В Ургу в эти дни приезжают тысячи паломников. Религиозность этих туземцев европейцу кажется поразительной: они могут часами ждать появления своего Живого Будды, который в итоге произнесет лишь краткое благословение.– Мне казалось, что подобные церемонии должны быть обставлены с большой пышностью, – заметил Жданов, несколько успокоившийся под воздействием табачного дыма.Щербатской сделал осторожный глоток из своей чашки.– Так и есть, – кивнул он, – церемония может длиться достаточно много времени, сопровождаясь пением, музыкой и костюмированными шествиями. Но сам Богдо-гэгэн появляется обычно ненадолго.– Людям необходимо соприкасаться с божественным, – откинувшись на диване и выпустив несколько дымных колец, заявил Георгий Филимонович. – Подобное соприкосновение составляет фундамент их внутреннего мироустройства. В случае с монголами или тибетцами ситуация кажется мне особенно удобной. Многоуровневый мистицизм пропитывает их жизнь настолько, что в каждом ее аспекте они могут видеть присутствие божественного. Чего стоит только бесконечная цепь перерождений далай-лам, панчен-лам и Богдо-гэгэнов!– Это действительно феноменальное культурное явление, – согласился Щербатской. – Ты знаешь, Жорж, что существует крайне формализированная, сложная процедура выявления очередного тулку? Тщательно рассчитан срок пребывания души святого в бардо – промежуточном состоянии между жизнью и смертью, разработаны методики вычисления возможных мест рождения нового тулку. После его обнаружения, как правило, проводится ряд самых скрупулезных исследований: специальная комиссия из лам исследует тело и душу кандидата, ища специальные отметины. Говорят, младенцам дают любимые вещи предыдущего хубилхана, спрятанные среди других, похожих. Обычно новый хубилхан безошибочно выбирает те предметы, которые принадлежали ему в прошлой жизни. Я нахожу это явление удивительным и выходящим за рамками понимания мира, которое дает нам европейская наука. Навязанная британцами вера во всесилие материалистической науки в этих краях кажется весьма сомнительной, если даже не смешной. Открытия последних десятилетий меркнут перед глубочайшей мудростью поколений, но должно пройти еще немало лет, чтобы подобная мудрость смогла укорениться в наших головах.Жданов кивнул, сделавшись от слов товарища задумчиво-отстраненным.– Путешествуя по Азии, – произнес он тихо, – я не однажды стакивался с явлениями, выходящими за пределы моего понимания. Я всегда старался воспринимать их с той позиции, что всякому явлению существует научное объяснение. И ежели в тот момент оно мне было неизвестно, это еще не доказывало факт отсутствия такого объяснения... И все же удивительная, таинственная, непостижимая суть Востока не раз заставляла меня сомневаться в правильности такого убеждения.В желтоватом свечении керосиновой лампы танцевал в воздухе дым, вился пар над чашками с чаем, да слышно было, как ветер гудит разными голосами, просачиваясь через оконные щели. Зимний вечер казался бесконечным, а темы для бесед постепенно иссякли. Распрощавшись, друзья отправились спать.Георгий Филимонович немного почитал на сон грядущий, ознакомившись со взятой в дорогу монографией Козлова «Монголия и Кам», написанной Петром Кузьмичом по возвращении из первой его экспедиции. С чтением не ладилось: раз за разом мысли Жданова возвращались к происшествиям двух последних дней. Картина складывалась стройная, но неясной пока оставалась только одна деталь – почему оба убитых не оказали сопротивления да-ламе? Если причиной их необычайной покладистости был усыпляющий яд, Дашевич мог обнаружить его следы. Впрочем, наверняка Аркадий Семенович далек от реалий судебной медицины, да и оснащение лазарета приборами и реагентами, скорее всего, оставляло желать лучшего. Если же да-лама был монголом или тибетцем, есть шанс, что появление его в консульстве могло быть кем-то отмечено. Но и на это всерьез рассчитывать не приходилось: даже прослужив в этих краях не один год, многие русские так и не научились различать здешних туземцев, продолжая воспринимать все их множество «одним лицом». Среди служащих консульства было, конечно, немало и бурят, таким недостатком не обремененных, – в частности, в окружении того же Рабданова.Мысль была хороша, и Жданов крепко за нее ухватился. Вскочив с кровати в одном исподнем, он в возбуждении прошелся по спальне. Завтра утром нужно было выяснить, кто из служащих-бурят мог быть в консульстве в момент покушения – или же собрать всех, если число их невелико. Удовлетворенный этим умозаключением, Георгий Филимонович выкурил папиросу и спокойный отошел ко сну.Утро разом смешало его планы. Отправившись к консульским приказчикам, он был встречен казачьим хорунжим, который тут же, безо всяких церемоний, подхватил Георгия Филимоновича под локоть и отвел в сторону.– Вы – Жданов? – спросил он скорее для того, чтобы соблюсти формальность, нежели сомневаясь в себе. Георгий Филимонович кивнул. – Григорий Нестеровский, – представился хорунжий. – Владимир Федорович сообщил, что вы занимаетесь расследованием убийства Агафона Сурядова.– Да, это так, – кивнул Жданов.Нестеровский попытался разгладить усы, но, очевидно нервничая, сильно дернул и поморщился.– Вчера вечером один монгол доставил к нам тело русской девушки. Несчастную зарезали.– Позвольте, а я каким образом к этому причастен? – поинтересовался Жданов, напустив на себя невозмутимый вид. – Я ведь говорил Владимиру Федоровичу, что не занимаюсь профессиональным сыском.– Увольте, господин Жданов. Мне поручено только известить вас и сообщить, что тело находится в лазарете у Дашевича. А уж чего и кому вы говорили – то дело ваше. Честь имею.– Хорошо, – кивнул Жданов не дождавшемуся ответа хорунжему.Нестеровский, закончив говорить, развернулся и отправился восвояси, оставив Георгия Филимоновича в некотором смятении. Взвесив обстоятельства и рассудив, что Дашевича навестить сегодня все равно придется, Жданов отправился-таки к приказчикам. Непродолжительная беседа выявила, что помимо Рабданова на постоянной службе в российском консульстве числились восьмеро бурят и два монгола. Договорившись, чтобы их собрали для разговора, Георгий Филимонович отправился в лазарет.Мина, с которой Аркадий Семенович встретил гостя, была еще более пасмурной, нежели вчерашняя.– Вам уже сообщили? – вместо приветствия спросил он.Жданов кивнул, затем пригладил бакенбарды и достал из кармана портсигар.– Угоститесь? – спросил он Дашевича, открыв крышку.Тот кивнул.– Всенепременно. – Протянув руку, он достал папиросу и, размяв ее в пальцах, прикурил от спички, зажженной Георгием Филимоновичем.– Зачем меня позвали, голубчик? – спросил Жданов, также закуривая.Аркадий Семенович выпустил мощную струю дыма.– А как же без вас? Взялся за гуж – не говори, что не дюж.– Но позвольте! Что же мне теперь – всякую смерть россиянина в Урге расследовать?– Отчего ж всякую? – удивился Дашевич. – Эта смерть к вам отношение имеет самое прямое. Не нужно быть сыщиком, чтобы понять, что Сурядова и девицу эту один и тот же живодер к Богу отправил.– Вот как? – удивился Жданов. – И как же вы это поняли?– Страсть у него есть приметная. К хирургическим опытам.Выражение лица Георгия Филимоновича сделалось непроницаемым. Подозрение это теплилось в нем еще с первых слов хорунжего, но отчего-то очень не хотелось верить этому подозрению.– Где тело? – коротко поинтересовался, глядя на медика.Тот затянулся, выпустил дым через ноздри.– Я предостерегаю вас от осмотра погибшей. – Аркадий Семенович говорил спокойно, невозмутимо, словно о вещах совершенно обыденных. – Мороз предотвратил разложение, а вот местное зверье до тела таки добралось. Вид не слишком приятный, смею вас заверить.– Понимаю. И все же мне необходимо осмотреть ее.– Воля ваша, – не стал спорить Дашевич. Несколькими глубокими затяжками докончив папиросу, он затушил окурок и выбросил его в урну. – Прошу за мной, – рукой указывая на дверь, пригласил он.Вид погибшей действительно был крайне неприятен. Стараясь не обращать взгляд на повреждения, которые уже после смерти нанесли ей следы когтей и зубов, Жданов осмотрел рану, послужившую причиной смерти несчастной.– Несомненно, убийца обладает немалыми познаниями в хирургии, – прокомментировал Аркадий Семенович, – равно как и необходимым инструментарием. Хотя школа, безусловно, не европейская.– Полагаете? – спросил Жданов, не прекращая осмотра.Дашевич улыбнулся.– Обижаете, Георгий Филимонович. Посмотрите, как была вскрыта грудная клетка. Европеец сделал бы стандартный разрез – от шеи до паха. А этот вскрывал со спины, отделяя ребра от позвоночника. Такой метод более трудоемкий и сложный.– Что еще можете сказать?– Часть внутренних органов повреждена трупоедами. Но сердце – его вырезал живодер. Можно видеть следы срезов на кровеносных жилах.– Значит, сердце, – задумчиво проговорил Жданов. – А время смерти? Смогли установить?– Трудно, Георгий Филимонович, трудно. Не меньше двух суток, это как пить дать, а точнее не скажу – несчастную бросили на морозе, да тут еще и волки постарались...– Двое суток. – Жданов отошел от прозекторского стола и скрестил руки на груди. – А при ней ничего необычного не обнаружилось? Меня интересует небольшой лист бумаги с надписью на тибетском или монгольском.– Нет, ничего такого. Но кое-что необычное я все ж таки обнаружил. – Аркадий Семенович поднял руку убитой, продемонстрировав таким образом темные круги на коже. – Видите? – спросил он.Жданов кивнул.– Трупные пятна?– Нет, Георгий Филимонович, не они. Гематомы. И их по телу – множество. И шишка на голове, крупная, с кровоподтеком. Судя по состоянию, появились они за час или два до наступления смерти.– Значит, здесь да-ламе не повезло, – вполголоса произнес Жданов.Дашевич, заинтересованный чем-то на теле убитой, не поднимая глаз, переспросил:– Что, простите?– Ничего-ничего. Скажите, а что с Сурядовым? Ничего примечательного?– Отчего же. – Дашевич распрямился и направился к соседнему столу, на котором лежало прикрытое простыней мужское тело. – С ним также не все гладко.Сняв с убитого простыню, Аркадий Семенович взял его за подбородок, запрокидывая голову. На бледной шее, вымытой от натекшей крови, отчетливо была видна светло-фиолетовая поперечная линия.– Странгуляционная полоса, – пояснил Дашевич. – Слишком светлая для того, чтобы полагать смерть от удушья, но все же. Несчастного придушили, возможно, до обморочного состояния.– А яды? Вы проверяли его на предмет отравления?– Увы, Георгий Филимонович, увы. Я не располагаю ни средствами, ни знаниями, необходимыми для такого исследования. Если Сурядов и был отравлен, подтвердить это нет никакой возможности.– Жаль, – задумчиво проведя пальцами по бакенбардам, пробормотал Жданов. – Впрочем, удушение ничем не хуже яда...Покинув лазарет, Георгий Филимонович отправился завтракать. Во всей этой утренней суете о завтраке он совершенно позабыл, и теперь, когда время уже приближалось к полудню, бренное тело его в полный голос жаловалось на такое непростительное упущение.В столовой он встретил Петра Кузьмича. Путешественник, видимо, решил пополдничать либо так же, как и Жданов, задержался и не попал к урочному завтраку. Поздоровавшись, ученые сели рядом.– Я слышал, Георгий Филимонович, что консул поручил вам расследование убийства, – проговорил Козлов.Жданов сокрушенно покачал головой.– Увы, Петр Кузьмич, я имел неосторожность проявить наблюдательность и таким образом создать о себе ложное впечатление. За что и наказан.– Эк вы, любезный, все представили! – Козлов даже кашлянул в кулак, пытаясь скрыть свое удивление. – Выходит, Владимир Федорович против воли подвизал вас на сыскное поприще?– Вне всякого сомнения, – заявил Жданов, промокнув губы салфеткой. – Тому есть не менее двух свидетелей.Козлов испытующе взглянул на коллегу.– Я мог бы побеседовать с Любой об освобождении вас от этой обязанности – тем паче что она может быть сопряжена с немалым для вас риском.Жданов покачал головой.– Заверяю вас, Петр Кузьмич, что опасность для моих жизни и здоровья не настолько велика, как вам могло показаться. Едва ли мне доведется встретиться с убийцей лицом к лицу. Даже если фортуна улыбнется, и я установлю его личность, то едва ли мне достанет смелости пытаться задержать его самостоятельно. Для подобных нужд консульство располагает казачьим отрядом – чему я, признаюсь, несказанно рад.Козлов, не сводивший с Георгия Филимоновича внимательного взгляда, какое-то время молчал. Затем, словно приняв некое решение, заметил:– Вам стоит помнить, в каких условиях вы ведете сыск. Урга сейчас скорее похожа на пороховой склад, нежели на город. Малейшая искра – и может произойти взрыв.Жданов отставил опустевшую тарелку.– Не могу сказать, что до конца понял смысл сказанного вами, Петр Кузьмич.– Я поясню. Пребывание далай-ламы в Урге крайне невыгодно китайскому правительству. Стремясь вернуть его в Лхасу, где он будет находится под постоянным контролем британцев, признающих суверенитет Китая над Тибетом, китайцы предпринимают множество различных мер. Официальные письма и требования – лишь вершина айсберга. Ниже, невидимые стороннему наблюдателю, проводятся бесчисленные интриги, направленные на изгнание тибетского правителя из Монголии. Среди прочих особенно выделяется игра на чувствах молодого и амбициозного Богдо-гэгэна, уже успевшего продемонстрировать и императорскому двору, и тибетской теократии свои намерения полновластно править монгольским народом. Сейчас, с прибытием далай-ламы в Ургу, позиции монгольского Живого Будды пошатнулись, и из первого духовного лица он превратился во второе. Поток паломников разделился, и все большая часть из них посещает лхасского изгнанника, почитая его более святым, нежели монгольский хубилхан.Козлов остановился, оценивая реакцию Жданова на услышанное. Георгий Филимонович молчал, ожидая продолжения.– Китайские дипломаты и шпионы, приставленные ко дворам обоих святых, делают все возможное, чтобы усугубить наметившийся раскол. Особенно рьяно они обхаживают Богдо-гэгэна, который, в силу молодости и импульсивности характера, более подвержен внушению подобного рода.Жданов закурил, продолжая смотреть на собеседника.– Если я правильно вас понял, Петр Кузьмич, вы хотите сказать, что, буде пойманный моими стараниями убийца окажется тибетцем или монголом, это может привести к обострению конфликта между далай-ламой и Богдо-гэгэном?Козлов кивнул:– Или же, окажись он китайцем – к негативному повороту в отношениях России с империей Цинь.Жданов задумчиво погладил бакенбарды.– Я приму ваш совет, Петр Кузьмич – надеясь при этом, что и вы понимаете: имеет место покушение на одну из ключевых фигур в русско-тибетской дипломатии.Козлов покачал головой.– Любезный мой Георгий Филимонович, – произнес он, вставая из-за стола, – а есть ли она, дипломатия эта?

К двум часам пополудни Жданов в сопровождении Щербатского отправился на площадь Поклонений. Вокруг храма бодхисатвы Авалокитешвары, центрального храма монастыря Гандан, собралось несколько тысяч верующих, по большей части монголов. Разноцветные халаты и меховые шапки их образовывали пестрый ковер, в котором резко выделялись золотым шитьем и яркими оттенками красного одеяния местной знати. Халаты же простых монголов, по большей части, имели цвета серо-коричневой гаммы и были почти лишены украшений и излишеств. Над площадью стоял ровный гул множества человеческих голосов, в сдержанном возбуждении обсуждавших грядущее появление Живого Будды. Георгий Филимонович наклонился к Щербатскому и спросил, стараясь говорить как можно тише:– Я думал, церемония должна была начаться с самого утра. В чем причина задержки?– Никакой задержки. Здесь так принято – народ начинает стекаться к храму еще до рассвета, а церемония начинается глубоко за полдень, – Федор Ипполитович говорил в голос, нисколько не стесняясь.– И что, все это время люди проводят на ногах в ожидании начала?– А что тебя удивляет, Жорж? Разве православные ведут себя как-то иначе, когда дело доходит до выставления чудотворных икон или служб, проводимых патриархами?Георгий Филимонович пожал плечами, не став отвечать на вопрос товарища. В чем-то Щербатской, несомненно, был прав, но Жданову, родившемуся и выросшему в среде интеллектуальной, где трепетное отношение к науке неизбежно преобладало над религиозным рвением, столь очевидное столкновение с последним было в новинку.Неожиданно над площадью разнесся громкий рокочуще-утробный звук – зазвучали могучие сурмы, оживляемые сильным дыханием крупнотелых монахов. Им вторил глухой стук множества барабанов и многоголосый металлический перезвон. Ворота храма широко распахнулись, выпуская неспешную монашескую процессию. Возглавляли ее ламы, одетые в желтые длиннополые халаты и остроконечные шапки с высокими гребнями из конских волос, спадающих на спины. В руках часть из них держала знамена на невысоких древках. За ними следовали монахи, облаченные в сложную многоцветную одежду с множеством свободных концов, развевавшихся на ветру. Лица их скрывали маски, многократно превосходящие в размере людскую голову. Маски, скорее всего, изображали тибетских божеств, но Жданов не был уверен в своем суждении, поскольку расстояние было большим, а место, с которого он наблюдал за процессией, не самым удачным.Открывающие процессию монахи расступились, образовав полукольцо. Паломники подались назад, освобождая место, в толпе поднялась некоторая суета, впрочем происходившая в почти полном молчании. Ламы в масках, войдя в образовавшееся пространство, начали ритуальные движения, чем-то напоминавшие сложный танец и все же слишком чуждые этом понятию – во всяком случае, на взгляд европейца. Замыкали шествие монахи-музыканты. Незамысловатыми их инструментами служили маленькие барабаны, бубенцы, колокольчики и просто металлические пластинки, по которым они ударяли специальными молоточками. При этом почти все монахи пели – если эти звуки можно было назвать пением. Они издавали странное подобие аритмичного рычания, в котором одна нота не сменяла другую, но плавно перетекала, как бывает, когда настраиваешь струну на виолончели или контрабасе. Казалось, человеческое горло в принципе не способно издавать такие звуки, и, судя по всему, это пение требовало от исполнителей немалых усилий. Создаваемая ими музыка казалась хаотичной и начисто лишенной гармонии и ритма. И все же движения монахов в масках находились с ней в странном, почти необъяснимом согласии.Церемония заняла достаточно много времени – не меньше часа, пожалуй. После ее окончания сквозь толпу прошло несколько десятков монахов с деревянными колотушками и большими сумками, в которые паломники складывали самые различные предметы: глиняную посуду, мотки ниток, ткань, кожу, запечатанные бутыли и бурдюки. Одетые богаче щеголяли золотыми и серебряными монетами китайской и русской чеканки, дорогими мехами и предметами, купленными в торговых кварталах. Наконец, когда все сборщики вернулись к храму, сурмы снова протрубили, и в воротах, в окружении множества почтенных и богато одетых монахов, появились двое, мужчина и женщина, чьи одеяния выглядели особенно роскошно. По заполнявшей площадь толпе прошла волна, заставившая всех разом опуститься на землю. Бедняки пали ниц, касаясь лбами земли, знать преклонила колени и согнулась в поклоне. Жданов, Щербатской и другие немногочисленные русские, оказавшиеся на площади, несколько замешкались, но затем также поклонились, отдавая дань уважения первому духовному лицу принявшей их страны.Богдо-гэгэн, широколицый крупный мужчина с гладкой кожей, одетый в золоченый халат, воздел руки в благословляющем жесте, произнеся краткие слова напутствия. После этого под оглушающие звуки сурм и стук барабанов царственная чета двинулась вперед, в освобожденное монахами вокруг входа в храм пространство. Народ медленно поднимался с земли, над площадью снова поднялось гудение многих голосов, в этот раз пропитанное благоговением и радостью.– Кто эта женщина, что идет рядом с Богдо-гэгэном? – поинтересовался Жданов у Щербатского.– Это Цэндийн Дондогдулам, его официальная супруга.– Разве школа Гэлуг не предписывает целибат своим последователям?Федор Ипполитович пожал плечами:– Не забывай, о ком идет речь. Богдо-гэгэн в сознании монгольского народа – многократно переродившийся святой, предположительно потомок Таранатхи, одного из величайших мыслителей и практиков тантрического буддизма. В первом Богдо-гэгэне распознал хубилхана сам «Великий Пятый» далай-лама, личность играет важную роль в истории этих мест. Таким образом, для монголов Богдо-гэгэн свят изначально, уже своим происхождением, за которым стоят семь, а точнее, восемь предыдущих праведных жизней. В отличие от православных святых, канонизация которых может быть произведена только после смерти, Богдо-гэгэн не нуждается в доказательствах своей святости, ибо обладает ею изначально, а значит, все его деяния, каким бы они ни казались, должны рассматриваться как деяния бодхисатвы, личности, отказавшейся от достижения нирваны во имя служения людям.– Выходит, что, следуя Восьмеричному пути, буддист достигает просветления, а достигнув оного, уже не обязан его придерживаться?– Фактически так. В состоянии просветления буддист свободен от страдания, описанного в Четырех Благих Истинах, оно не представляет для него никакой угрозы.Тем временем завершивший обход Богдо-гэгэн, поддерживая супругу, направился назад к воротам храма. Жданов же, окончив беседу, обернулся, привлеченный странным, неуместным в подобной обстановке звуком, раздавшимся из-за спины. Стук копыт по промерзшей земле, конский храп и звяканье сбруи явно указывали на появление всадника, хотя даже самые богатые из монгольских князей пришли на площадь спешенными.На противоположном от храма краю площади Жданов увидел верхового казака в черкеске и папахе, с закрепленной у седла винтовкой. Нескольких секунд наблюдения оказалось достаточно – нагнувшись, Георгий Филимонович поднял с земли валявшийся под ногами камень и, выпрямившись, метнул его в казака.Одновременно всадник потянул на себя винтовку, извлекая ее из седлового крепления и прижимая прикладом к плечу. Камень ударил его в левую руку как раз в тот момент, когда он нажимал на спусковой крючок. Винтовка дернулась влево и вверх, выстрел прозвучал оглушающе громко. Сотни голов разом обернулись на звук, а всадник пришпорил коня и пустился наутек.Щербатской с силой сжал плечо Жданова:– Жорж, нам нужно уходить. Сейчас они поймут, что произошло, – и растерзают всякого русского, которого увидят...Георгий Филимонович какое-то время колебался – преступник, столь неожиданно обнаруженный им, казалось, был почти в руках, но... Не имея ни сил, ни средств к преследованию, оставалось лишь последовать настойчивому совету Федора – тем более что с каждым мгновением окружавшая их толпа роптала все громче.Протискиваясь мимо возмущенно галдящих туземцев, русские ученые старались не поднимать голов. Первые выкрики, в которых слова «казак» и «убийца» звучали в опасном соседстве, уже пронеслись над площадью. Когда выбравшимся из толпы русским удалось ускорить шаг, сзади кто-то протяжно и хрипло вскрикнул. В голосе этом ощущалась такая боль, что и Жданов, и Щербатской вздрогнули, еще глубже втянув головы в плечи. Свернув за угол какого-то крупного строения, они, не сговариваясь, перешли на бег.Только когда за ними закрылись двери консульства, товарищи решились перевести дух. Переглянувшись, направились в комнаты Щербатского, где разделись, бросив шинели прямо на кресла. Устало рухнув на топчан, Федор Ипполитович обхватил голову руками. Жданов достал портсигар и с невозмутимым видом закурил.– Вот ведь беда, – пробормотал Щербатской, не поднимая головы. – Вот ведь беда какая...– Полагаешь? – спросил Жданов, глядя, как струйка папиросного дыма поднимается к потолку.Федор Ипполитович посмотрел на него удивленно.– Едва не вся площадь видела, как пальнул этот треклятый казак. А в кого он пальнул? Я на тебя смотрел, не глянул. Только вот сейчас понял – целился-то он в сторону ворот. В Богдо-гэгэна!– А не предупредить ли нам Владимира Федоровича? – спокойно поинтересовался Жданов. – Не ровен час, начнутся волнения, погромы...Щербатской изменился в лице. Слова Георгия Филимоновича отразились на нем видом яркого болезненного понимания.– Господи, спаси и помилуй... – прошептал он.В этот момент он едва ли походил на опытного востоковеда, годами изучавшего ментальность этих народов и природу их религиозности. Страх овладел им без остатка, словно утопив в себе.– Нужно... – выдавил он, запинаясь, – немедленно...Жданов сделал глубокую затяжку и, затушив окурок, подхватил товарища под локоть, поднимая с топчана.– Полноте, голубчик! – улыбнулся он ободряюще. – Горе не беда!Но через несколько минут, стоя в рабочем кабинете консула, Георгий Филимонович имел все основания усомниться в собственном изречении.– Ситуация крайне тревожная. – Владимир Федорович нервно барабанил кончиками пальцев по крышке стола. – Все это грозит обернуться серьезным дипломатическим конфликтом. Вы видели, в кого он попал?– Нет, – покачал головой Жданов.Щербатской, несколько успокоившийся, добавил:– Георгий Филимонович, предвосхитив намерения душегубца, кинул в него камнем. В результате прицел оказался сбит, и пуля, как я полагаю, ушла выше голов собравшихся.– Хорошо если так, – с сомнением покачал головой Люба. Какое-то время помолчав, он подошел к стене и позвонил в колокольчик, вызывая секретаря. – Любезный, извольте пригласить хорунжего Нестеровского, – сказал он появившемуся в дверях молодому человеку. Тот кивнул и скрылся. – А как вы, собственно, узнали, что казак намерен выстрелить? – поинтересовался консул, оборачиваясь к гостям.Жданов позволил себе легкую улыбку.– Все больше по наитию, Владимир Федорович. В седле он держался странно, да и взгляд был такой цепкий, явно момент выбирал подходящий.– А как далеко от него вы стояли?– Недалеко. Шагах в десяти – пятнадцати, не более.Консул смерил Жданова пристальным взглядом.– Вы везучий человек, любезный, – произнес он после некоторого молчания. – Возможно, брошенный вами булыжник сохранил жизни всем нам.В кабинет без стука вошел Нестеровский. И выражение лица его, и походка говорили, что в какой-то степени он уже извещен о сложившейся ситуации.– Господин консул, – щелкнув каблуками, кивнул он Любе. – Господа.– Григорий Демидович, прошу вас, – консул сделал приглашающий жест. – Не знаю, слышали вы или нет... Около получаса назад на площади у монастыря Гандан один из казаков стрелял в монгольского священника, проводившего церемонию.– Мне уже сообщили, – кивнул Нестеровский, поиграв желваками на скулах. – Я распорядился произвести общий сбор. В городе неспокойно.– Неудивительно! – не выдержав, повысил голос Владимир Федорович. – Я знал, что дисциплина для казака всегда была понятием весьма размытым, но подобного, признаться, никак не ожидал. Что могло сподвигнуть...Лицо хорунжего, оставаясь неподвижным, постепенно меняло цвет, наливаясь дурной кровью. Жданов прокашлялся.– Владимир Федорович, предостерегая вас от поспешных выводов, хочу отметить, что стрелял в Богдо-гэгэна не казак. Кто-то использовал казачью одежду и оружие. Человека же, которому они принадлежали, я полагаю, мы вскорости найдем мертвым.Консул не ответил, снова наградив Георгия Филимоновича изучающим взглядом.– Если кто-то из моих людей отсутствует, об этом мы узнаем на сборе, – произнес Нестеровский.Люба не обратил на его слова никакого внимания.– Вы уверены в том, что стрелял не казак? – спросил он Жданова.Тот кивнул.– Уверен, Владимир Федорович.– Можете это доказать?На этот вопрос ученый ответил не сразу.– Косвенно, – произнес он с некоторой заминкой. – Выводы мои основаны на визуальном наблюдении и умозаключениях о возможной связи...– Боюсь, Георгий Филимонович, подобные доказательства для нас бесполезны. Учитывая ситуацию, я должен немедленно отправиться к Богдо-гэгэну, дабы предотвратить негативное развитие этого происшествия. И что я скажу ему? Что непричастность русского правительства к покушению на него подтверждается «визуальным наблюдением»?– Я полагаю, непричастность правительства к произошедшему очевидна сама по себе... – попытался возразить Жданов.– Отнюдь! Пары выверенных фраз, нашептанных на ухо монгольскому первосвященнику, хватит, чтобы он стал воспринимать это покушение как открытый вызов, объявление войны!– Но позвольте! Внешняя Монголия является владением Китайской империи, и власть Богдо-гэгэна здесь целиком неформальна...– Замолчите ради бога! – снова прервал его Люба. – Вы провели в Урге несколько дней и возомнили себе, что хорошо понимаете здешнюю политическую ситуацию. Это не так! Нынешний Богдо-гэгэн остро чувствует слабость Циньской династии и не упускает даже самой малой возможности утвердиться в своей вотчине. И позиция Певческого моста в этом вопросе такова, что он получает нашу негласную поддержку. Теперь же совершенно невозможно предсказать, как повернутся эти отношения... – Консул сел за стол, сцепив кисти в замок, подперев ими подбородок. – Думайте, Георгий Филимонович, – произнес он тяжело. – Мне нужны весомые аргументы для разговора с Богдо-гэгэном. И нужны сейчас.– Тело казака, ограбленного и изувеченного, послужит достаточным доказательством?Люба тяжело засопел, обдумывая сказанное.– Допустим, – произнес он, почти не размыкая губ. – Как скоро вы сможете его предоставить?– Как только сбор выявит пропажу. – Жданов казался невозмутимым, но нарочитая неподвижность его лица выдавала крайнее внутреннее напряжение.– А если тело, как в случае с той несчастной девицей, увезли за город?Жданов промолчал.– Видимо, в этом случае, все надежды будут возлагаться на одно мое красноречие, – за него ответил консул. – Ну что же, как говорится, семи смертям не бывать, а одной не миновать, так?Никто из присутствующих не решился ответить на его мрачную шутку. Обведя их взглядом, Владимир Федорович откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.– Не смею более вас задерживать, господа, – произнес он спокойно. Воздержавшись от слов прощания, Жданов, Щербатской и Нестеровский вышли.Хорунжий отправился во двор, где уже дожидались казаки. Федор Ипполитович, проводив его взглядом, полушепотом обратился к товарищу:– Жорж, ты снова затеял какое-то безумство! Зачем ты солгал консулу?– Я не лгал, – возразил Жданов спокойно, – я не сказал всей правды.– Что ты утаил? И зачем? – Щербатской сжал локоть Георгия Филимоновича. – Ты же видишь, какая ситуация складывается?– Вижу. И потому не хочу ее усугублять. Пойдем.– Куда? – в голосе Федора Ипполитовича смешались удивление и негодование.– К тебе. Нужно проверить кое-что. Ты можешь записать имена докшитов на тибетском?– Могу, – нахмурившись, с некоторым сомнением ответил Щербатской.Жданов увлек его за собой.– Вот и прекрасно. Запишешь и покажешь мне.– Но зачем?– Терпение, голубчик, терпение. Сначала – запиши.Затребованная Ждановым процедура заняла у Федора Ипполитовича не более пяти минут. Георгий Филимонович же упростил ее, сказав, что записывать имена Бегдзе и Лхамо нет нужды.– Вот, – указал он на строку иероглифов, которую только закончил выводить товарищ. – Сходство очевидно.– Пекхар, – прочитал надпись Федор. – Я жду объяснений.Жданов раскурил папиросу, сломав при этом пару спичек.– На черкеске того казака был прикреплен лист бумаги.– И тебе удалось рассмотреть надпись на нем?– Да. Точнее, не рассмотреть, а заметить. Согласись, не нацепит русский человек себе на грудь бумагу с иероглифами. А тем паче казак.– Так ты его и узнал...– Да, именно так.Щербатской вскочил, нервозно разминая кисти.– Что же это получается – наш убийца не только переговоры с далай-ламой расстроить хочет, но и отношения с монголами? Уж не по английской ли указке он орудует?– Погоди, Федор, не спеши. Эдак мы с тобой до самых верхов дойти можем в рассуждениях бесплодных. Нам да-ламу ловить нужно, а про то, кто и как его подрядил, он и сам расскажет.– Да как ты его поймаешь? Один раз видели, и то переодетого...Жданов затянулся, сбил пепел и задумчиво пригладил бакенбарды.– Пока он нам одну только зацепку оставил – ритуалы свои. Тут, мне кажется, и ключ к разгадке... Каждый раз способ убийства меняется: Бегдзе – яд, Лхамо – болезнь, Пекхар – пуля. Каждое убийство сопровождает жертва с хирургически удаленной частью тела. Язык, нос, сердце... Рядом с трупами их не нашли – возможно, они все еще у да-ламы. Федор, что обычно делают с жертвенными подношениями?– Чаще всего они остаются на алтарях, пока их не заменяют следующими.– Выходит, голубчик мой Федор Ипполитович, поиски наши могут идти двумя путями. – Жданов затушил папиросу и тут же достал следующую. – Мы можем искать логово да-ламы или храм, в котором происходят служения докшитам. А можем попытаться предугадать его следующую жертву.– Учитывая, что два предыдущих покушения сорвал ему ты, Жорж... – многозначительно произнес Щербатской.Жданов покачал головой:– Нет-нет. Он не будет размениваться на меня. Я для него сторонняя цель, не заложенная изначальным планом.– Но мы ведь так и не узнали, каков его план. А между тем из шести дхармапал четыре он уже использовал.– Кого? – переспросил Георгий Филимонович, в отстраненной задумчивости изучая надписи, сделанные товарищем.– Дхармапал, – повторил Щербатской, – это тибетское название докшитов, в переводе означает «Защитники Учения». Буддизм, даже впитав языческие традиции принявших его народов, в корне остается неизменным – гнев высших сил может обрушиться только лишь на тех, кто вредит дхарме.– Кто вредит дхарме... – задумчиво повторил за ним Жданов, какое-то время после этого пребывавший в некой прострации. Федор Ипполитович хотел было уже окликнуть товарища или коснуться его, дабы вывести из этого состояния, но Жданов сам встрепенулся и встал со своего места. – Нужно спешить. Нам надо встретиться с Доржиевым.Теперь в прострацию впал уже Щербатской, огорошенный столь неожиданным заявлением. Справившись с собой, он открыл было рот для закономерного вопроса, но Георгий Филимонович и тут опередил его:– Я знаю, на чью жизнь теперь посягнет да-лама.

Покинуть консульство ученые смогли только после долгого спора с Нестеровским, который в конечном итоге выделил им небольшой эскорт.– Нашли пропавшего? – поинтересовался Федор Ипполитович напоследок.– Нашли, – хмуро ответил хорунжий. – Игнат Велехов, каптенармус. Тело его нашли в цейхгаузе, всего в крови, с кишками наружу. Доставили к Дашевичу. Осмотреть не желаете?– Нет-нет. – Жданов, вернувший себе свой обычный невозмутимый вид, покачал головой. – Этому несчастному, к моему великому сожалению, мы помочь уже никак не сможем. Оттого и обращаем усилия свои во благо живых.Монастырь, в котором обитал тибетский двор, со стороны напоминал растревоженный улей. Краткий зимний день подошел уже к своему завершению, и монастырские постройки осветились десятками огней, выдававших самую бурную деятельность, производимую монахами.Ученых пропустили не сразу, какое-то время не желая даже сообщать Доржиеву об их визите. В конце концов Щербатскому удалось убедить монахов, и русских провели уже знакомым путем, правда, в этот раз сопровождающих было куда больше.Агван Доржиев встретил их в той же комнате. Казалось, что все время их отсутствия он провел здесь, неподвижный и отстраненный от мирских сует.– Я рад вновь видеть моих русских друзей, хотя сейчас и не время для радости, – произнес он на русском. – Полагаю, вас ко мне привело важное дело.– Приветствую тебя, кхенпо Агван, – кивнул в ответ Щербатской. – Ты прав, мы прибыли по делу.После этих слов он бросил короткий взгляд на Жданова. Тот едва заметно кивнул и обратился к Доржиеву.– Досточтимый кхенпо, – начал он, – после того покушения, свидетелями которого мы стали, произошло еще несколько подобных ему. Весть о последнем наверняка уже достигла этого монастыря.Доржиев кивнул.– Мы прибыли, потому что нам стало известно, кого убийца постарается сразить следующим.Жданов остановился, видимо подбирая слова. Агван Лобсан заговорил первым:– Если вы здесь, то новая жертва находится в этом монастыре?– Именно так, досточтимый кхенпо. Более того, мы знаем, как именно убийца попытается осуществить свой замысел.Федор Ипполитович бросил на Жданова полный изумления взгляд.– Необходимо выяснить, не прибывал ли в монастырь сегодня днем какой-либо груз. Под его видом была привезена похищенная в российском цейхгаузе взрывчатка. Ее украдено достаточно, чтобы взрывы уничтожили все здания монастыря.– Хорошо, – кивнул Доржиев, поднимаясь. – Я прошу вас остаться здесь, пока я все не узнаю.Как только дверь за ним закрылась, побледневший как полотно Щербатской схватил Жданова за плечи.– Ты спятил, Жорж! С чего ты взял? Нестеровский ни слова не сказал о пропавшей взрывчатке! Почему именно сюда?!– Полно, Федор, прошу, успокойся. Я знаю, что это риск, но риск вынужденный. Это последний козырь нашего да-ламы – и ходить с него нужно сейчас, потом может быть поздно. Слишком уж удобное совпадение, чтобы я в него поверил.– Жорж, ты несешь форменную ахинею...Дверь раскрылась, и на пороге возник Доржиев.– Сегодня в монастырь привозили только уголь, которым будут топить печи храма во время вечерней церемонии...– Их уже разожгли? – быстро спросил Жданов.Кхенпо покачал головой.– Нет. Их зажгут во время церемонии, как того требует традиция...– Когда начинается церемония, досточтимый кхенпо?– В полночь.– А печи? Когда их будут заправлять углем?– За час до начала, не раньше...– Сколько человек делает это?– Один. Это священная обязанность, которая возлагается на достойного ламу...– Где он сейчас?Щербатской обеспокоенно заерзал на месте. Видно было, что тон, взятый Ждановым, по его мнению, не подходил для общения со столь значительной персоной. Доржиев, напротив, оставался непроницаемо спокоен.– В своей келье.– Досточтимый кхенпо, – поднимаясь на ноги, спросил Жданов, – будет ли нам дозволено навестить этого уважаемого ламу?Агван кивнул. Они покинули основное здание монастыря и проследовали к небольшой постройке, стоявшей неподалеку от храма. Низкая дверь из темного дерева оказалась не заперта. Темнота и тишина царили за ней. Жданов зажег спичку, и в неровном круге света, образованным ее огоньком, вошедшие увидели тело пожилого монаха, распростертое на полу. Все вокруг было залито кровью – грудная клетка несчастного была вскрыта так же, как у русской девушки, найденной в степи.– Убийца в монастыре, – спокойно констатировал Жданов.Едва слышно скрипнула дверь. В темном пространстве храмовой залы проступил робкий огонек – небольшая лампа, которую нес пожилой сутулый человек в малиновой безрукавке ламы. На правом плече его балансировала длинная упругая палка, с концов которой свисали две корзины с чем-то черным, тускло бликующим в свете лампы.Шесть небольших печей стояло в углах залы. К каждой из них старик подходил и каждую наполнял содержимым своих корзин. Уверенный в том, что в зале никого, кроме него, нет, он осторожно разгребал уголь, составлявший верхний слой в каждой из корзин, извлекал со дна небольшие брикеты, завернутые в желтую бумагу. В каждую печь он укладывал по одному брикету, аккуратно присыпая его слоем угля. Закончив процедуру, он покинул храм. Воцарившуюся после его ухода тишину нарушило чье-то покашливание. Чиркнула спичка, огонек ее выхватил чью-то руку и масляный фонарь. Разожженный, он осветил троих – Жданова, Доржиева и Щербатского.– Нужно очистить печи, – произнес кхенпо. – Он не уйдет?– Казаки не позволят, – уверил Федор Ипполитович. На лице Жданова на миг проступило сомнение.– Я видел достаточно, – кивнул Доржиев, – и благодарен вам, друзья, за эту помощь.– В эту ночь церемонию должен был вести далай-лама? – спросил Жданов.– Да, – кивнул Доржиев. – И тот человек знал это – так же, как и вы.– Мы ничего не знали о церемонии, досточтимый кхенпо, – возразил Жданов. – Но мы догадывались, что целью своей преступник изберет далай-ламу.– Как вы это узнали?– По предыдущим его деяниям. Убивая людей, он считал, что действует от лица дхармапал – Защитников Учения. Потому постепенно стало ясно, что убивать он стремился тех, кого считал врагом учения.– Далай-лама и Богдо-гэгэн – враги учения? – вмешался Щербатской. – Помилуй, Жорж, но это невозможно...– Отчего же? Размолвка между двумя столпами буддизма, с каждым днем все более явная, вносила раскол в религиозную общину Урги – а возможно даже, всей Монголии, Тибета и Бурятии. Богдо-гэгэн запрещал паломникам посещать тибетского хубилхана, далай-лама намеревался навсегда покинуть Тибет, обосновавшись в Бурятии, шли активные прения из-за раздела пожертвований... Думаю, все это лучше осветит наш пленник.– Хорошо, – захваченный обсуждением, Федор Ипполитович, казалось, совершенно не обращал внимания на Доржиева, стоявшего рядом. – Но как ты узнал, что это будет взрывчатка?– Когда Нестеровский сказал, что жертва была принесена в цейхгаузе, вывод этот казался самым очевидным. Из шести докшитов убийца не использовал только двух – Махакалу и Экаджати. Легенда Махакалы говорила о шести землетрясениях. Лхамо несла мешок болезней – и Буду Рабданова заразили оспой. Бегдзе держал в руках меч с рукоятью-скорпионом – и против досточтимого кхенпо был использован яд. Бог грома Пекхар целился во врага из лука – и в Богдо-гэгэна была выпущена стрела, сопровождаемая громом. Взрывчатка показалась мне отличным воплощением землетрясения.– А как же Яма?– Бог смерти изображался с петлей и дубинкой. Сурядова убийца задушил, а несчастную девицу наградил ударом по затылку.– А что, если бы он избрал обличье Экаджати? – Сомнения все еще одолевали Щербатского.– На это ничто не указывало. Хотя, возможно, я не разгадал знаков. Мне так и не удалось понять, каким особым даром наделена эта дхармапала...– Тайной властью, – неожиданно произнес Агван, – той властью, которая помогает женщине править мужчиной.– Господь вседержитель! – прошептал Георгий Филимонович, меняясь в лице, после чего, ни слова не говоря, бросился к выходу. Доржиев и Щербатской последовали за ним.На улице пятеро казаков, оставленных ими караулить вход, как ни в чем не бывало стояли у стены, негромко переговариваясь.– Где она?! – Жданов вопреки своей манере почти выкрикнул этот вопрос. Казаки встрепенулись, изумленно моргая и пожимая плечами.– Кто, ваше благородие?– Женщина, которая вышла из этих дверей, – уже тише спросил Жданов.– Ушла, – состроив непонимающую мину, ответил один из казаков. – Вы же сказали старичка задержать. Так старичок не выходил пока.– Упустили, – сокрушенно произнес Жданов. – И так по-глупому, ей-богу! И как я раньше-то не догадался!– О чем догадался, Жорж? – осторожно спросил Щербатской, взволнованный расстройством товарища.– Только девицу наш да-лама оглушил и силой увез. А мужчины все добром с ним шли. Почему так? Потому как женщина он. И видно, красивая. Заворожила их, заморочила – а потом взяла теплыми. Потому последнюю дхармапалу мы и не разглядели...– И что же теперь? – сокрушенно спросил Федор Ипполитович.Жданов пожал плечами.– Ждать. Готовиться.– Нет, – возразил ему Доржиев, до того хранивший молчание. – Есть и иной путь.

На следующий день было публично объявлено об отъезде далай-ламы из Урги. По слухам, тибетский изгнанник направлялся в Китай, в один из монастырей на священной горе Утайшань. К полудню, после утреннего разговора российского консула с Богдо-гэгэном, монгольский первосвященник вышел к народу, призвав всех усмирить гнев и не преследовать всякого русского за грех, совершенный одним представителем этого народа. Через монгольскую же знать был распущен слух о том, что виновный казнен. На похороны каптенармуса Велехова, проходившие на небольшом русском кладбище рядом с церковью, собралось поглазеть немало жителей Урги, видимо желавших воочию убедиться в том, что святотатец наказан.Щербатской и Жданов также были на похоронах. Каптенармуса Велехова похоронили вместе с Сурядовым и Анфисой Картуниной – так звали ту несчастную девушку. Слушая мерное чтение заупокойной, произносимое крупнотелым отцом Никифором, Федор Ипполитович шепотом произнес:– И все же, Жорж, в твоем объяснении я вижу серьезный изъян.– Какой же, позволь спросить?– Как могла женщина с таким невероятным искусством перевоплощаться в образы, столь разные и отличные от нее? Я своими глазами видел казака и старика. Они рознились и сложением, и ростом, и осанкой. Не могу представить себе лицедея настолько искусного, чтобы сумел все это воплотить. Если бы я не знал, что старик так и не вышел из храма, я бы уверенно утверждал, что действовал не один человек, а несколько...Жданов пригладил встопорщившиеся на морозе бакенбарды.– Боюсь, этот вопрос останется для нас без ответа. Зачем да-ламе было приносить в жертву людей, чью личину она собиралась примерить? Был ли это варварский обычай, дошедший до нас из глубины веков, или же душевное расстройство? Мне кажется, в этих жестоких действиях был иной, более глубокий смысл.Дабы разговором своим не нарушать скорбную торжественность панихиды, товарищи отошли от процессии.– Уж не хочешь ли ты сказать, – поразился Щербатской, – что да-лама колдовским способом меняла обличье? Полно, Жорж, двадцатый век на дворе – эпоха торжества научной мысли! Помнишь, в студенческие годы нам попадалось в руки французское издание записок Видока? По слухам, человек этот был столь искусен в преображении своей внешности, что мог изменить не только черты лица, но и рост, полноту и осанку...– Может, и так, – согласился Жданов. – Только как тогда объяснить тот факт, что каптенармуса нашли в одежде, и ничего из вещей его не пропало, исключая винтовку и коня? Какой грим сумеет превратить молодую цветущую девушку в облысевшего, дряхлого старца, которого ты своими глазами видел? Нет, я молю Бога, чтобы отъезд далай-ламы усмирил эту загадочную персону – ибо в следующий раз нашей удачи может не хватить, чтобы остановить ее.– Я не верю в колдовство, – упрямо произнес Щербатской, глядя перед собой.Жданов улыбнулся.– Не ты ли недавно рассуждал о слабости современных европейских теорий в сравнении с азиатской эзотерикой?– Это не одно и то же. Я говорил о мудрости поколений, о глубинном понимании сути вещей... Никак не о чудодейственных превращениях!– Пусть так, – примирительно похлопал его по плечу Жданов. – Я не намерен тебя разубеждать, тем паче аргументов у меня нет – одни лишь сомнения и домыслы. И все же я не хотел бы снова встретить эту женщину, кем бы она ни была – мастером перевоплощений или же тибетской колдуньей.Спустя несколько дней стало известно, что Владимир Федорович Люба получил новое назначение – пост генерального консула в Харбине, что в провинции Хейлуцзян. Город этот, несмотря на свое положение, фактически являлся русской колонией, возникшей при строительстве Китайско-Восточной железной дороги. Война с Японией вынудила многих поселенцев покинуть эти места, но даже при таком оттоке город в основном был заселен русскими.Щербатской видел в таком решении очередную смену настроений на Певческом мосту. Для него самого отъезд далай-ламы также означал завершение монгольской миссии. Федор Ипполитович готовился к возвращению в Россию.Рабданов, вопреки мрачным прогнозам Дашевича, начал поправляться и вскоре пришел в себя. Аркадий Семенович избегал давать какие-либо обещания, но лицо его стало куда светлее и приветливей.Все произошедшие события никак не отразились на намерениях Петра Кузьмича Козлова, с головой ушедшего в подготовку экспедиции, до возобновления которой оставалось не более двух месяцев.Что же касается Жданова – перед самым своим отъездом консул вызвал его к себе.– Георгий Филимонович, – испытавший значительные нервные потрясения, Люба выглядел усталым и осунувшимся, – я позвал вас для важного разговора. Вы наверняка извещены о моем скором отбытии в Харбин.Маньяк № 12Владимир КузнецовШесть ликов ДхармапалыПросто я по-другому воспринимаю эту жизнь. Все по-другому воспринимаю....который уже раз я вижу тебя и любуюсь тобой... бесконечно долго смотрю на твою таинственную строгую красоту, на твой горделивый девственный наряд. Ты все прежняя – задумчивая, молчаливая, прикрываешься сизой дымкой и двумя-тремя нежными тонкоперистыми облачками, стройно проносящимися над твоей могучей головой. Ламы ургинских монастырей свято охраняют твой чудный покров...Георгий Филимонович Жданов, почетный член Императорского русского географического общества, доцент историко-филологического факультета Петербургского университета и действительный член Императорской Санкт-Петербургской академии наук, повел затекшими плечами и постарался выгнуть спину. Учитывая тот факт, что находился он в этот момент в седле неспешно шагающей низкорослой лошади, произвести сей маневр было нелегко. После нескольких часов конного перехода спина и плечи неизбежно затекали – что было отнюдь не самым плохим аспектом подобных поездок. И все же Жданов пребывал в прекрасном расположении духа. Положительно, эта экспедиция принесла немалую пользу его здоровью: свежий воздух, умеренные физические нагрузки, лишенный вредных излишеств рацион – все это действовало омолаживающе. Иной, обладая сложением и пребывая в возрасте Георгия Филимоновича, счел бы подобное предприятие тягостным и утомительным, но радость и воодушевление Жданова росли по мере его продвижения в неисследованные глубины востока.Первым этапом путешествия, предпринятого Георгием Филимоновичем, была поездка в сердце Бурятии – расположенный за Байкалом Верхнеудинск. В городе отчетливо ощущались следы народных волнений 1905–1906 годов, приведшие к ряду казней и введению по всей области военного положения. Многочисленные городовые и казачьи патрули провожали Жданова пристальными взглядами, выражая явное недоверие столичному гостю; заборы пестрели обрывками листовок, тщательно приклеенных и так же тщательно сорванных. Город напоминал снаряженную мину, готовую взорваться от самого легкого прикосновения. Посему, встретившись с остальными участниками экспедиции, Жданов озвучил желание как можно скорее покинуть Верхнеудинск.Следующим этапом стало конное путешествие в Кяхту – небольшое поселение, расположенное на границе с Монголией. Поскольку переход был сделан в самом преддверии зимы, путешественники испытали во время него некоторые неудобства. Седьмого декабря тысяча девятьсот седьмого года экспедиция, возглавляемая Петром Кузьмичом Козловым, в состав которой входил и Жданов, покинула пределы Российской империи, углубившись в бескрайнюю монгольскую степь. Одним из последних оплотов цивилизации на их пути должна была стать Урга – наполненная буддийской эзотерикой негласная столица кочевой Монголии, резиденция Богдо-гэгэнов – светлейших владык этого древнего и некогда могучего народа.– Вы не находите, что сложившаяся между Россией и Монголией ситуация во многом символична? – спросил едущий рядом Петр Яковлевич Наплаков, топограф экспедиции.– В чем, позвольте вас спросить? – Жданов одной рукой поправил меховой воротник шинели, прикрываясь от сильного встречного ветра, нещадно кусавшего лицо историка.– Восемь веков назад монголы пришли на Русь, огнем и мечом намеренные покорить ее. Теперь мы, русские, приходим в Монголию...– Позвольте заметить, делаем мы это не как завоеватели, но как товарищи, готовые к установлению добрососедских отношений.– Как старшие товарищи, несомненно. Согласитесь, Георгий Филимонович, – Наплаков говорил отстраненно, но в голосе его все же ощущались нотки превосходства и национальной гордости, – ныне мы настолько же превосходим монголов, насколько они превосходили нас в Средневековье.– И снова сомнительное утверждение, Петр Яковлевич, – покачал головой Жданов. – И в первой, и во второй его части. Не могу согласиться с тем, что монголы превосходили славян. Несомненно, они превзошли наших предков в ратном искусстве, но причиной тому была не слабость нашего народа и его владык, а разобщенность Руси в тот момент. Что касается дней сегодняшних, мне видится, что монгольский народ наделен особой мудростью, которая пока недоступна нам, славянам. Потребуются годы упорных исследований, чтобы по-настоящему проникнуть в ее тайны...Наплаков собирался было возразить собеседнику, но ему помешал Аристарх Мадаев, ехавший во главе небольшой процессии путешественников.– Впереди город! – Голос Мадаева, глубокий и зычный, заставил остальных поднять головы и пристально всмотреться в холодный, прозрачный воздух. Кяхтинский тракт, по которому двигалась экспедиция, спускался вниз по пологому склону, покрытому высохшей желтой травой, начисто лишенному кустарника и деревьев. Монгольская столица расположилась в низине, похожая на огромную подкову, примыкающую к серебристому изгибу спокойной реки, являя собой пестрое скопление монгольских юрт, русских изб и китайских фанз, щедро разбавленных разноцветными крышами храмов и кумирен, подобно стражам возвышавшихся над общей массой построек.– Урга, – констатировал выехавший вперед Козлов. Широкое лицо его, с прямым носом и густыми черными усами, лицо потомственного белоруса, выражало сейчас присущие его народу спокойствие и рассудительность. Жданов питал к Петру Кузьмичу самое искреннее уважение, несмотря на то что разница в возрасте у них была крайне незначительна. Это объяснялось прежде всего преданностью Козлова своему делу и значительным вкладом, который принесла его предыдущая трехлетняя монголо-тибетская экспедиция, состоявшаяся на рубеже двух веков. Фанатичность, с которой этот человек отдавался исследованию Монголии и Тибета, иным могла показаться болезненной, но что касалось Жданова, то он целиком понимал и во многом даже разделял это чувство.Георгий Филимонович кивнул, словно отвечая на замечание товарища. В присущей ему немногословной манере Петр Кузьмич обозначил, что переход от Кяхты до Урги, длиной более чем четыреста верст, успешно завершился. И хоть это было лишь началом их длительного пути, подобный факт не мог не воодушевлять.В Урге экспедиция планировала остановиться на зимовку – российское консульство в городе позволяло сделать это без каких-либо затруднений. Семеро участников экспедиции, а также трое их спутников, направлявшихся непосредственно в Ургу, взбодрились. Начались оживленные обсуждения – большинство путешественников впервые были в этих краях. Несмотря на сильный холод и ветер, лошади, предчувствуя скорый отдых, без понуканий прибавили шагу, неся своих всадников к вожделенной цели.– Так вот где нам придется провести ближайшие пару месяцев, – задумчиво произнес Наплаков.Жданов кивнул:– Не самое плохое место, смею вас заверить.– Вы имеете в виду консульство?– Нет, что вы. Я говорю о храмах города и дворце Богдо-гэгэна. Я много читал о них и с нетерпением жду шанса увидеть воочию.Петр Яковлевич, по-видимому начисто лишенный пиетета перед монгольской культурой, промолчал.Спустя всего час экспедиция въехала в Ургу. Составлявшие городское предместье юрты вскоре сменились многочисленными храмами, а одетые в халаты и меховые шапки простолюдины – степенными и молчаливыми ламами. Город казался застроенным без всякого плана: не было улиц, даже очевидных прямых направлений, постройки то ютились бок о бок, заставляя объезжать их по широкой дуге, то оставляли незанятыми значительные пространства, на которых беспрепятственно гулял суровый степной ветер.Консульский поселок, русскую колонию в Урге, путешественники заметили сразу – точнее, заметили они разительно выделявшуюся на фоне остальных зданий православную церковь с выбеленными стенами и золоченой маковкой небольшой колокольни. Здание консульства, выстроенное в сдержанном классическом стиле, располагалось рядом.Внутри путешественников встретил коллега Жданова, профессор Федор Ипполитович Щербатской. После формальных приветствий и краткого разговора с Козловым он распорядился об устройстве гостей. Когда Георгий Филимонович поравнялся с ним, профессор прищурился, а затем удивленно вскинул брови.– Жданов? Любезный мой, ты ли это?Георгий Филимонович улыбнулся.– Я и есть. Признаться, с нетерпением ждал нашей встречи. Еще в Петербурге мне сообщили, что ты направлен в Ургу.– Торчу здесь уже третий год, – посетовал Щербатской, – правда, мне грех жаловаться – материала для работы здесь столько, что жизни не хватит, даже чтобы все прочесть. Но ходят слухи, что вскоре меня таки отправят домой.– Слухи? Ты говоришь загадками, Федя.– Все потом. Располагайся, отдохни с дороги, а вечером я к тебе зайду. Пропустим по стаканчику, я тебе расскажу о здешних делах, а ты со мной домашними новостями поделишься.– Было бы знатно. Только, боюсь, новостей у меня немного – сам, как только вернулся из Ташкента, так сразу к Петру Кузьмичу и напросился. В Петербурге всего неделю пробыл, и ту всю в сборах.– Ни слова больше! Потом все расскажешь, Жорж. Ступай.Распрощавшись со Щербатским, Жданов занялся обустройством своего нового жилища. Выделенные ему комнаты не отличались ни размером, ни роскошью обстановки: небольшая спальня с гардеробом и рабочий кабинет, всю меблировку которых составлял письменный стол, два кресла, кровать и пара шкафов. Впрочем, с момента отъезда из Верхнеудинска у Жданова не было более комфортных условий, так что жаловаться не приходилось.Расположив багаж и переодевшись, Георгий Филимонович тщательно записал события трех последних дней в свой походный дневник. В пути не было решительно никакой возможности делать подробные заметки – лютый мороз отбивал всякую охоту снимать рукавицы даже в прогретой походной печкой палатке. Касательно же приезда в Ургу Жданов записал так:«Как и ожидалось, в генеральном консульстве Российской империи я нашел давнего, еще со студенческих времен приятеля Федора Щербатского. Удивительно, что мы встретились здесь, за тысячи верст от Петербургского университета, где оба преподаем на одном и том же факультете. В студенческие годы нас связывала крепкая дружба, но по их завершении судьба наша и призвание раз за разом заставляли каждого следовать своим извилистым путем. Оттого, видимо, встреча наша произошла именно здесь, в месте, куда нас обоих привела страсть ученых и исследователей. С нетерпением ожидаю вечера, чтобы побеседовать с ним».После обеда, который накрыли в столовой консульства, Жданов решил прогуляться. Его спутники после шести дней в седлах предпочли нуждам духовным телесные – иными словами, решили как следует отоспаться. Выяснив это еще за обедом, Георгий Филимонович намеревался совершить намеченный моцион в одиночку. К некоторому его удивлению, на выходе он обнаружил Щербатского, в сопровождении двух казаков намеревавшегося покинуть консульство.– Узнаю тебя, Жорж, – приветствовал товарища Федор Ипполитович. – Мне стоило предположить, что твоя неугомонная натура не даст тебе ни минуты покоя.– Само это место не располагает к праздности, – невозмутимо ответил Жданов, – к тому же, полагаю, у меня будет предостаточно времени для отдыха в последующие месяцы.Щербатской улыбнулся.– Ты думаешь? Признаюсь, я тоже полагал, что мое пребывание здесь будет спокойным и размеренным, но... – он сделал короткую паузу, бросив на Жданова понимающий взгляд, – как ты верно заметил, этот город не располагает к праздности. Скорее напротив – он требует действий.Какое-то время он возился с застежками шубы, затем вдруг замер, посещенный неожиданной мыслью.– К слову, Жорж, как твой монгольский?– Сносно, – ответил Жданов и продолжил уже на языке степняков: – Не могу хвастать большим опытом, но со встречными пару раз беседовать пришлось. Выходило не так уж и плохо.– Прекрасно, – улыбнулся Щербатской. – Я отправляюсь на встречу с Агваном Доржиевым. Между нами было договорено о двух визитерах, но Буда Рабданов, который должен был сопровождать меня – близкий друг и соратник Доржиева, к слову, – внезапно занемог.– Ты, Федор Ипполитович, что-то недоговариваешь, – покачал головой Жданов. – Я хоть и не великий знаток этих краев, но о такой заметной личности, как Доржиев, само собой, наслышан. Во-первых, он прекрасно говорит по-русски. А во-вторых – к чему тебе брать с собой меня, человека несведущего в здешних делах? Неужто во всей колонии не нашлось никого более подходящего?Щербатской сопровождал вопросы Георгия Филимоновича спокойными кивками.– Ты все верно говоришь, Жорж. Мне нет причин что-то скрывать от тебя – из всех возможных спутников по-настоящему полезен мне мог быть только Рабданов. Но, поскольку ему сопровождать меня возможности нет, я уж было решил отправиться к Доржиеву сам-один. Тебя же я знаю как человека умного и проницательного, и встреча с такой незаурядной личностью, как Агван Лобсан, тебе наверняка будет интересна.– И только ради моего интереса ты решил взять меня на эту встречу? – Жданов смотрел на товарища с явным недоверием. Федор Ипполитович пожал плечами:– Как знать, как знать... В любом случае выбор за тобой.– Змий, – хлопнув Щербатского по плечу, с улыбкой резюмировал Жданов. – Веди.Выйдя из здания, товарищи двинулись по сложному пути в лабиринте ургских улиц меж монастырей и храмов.– Удивительнейшее место, доложу я тебе, – говорил Федор Ипполитович. – По оценкам моих предшественников, сейчас в Урге проживает около двадцати пяти тысяч человек, из которых половина – ламы и иные лица, так или иначе причастные к культу. Поразительно! Можешь ли ты себе представить чтобы в Петербурге или в Москве половину населения составляли православные священники и чернецы?Жданов кивнул, но от комментария воздержался.– Таков феномен теократического государства, – продолжал Щербатской, – здесь духовенство заменяет собой аристократию, и я вижу в этом определенно положительный аспект. Вне всякого сомнения, человек остается человеком, сколь бы высоким духовным саном он ни был облечен, – и все же Богдо-гэгэн, далай-лама и панчен-лама связаны куда более прочными устоями религиозной морали, нежели европейские монархи.– Неужто, Федор, ты предлагаешь вручить всю полноту власти московскому патриарху и Святейшему Синоду? – полушутя поинтересовался Жданов.Товарищ его отрицательно мотнул головой:– Ни в коем случае. Православие слишком долго существовало в тени и по милости власти светской, чтобы сегодня быть способным к самостоятельным действиям государственного масштаба. Нет, любезный мой Георгий Филимонович, каждый народ следует своим путем, и глупо рассчитывать на благоденствие и процветание, слепо копируя чужие порядки...– Петр Великий не согласился бы с тобой.– Ах, оставь. К чему сейчас эти отстраненные рассуждения? Как бы ни старался первый русский император обустроить Россию по образу и подобию немецких княжеств, все равно вышло не так. Тесно славянину немецкое платье. Да и азиатский халат не пришелся бы впору. Оставим этот разговор. Я хочу рассказать тебе о цели нашего визита.– Как пожелаешь, – без колебаний согласился Жданов, – и какова же цель?Щербатской снял рукавицу и потер раскрасневшиеся на морозе щеки.– Если тебе доводилось слышать о Доржиеве, ты наверняка знаешь, какое положение он занимает.– Буду признателен, если ты прояснишь это, – признался Жданов. – Поскольку знания мои об этом человеке ограничиваются газетными заметками времен его визита в Северную столицу и краткой беседой с поэтом Волошиным.– Что ж, изволь, – кивнул Федор Ипполитович. – По возвращении Агвана Лобсана в Тибет далай-лама значительно возвышает его, возведя в третий чин старшего кхенпо. Это назначение дает Доржиеву право голоса во всех вопросах, как политических, так и религиозных. По сути, Агван становится первым министром далай-ламы, в его руках, в частности, находится тибетская казна.– Гм... – Жданов задумчиво покачал головой, – признаться, я воспринимал его скорее как миссионера, несущего буддизм в Европу. Никогда бы не подумал, что этот человек настолько влиятелен.– Полтора года назад он встречался с государем императором. Ты ведь понимаешь, что его величество едва ли дал бы аудиенцию простому миссионеру?– Само собой, – кивнул Георгий Филимонович. – В Ургу, я полагаю, он перебрался вместе со своим господином?– Именно так. После того как англичане вторглись в Тибет, винтовками и пулеметами решив навязать ему волю британской короны, далай-лама и его ближайшее окружение вынуждены были покинуть Лхасу. Сейчас ситуация складывается для них нелучшим образом: Британия и Китай давят на далай-ламу, вынуждая принять унизительное подчинение Тибета Циням. Доржиев заверил далай-ламу в том, что Российская империя окажет ему всестороннюю поддержку, – так бы и произошло, если бы не результаты Русско-японской войны, не самые лучшие для нас, как ты знаешь.– И что теперь?– Теперь? Доржиев рассчитывает, что русское правительство разрешит двору далай-ламы переселиться в Бурятию. Подобный ход позволит сильно изменить расстановку сил в Большой Игре, поскольку даст Российской империи довольно веские основания претендовать на присоединение Тибета. Само собой, Англия никогда этого не допустит, да и маньчжурская династия, правящая в Китае, всяко не обрадуется такому повороту. Сейчас, когда европейские державы уже вознамерились разделить Китай словно именинный пирог, можно было бы считать подобную просьбу со стороны далай-ламы подарком судьбы, но...Щербатской прервался, задумчиво глядя прямо перед собой. Уже начинало смеркаться, и из-за стен храмов слышны стали странные, чуждые русскому уху песнопения. Низкие горловые звуки, монотонные и аритмичные, звучали в морозном воздухе вибрирующе-протяжно. Казалось, им не будет конца. Жданов попытался уловить настроение этих песен, но не почувствовал ничего – они были слишком чуждыми, чтобы проникнуться тем благоговением, какое испытывали местные монахи.– Стараниями графа Полусахалинского на Певческом мосту считают, что империи стоит воздержаться от обострения отношений с Китаем. Они кормят меня (а я, в свою очередь, Доржиева) обтекаемыми заверениями о теплоте отношений и готовности к сотрудничеству. Между тем день ото дня становится яснее, что эти переговоры ни к чему не ведут.Федор Ипполитович от столь внезапного откровения выглядел удрученным. Вероятно, находясь в узком кругу соотечественников, он не имел права и возможности поделиться с кем-то своими соображениями. Появление Жданова сильно подействовало на него – менее чем за час их беседы он раскрыл старому товарищу самую суть стоявшей перед ним проблемы. Георгий Филимонович, при всем своем желании, все же едва ли мог помочь другу.– Так в чем же цель этой встречи? На ее проведении настоял Доржиев? – произнес он, желая отвлечь Щербатского.Тот покачал головой:– Нет. На встрече настоял я. Видишь ли, ситуация, и без того непростая, продолжает осложняться. Китай непрерывно шлет далай-ламе требования немедленно вернуться в Тибет, вдобавок оказывая давление на Богдо-гэгэна. До сих пор эти требования игнорировались, но в последний год отношения между двумя буддийскими лидерами стали, мягко говоря, натянутыми. Если далай-лама покинет Ургу, Россия лишится серьезного козыря в Большой Игре. Больше того – это повлияет на отношения с Китаем, значительно склонив его на сторону англичан.– Значит, сейчас ты через Доржиева постараешься убедить далай-ламу не покидать Монголию?– В общих чертах – да. Необходимо убедить его, что процесс переговоров не зашел в тупик. Но видит Бог, я и сам в это не слишком верю.Наконец спутники вышли к массивному зданию с выбеленными стенами, судя по всему – монастырю. В его архитектуре преобладал тибетский стиль: многоярусные, будто составленные из кубиков разного размера здания, обилие золоченых декоративных элементов, коричневые горизонтальные полосы, обозначавшие границы секций, узкие окна и тонкие колонны портиков.– Пришли, – резюмировал Федор Ипполитович. – Далай-лама со свитой разместился в этом монастыре.– Насколько я понял, от меня требуется только молчать и слушать? – негромко спросил Жданов.Щербатской кивнул:– Точно так. Но слушать и смотреть очень внимательно. Я бы очень хотел узнать суждение человека стороннего, не проварившегося еще в этой похлебке.Встретившие посетителей монахи, выслушав спокойное представление Федора Ипполитовича, провели их внутрь монастыря. Казаки из сопровождения остались на первом этаже, ученые же, сняв верхнюю одежду, поднялись по лестнице выше. Там, в небольшой комнате, украшенной золочеными щитами, бурханами разных размеров, лентами и свитками, их ожидал невысокий мужчина в просторном бордовом халате. Он сидел в традиционной для монгольских народов позе, поджав под себя ноги, сложив на груди спрятанные в просторные рукава халата ладони и выпрямив спину. Черты лица его были характерны для бурят: округлая форма, при этом – прямой нос и широко открытые карие глаза, только слегка раскосые. Темные волосы его были коротко острижены, а одежда лишена каких-либо украшений и излишеств. Он приветствовал вошедших, кивком указав на сиденья напротив него.– Приветствую тебя, мой друг Федор, и прошу садиться.Говорил Доржиев по-русски, довольно чисто и бегло.– Я также приветствую тебя, кхенпо Агван, – ответил Щербатской, усаживаясь на одно из указанных хозяином мест. – Я не забыл своего обещания.С этими словами он извлек из кармана мундира небольшой кисет. Лицо Доржиева тронула улыбка.– Я благодарю тебя, друг мой. В западном мире много удивительных вещей, но кофе воистину занимает достойное место среди их сонма.– Зерна прибыли к нам сегодня – как раз перед моим визитом. Я рад этому совпадению.Доржиев позвонил в небольшой колокольчик. Спустя мгновение в дверях появился монах-прислужник.– Принеси кувшин воды и глиняную посуду, которую я привез с Запада, – распорядился Доржиев на монгольском. – Пиал возьми по числу гостей.Монах кивнул и исчез за дверями. Агван перевел взгляд на Щербатского.– В последние дни ты выглядишь беспокойным, – заметил он. – Скажи, что случилось? Плохие новости от твоего владыки?– Нет, – качнул головой Федор Ипполитович. – Новостей пока нет – ни плохих, ни хороших. Вероятно, письмо все еще в пути.– Возможно. А где мой товарищ, Буда Рабданов?– Буда занемог. Внезапная болезнь приковала его к постели.– А кто пришел с тобой?Щербатской бросил на Жданова короткий взгляд.– Это мой старый товарищ. Мы обучались вместе. Его зовут Георгий.– Я рад нашему знакомству, Георгий. Долго пробудете в Урге?– До окончания зимы, – ответил Жданов с вежливым кивком головы. – После чего отправлюсь с моими товарищами в дальнейший путь.– Вы – путешественник? – спросил Доржиев.– Да. Я ученый, прибывший, чтобы узнать больше о здешней земле.– Стремление к знанию – благородная черта, хоть и не всегда ведущая к просветлению. Пусть ваше путешествие будет удачным.В комнату вошел служка. На подносе, который он держал перед собой, стояли три небольших глиняных чашки, мельница, кувшин и турка в небольшом поддоне с песком. Ее полированная ручка ловила блики зажженных свечей. Поставив поднос на столик перед Агваном, слуга отошел на несколько шагов и замер слева от выхода.– Могу ли я просить тебя оказать мне честь в приготовлении этого напитка? – спросил Доржиев у Щербатского.Федор Ипполитович с улыбкой кивнул.– Почту за честь приготовить напиток для своего друга.Раскрыв кисет, он пересыпал зерна в мельницу и принялся вращать рукоять, неспешно перетирая их.– Значит, от твоих владык по-прежнему нет вестей? – спросил Доржиев, наблюдая за действиями Щербатского.– Увы, – ответил тот, – дорога сюда далека, а сложные вопросы требуют размышлений, не более коротких, чем эта дорога.– Почему ваш император не желает помогать далай-ламе? – Похоже, Агван Лобсан не намеревался говорить обиняками.Федора Ипполитовича такой поворот врасплох не застал.– Его величество не дал отрицательного ответа, – уклончиво сообщил он. – И все же вопрос переселения далай-ламы в Бурятию требует всестороннего рассмотрения.Он пересыпал смолотые зерна в турку, залил их водой из кувшина и поставил на угли, тлевшие рядом в небольшой напольной жаровне.– Россия не желает вступать в открытый спор с династией Цинь. Вопрос принятия далай-ламы прежде всего затронет интересы Англии, но Китай, опираясь на ее поддержку, также стремится к присоединению Тибета – во всяком случае, пока власть находится в руках императрицы Цыси.Густой кофейный аромат наполнил комнату. Федор Ипполитович расставил чашки – две коричневые и одну с тонким узором по краю – и разлил напиток. Одну из простых чашек он передал Жданову, вторую взял сам. Доржиев взял третью. Едва слышно скрипнула дверь – вышел из комнаты слуга.– Вдовствующая императрица не вечна. Когда она покинет этот мир для следующего перерождения, ее племянник вернет себе полноту власти, – заметил Агван, поднеся чашку к лицу и осторожно втянув ноздрями поднимающийся над ней пар.– Досточтимый кхенпо, – вдруг подал голос Жданов, – не сочти дерзостью – ты не разрешишь мне взглянуть на твою чашку?Щербатской бросил на товарища изумленный взгляд, Агван же, не показав ни лицом, ни жестами даже малейших признаков удивления, протянул чашу просящему.– Не думал, что такая простая вещь может заинтересовать твоего друга, – обратился он к Федору, – ведь она родом из вашей земли.Жданов принял чашку и, прежде чем Щербатской успел ответить на замечание собеседника, слегка покачнулся, будто потеряв равновесие, и уронил ее на пол. Кофе коричневым пятном растекся по ковру, тут же впитавшись в ворс.– Я смиренно прошу простить меня, – Жданов низко наклонил голову, – мне следовало быть аккуратнее. Я приношу свои глубочайшие извинения и прошу принять взамен мою чашу. Еще раз прошу меня простить.Щербатской наградил его взглядом, в котором одновременно читались недоумение и гнев. Доржиев коротко кивнул.– Не стоит извиняться, – голос его оставался спокоен, но во взгляде промелькнула странная искра. – Всякий человек – пленник своего тела, и обрести над ним полную власть можно, лишь достигнув бодхичиты.– Истинно так, – согласился Жданов, словно не заметив реакции своего товарища.Дальнейшая беседа продлилась недолго. Спустя полчаса гости распрощались с хозяином и покинули территорию монастыря. Прощаясь, Доржиев пристально посмотрел Георгию Филимоновичу в глаза, словно задавая какой-то вопрос. Жданов, церемонно поклонившись, вышел.Как только они оказались в коридоре, Щербатской остановился, развернувшись к товарищу и буравя его гневным взором:– Жорж, изволь немедленно объясниться! Что за ребяческие выходки? Зачем тебе понадобилась чашка Агвана?– Для того чтобы вылить ее содержимое, голубчик, – невозмутимо ответил Жданов.Федор Ипполитович, заготовивший уже обвинительную речь, оборвался на полуслове, обескураженный таким ответом.– Вылить? – переспросил он. – Но зачем?– Затем, что в чашке был яд, Федор. – лицо Жданова разом утратило спокойную благодушность.Щербатской нахмурился.– Яд? С чего ты взял?– Ты заметил слугу, который приносил сервиз?– Не обратил особого внимания. Ты что, видел, как он подсыпал яд?– Нет, к сожалению, нет. Но когда он подал сервиз и отступил – в тот момент он считал, что на него никто из нас не глядит, – лицо его исказила гримаса ненависти. А взгляд был обращен к Доржиеву.– Гримаса? Жорж, помилуй, но разве это достаточное основание? Честно говоря, я вообще сомневаюсь, что ты видел что-то подобное. Эти монахи – они приучены не выражать явных эмоций...– Я знаю. Именно это меня и насторожило. А в последующие минуты настороженность моя переросла в подозрение. Ты ведь заметил, когда твой монашек покинул комнату?– Не помню. А при чем здесь это?– При том, что он стоял у дверей до тех пор, пока не убедился, что нужная чашка попала в руки Агвана Лобсана. Значит, яд был нанесен на ее стенки. И тогда я решил действовать.Щербатской задумался.– Погоди, Жорж, – сказал он, потерев большим и указательным пальцами лоб, – разве не проще было добавить яд в воду?Жданов покачал головой:– Нет. Целью отравителя был именно Доржиев. А мы должны были остаться в живых, дабы подозрение в убийстве пало на нас...– Погоди-погоди... В этом случае всякие дальнейшие переговоры с далай-ламой наверняка прекратились бы! Эвона как! Но почему ты не сказал об этом сразу?– А что, если я ошибся? – Георгий Филимонович невесело улыбнулся. – Здесь нет ни грамотного специалиста по отравлениям, ни химической лаборатории, которые смогли бы подтвердить наличие яда в чашке. Пусть уж лучше я останусь в памяти старшего кхенпо как неуклюжий растяпа, нежели как клеветник.– И то правда. – Федор Ипполитович снова в задумчивости потер лоб. – И что же нам теперь надлежит предпринять?– Ничего, я полагаю, – пожал плечами Жданов. – Но впредь быть настороже.Они спустились на первый этаж с твердым намерением обсудить произошедшее в более подходящей обстановке. Планам этим помешало новое происшествие: по лестнице мимо них пробежал молодой монах, всем видом выражавший крайнюю растерянность и испуг.Казаки встретили Щербатского и Жданова с не менее обескураженными физиономиями.– Что стряслось? – без предисловий спросил Федор Ипполитович.Один из казаков, по чину урядник, почесав в затылке, заявил:– Да кто ж их поймет – все по-своему лопочут... Вродь как преставился кто-то...– Вот ведь как, – досадливо пробормотал Федор Ипполитович. – Дурной знак. Не к добру... Старик, что ли, какой?– Не думаю, – за урядника ответил Жданов. – Сдается мне, к новому перерождению отправился наш недавний знакомец...– Говори яснее, Жорж, не до загадок сейчас... – начал было Щербатской, но внезапная догадка поразила его. – Ты думаешь?..– Предполагаю, – кивнул Георгий Филимонович.Сзади раздались чьи-то торопливые шаги. Обернувшись, ученые увидели Доржиева вместе со встреченным ими на лестнице монахом.– Простите, друзья, – сказал Агван сдержанно, – но в нашем доме случилось несчастье. Был убит мой слуга.– Убит? – Щербатской, догадка которого оправдалась, разом осунулся. – Как это произошло?– Я еще не знаю, – ответил Доржиев.Неожиданно снова вмешался Жданов:– Если досточтимый кхенпо позволит, мы бы могли осмотреть тело. Возможно, я или мой друг сможем помочь в поисках убийцы.Агван снова бросил на Георгия Филимоновича короткий изучающий взгляд.– Я готов принять любую помощь, – кивнул он. – Убийство в священном месте, а тем более там, где обитает далай-лама, – неслыханное святотатство. Виновный должен понести наказание в самый краткий срок.Проследовав за Доржиевым и сопровождавшим его монахом, Щербатской и Жданов оказались у входа в небольшую келью в левом крыле здания. Обстановка здесь была предельно аскетичной: лежак, покрытый соломенной циновкой, стол, табурет, полка для свитков и письменных принадлежностей, небольшой запас свечей.Убитый лежал на полу, лицом вверх. Судя по пятнам крови, его перевернули обнаружившие тело монахи. Нижняя половина лица несчастного была густо покрыта запекшейся кровью, во рту торчал грубый кляп из скомканной тряпки, а руки и ноги были перетянуты веревкой. Пятна крови также были видны на циновке, покрывавшей лежак.– Это он, – произнес Агван на бурятском.Щербатской кивнул, затем спросил Жданова:– Как думаешь, Жорж, что за рану ему нанесли? Никогда не слышал, чтобы били в рот...– Это не рана. – Георгий Филимонович осторожно склонился над умершим, кончиками пальцев вытащил изо рта его измочаленную зубами тряпку, заглянул внутрь, затем поддел прилипший к одежде небольшой квадрат бумаги. – Ему вырезали язык, – констатировал он, поднося найденный листок к свече, которую держал в руках один из монахов. На листке было выведено всего одно слово монгольским вертикальным письмом тодо-бичиг. – Что здесь написано? – вопрос этот Жданов задал Федору Ипполитовичу, но Доржиев ответил первым:– Бегдзе. – Короткое монгольское слово прозвучало в повисшей тишине зловеще. – Скрытая кольчуга. Это имя древнего бога войны, одного из докшитов – ужасных палачей. Бегдзе – верховный покровитель и защитник далай-лам и панчен-лам.– Благодарю, – кивнул Георгий Филимонович.– Что вы узнали? – поинтересовался Федор Ипполитович, которому было явно не по себе в компании изувеченного трупа.Жданов вместо ответа обратился к Агвану:– Досточтимый кхенпо, давно ли вы были знакомы с этим человеком?Тот еще раз внимательно посмотрел на погибшего, затем кивнул:– Давно. С того дня, как далай-лама покинул Лхасу.– Хорошо. – Лицо Жданова снова приобрело выражение расслабленного спокойствия. – Я благодарю досточтимого кхенпо за возможность осмотреть убитого. С вашего позволения, нам необходимо обдумать увиденное, прежде чем делать какие-то выводы. Вам же я смиренно советую спросить каждого монаха, который находился возле выходов с территории монастыря, кто покидал его в ближайшие час или два.Доржиев кивнул. Вновь распрощавшись, русские наконец покинули монастырь Едва они вышли за пределы слышимости, Федор Ипполитович буквально набросился на Жданова:– Жорж, изволь объясниться. Что за мистификация? Почему ты не рассказал Доржиеву о яде? Что за странные вопросы?Георгий Филимонович поднял воротник шинели, защищаясь от порывов колючего ветра. Порывы эти доносили редкие удары монгольских колоколов. Звук их сильно отличался от звука колоколов русских – был он непродолжительным, фактически лишенным обертонов и вибрации, к которым привычен слух православных прихожан.– Поспешные выводы, Федор, – вот чего надо бояться, – Жданов втянул голову в плечи и поглубже натянул свою бобровую шапку. – Дело это крайне необычное... Впрочем, стоило ли ждать иного, оказавшись в Урге?– Лично я не вижу в нем ничего необычного. Какой-то заговорщик подкупил слугу, чтобы тот добавил в питье яд, а после, когда дело было сделано, избавился от него, дабы несчастный не проговорился.Георгий Филимонович покачал головой.– Здравое предположение, если не принимать во внимание некоторых особенностей. Предлагаю пока оставить эту тему – я предпочел бы продолжить ее, сидя у печки с чашкой горячего чаю. Здешняя погода, Федор, не слишком располагает к беседе.– Твоя правда, Жорж, – согласился Щербатской, и остаток пути ученые проделали молча.Вернувшись в консульство и наскоро переодевшись, они встретились в кабинете Федора Ипполитовича. В небольшом камине весело плясали язычки пламени, тихонько подвывал ветер в оконных щелях, но в комнате царил благостный, умиротворяющий покой, напрочь отбивавший охоту о чем-то всерьез беспокоиться. Ожидая, пока подадут чай, товарищи уселись у камина, протянув к огню озябшие ноги.– И все же, возвращаясь к сегодняшнему происшествию, – завел разговор Щербатской, – я жду от тебя объяснений, Жорж.– Увы, Федор, чтобы объясниться, необходимо видеть всю картину целиком, а этим я пока похвастаться не могу. Но кое-какие свои мыслишки по этому поводу таки озвучу. – Поерзав в кресле, Жданов выбрал позу поудобнее, вольготно откинувшись и разложив руки на подлокотниках. – Твоя гипотеза, друг мой, хотя и кажется наиболее логичной, не учитывает один важный факт, – произнес он рассудительно, достав из внутреннего кармана портсигар. Предложив папиросу Щербатскому, вежливо отказавшемуся, он закурил. – Ты присматривался к пятнам крови в келье?– Признаюсь, я не стремился их особенно рассматривать. – На мгновение на лице Федора Ипполитовича проступило брезгливое выражение.– Напрасно. По ним очень ясно можно различить, как умер этот несчастный. – Георгий Филимонович сделал глубокую затяжку, выпустив в потолок длинную струю дыма. – Изначально убийца расположил его на лежаке, где и произвел свою ужасную манипуляцию, оставив несчастного связанным. Само собой, смерть не наступила мгновенно. Кровь, обильно изливавшаяся из полученной раны, наполняла рот умирающего, грозя утопить его. Стремясь освободиться или же мучимый болью, он свалился с лежака на пол, где и скончался от кровопотери. Кляп к тому времени ему удалось разжевать – об этом говорит состояние тряпки и обилие крови на полу.Щербатской, слушая рассказ Жданова, сильно побледнел.– И что? – наконец спросил он, почти не разжимая губ.– А то, что несчастный умирал довольно долго – часа два, не меньше. Это подтверждают и пятна на циновке – кровь там к нашему прибытию запеклась, а на полу же была относительно свежей.– Избавь меня от этих ужасных подробностей, Жорж... – недовольно произнес Щербатской, но затем вдруг замер. – Погоди... Два часа? Выходит, что в тот момент, когда...– Он уже истекал кровью в своей келье, – подытожил Георгий Филимонович, расправляя бакенбарды. – Так-то, голубчик мой, Федор Ипполитович. А ты говоришь, ничего необычного.Щербатской задумался, по своему обыкновению потирая пальцами лоб.– Что же это получается? Двойник?– Очевидно. В пользу такой догадки говорит и то, что под личиной доверенного слуги убийца мог без лишних вопросов покинуть монастырь...В дверь кабинета постучали.– Федор Ипполитович, – раздалось из-за двери, – самовар-с, как заказывали.– Входи, – бросил Щербатской небрежно, но, когда дверь открылась, удивленно воззрился на вошедшего. – Погоди-ка. А где Агафон?Крепкий мужчина средних лет в простом сюртуке, державший перед собой пышущий паром самовар, пожал плечами.– Запропал куда-то, Федор Ипполитыч. С утра его никто не видал. Комната его заперта, стучали – никто не отозвался. Вчера ушел небось к какой-нить Маруське в купеческом поселке, лишку поддал, а теперь болеет.– Весь день?! – Недовольство Щербатского нашло выход. – Вот уж я ему задам, появится он только.Слуга, не желая, как видно, попадать под горячую руку, поставил самовар на стол и, откланявшись, вышел. Федор достал из буфета две объемистые чашки и фарфоровую сахарницу.– Совсем от рук отбились, – проворчал он, расставляя все на столе. Жданов словно не слышал его.– Скажи, Федор, – вскинул он на товарища вдруг ставший туманным взгляд, – а что за хворь случилась с Будой Рабдановым?Удивленный таким поворотом, Щербатской какое-то время медлил с ответом.– Когда я навестил его утром, у него был сильный жар, к тому же расстроилось пищеварение...– Вот оно как! А есть ли в консульстве медик?– Само собой. Дашевич Аркадий Семеныч. Я направил его к больному еще утром...– Нельзя терять ни минуты. – Георгий Филимонович резко поднялся со своего места, пыхнув папиросным дымом, словно паровоз. – Отведи меня к нему!– К Рабданову?– Да нет же! К медику твоему, Дашевичу.– Жорж, ты опять принялся за свое! Я с места не двинусь, пока ты не объяснишь причин, по которым тебе нужно...– Хорошо, голубчик мой, хорошо, – прервал его Жданов. – Два года назад я стал свидетелем случая, когда отравленного мышьяком человека приняли за больного холерой.– Отравление... – Щербатской прикусил губу. – Ты считаешь, что пропажа Агафона...– Сценарий один и тот же, без сомнения! От восточных отравителей, признаюсь, я ждал большей изобретательности...– Погоди-погоди, теперь уж ты упускаешь важные детали, – Федор Ипполитович живо включился в игру ума, затеянную товарищем. – В то, что отравитель загримировался под слугу Доржиева, я могу поверить. Могу поверить и в то, что он сумел примерить личину Агафона. Но чтобы он одновременно мог сойти за монгола и русака – уволь, в это я никогда не поверю.– И верно. – Жданов разом умерил свой порыв, снова опустившись в кресло. – Но все-таки пропажа слуги в русском консульстве, внезапная болезнь важного переговорщика – и все перед отравлением персоны еще более значимой... Эти события кажутся мне взаимосвязанными.– Ну хорошо, – согласился Щербатской, – пойдем к Аркадию Семенычу. Думаю, от того, что мы справимся о здоровье Буды Рабданова, беды никому не будет.Дашевича, коренастого, ширококостного мужчину, разменявшего недавно пятый десяток, товарищи обнаружили в небольшом лазарете, пристроенном к зданию консульства. Выйдя к гостям, вызванный одним из помощников, вид он имел крайне озабоченный.– Что вам угодно, Федор Ипполитович? – спросил он ворчливо, тщательно вымыв руки и протерев их после того спиртом, распустившим по покою крепкий, щекочущий ноздри запах.– Да вот, Аркадий Семенович, хотел справиться о здоровье Рабданова...– Плохо, – отрезал медик, – черная оспа. Вы привиты, я надеюсь?– Д-да, – запнувшись, ответил Щербатской.Дашевич удовлетворенно кивнул.– Вот и славно. А теперь, господа, прошу меня оставить. Состояние больного крайне тяжелое, а лечить его, без преувеличения, нечем. Прошу извинить.Когда двери лазарета закрылись за ними, Федор Ипполитович обернулся к Жданову.– Вот ведь напасть какая! – произнес он обеспокоенно. – Только этого нам и не хватало. Но один положительный момент тут все же есть – версия твоя не нашла подтверждения.– Я бы не спешил с выводами, голубчик мой, – покачал головой Жданов. – А окажи-ка мне еще одну любезность: давай наведаемся в комнату твоего пропавшего Агафона.Щербатской отрицательно покачал головой:– Я бы и рад, Жорж, только ведь дверь заперта. Я через стены проходить не выучился еще.– Напрасно, голубчик, напрасно. Чрезвычайно полезное умение, – улыбнулся Георгий Филимонович. – Но шутки в сторону. Мне нужно, чтобы замок на его двери вскрыли.– В уме ли ты? – Щербатской шумно втянул воздух, вскинув брови. Кожа на гладко выбритой голове его при этом заметно сдвинулась.Жданов пригладил бакенбарды, достал из портсигара новую папиросу.– Выходки твои час от часу все сумасброднее становятся, Жорж.Чиркнув спичкой, Георгий Филимонович раскурил папиросу.– Как знаешь, Федор. Только попомни мое слово: за этим замком Агафон твой – мертвый лежит.– Типун тебе на язык, – нахмурился Щербатской. – Нет, Жорж. Хочешь – обижайся, да только я тебе тут не помощник. Если так неймется, иди к консулу и расскажи все это ему.– Эх, Федор! Нет в тебе азарта. – Жданова, похоже, резкий ответ товарища нисколько не расстроил. – Значит, пойду спать. Утро вечера мудренее. А заодно ужином озабочусь – вся эта суета нагоняет зверский аппетит.– Если хочешь, – Щербатской выглядел несколько смущенным, видимо раскаиваясь в своей несдержанности, – я могу составить тебе компанию.– Буду весьма рад, голубчик мой, Федор Ипполитович. Тем паче что я, признаться, не знаю даже, где мне этот самый ужин раздобыть.Спустя полчаса, сидя друг напротив друга за небольшим столом в одной из комнат Щербатского, используемой им, как видно, именно в качестве столовой, товарищи оживленно обсуждали последние петербургские сплетни, привезенные Ждановым. Свежесть их, само собой, была сомнительна, но лишенный фактически всякой неформальной связи с Северной столицей Федор Ипполитович был рад и этому. Еда, которую подавали в консульстве, была незатейлива – щи да каша из привозных крупы и овощей да местная говядина и конина, жесткие, словно подметка. Чтобы скрасить скудность блюд, Щербатской поставил на стол небольшой графин водки из неприкосновенного запаса. Поставки в эти края были редки и нерегулярны, а спиртное в списки первой необходимости не входило. Оттого немногочисленные запасы его береглись для самых редких случаев.– Что ты недоговариваешь, Жорж? – вдруг спросил Федор, резко меняя тему. Жданов вскинул бровь. – Нет, ты не гримасничай, я ведь тебя еще со студенческих лет помню. С чего ты взял, что Агафона убили? Ведь с Рабдановым не подтвердилось!Жданов, усиленно пережевывая особенно жесткий кусок мяса, какое-то время не отвечал. Наконец расправившись с ним и вытерев губы салфеткой, он торжествующе улыбнулся:– Значит, остался-таки юношеский запал в тебе, Федор. Это хорошо.– Не ерничай, рассказывай давай. – Несколько выпитых рюмок расслабили Щербатского. Полные щеки его раскраснелись, а бритая голова покрылась испариной.– Новых фактов не появилось, – заявил Жданов, назидательно подняв вилку с наколотым на нее куском соленой конины. – Но и старая гипотеза от того не распалась.– Это почему? – удивился Федор.Жданов снова взмахнул вилкой.– Почему? Потому что оспа ничем не хуже мышьяка. К твоему сведению, англичане еще два века назад использовали ее, когда воевали с аборигенами в Америке. Чтоб не лезть под дикарские стрелы, они подбрасывали им одежду, вещи, одеяла больных. Целые племена вымирали.– Думаешь, заговорщик подбросил Рабданову зараженную оспой вещь? Как же он сам не побоялся заразиться?– Ты все еще полагаешь, что наш подозреваемый – монгол? – осведомился Жданов.– Необязательно. Если откровенно, то я думаю, что за этим стоят китайцы. Их тут немало – в торговом поселении Маймачен, в паре верст отсюда. К тому же в Урге расположена резиденция амбаня, фактически – правителя Монголии, назначенного Цинской империей.– Здраво. Но и это – не препятствие. Практика прививок оспы известна в Китае уже не одно столетие, так что злоумышленник, особенно если он не раз проворачивал подобный трюк, вполне может быть защищен от этой болезни.Щербатской, уверенно подхватив графин, налил себе и Жданову еще по рюмке.– Странный ты все-таки человек, Жорж! – сказал он, поднимая свою стопку. – Вот не мог ты сразу мне это сказать? Разве я похож на осла? Неужто ты думал, что я не пойму тебя или стану упрямиться?– Не переживай ты так, голубчик мой, – заявил Георгий Филимонович примирительно. – Твое здоровье.Когда все было съедено и выпито, друзья разошлись по комнатам, сговорившись перед тем с утра вскрыть-таки комнату Агафона. Правда, уже к утру решимость, питаемая Щербатским, сменилась похмельем, и Жданову стоило немалых усилий принудить его к исполнению своего обещания. Впрочем, нежелание Федора Ипполитовича вскоре стало понятным. Чтобы вскрыть замок, требовалось разрешение консула, а привлекать излишнее внимание к происходящему Щербатской не хотел. Наконец Жданову удалось его переубедить, и оба они предстали перед начальственные очи.Первое официальное лицо Российской империи в Урге, Владимир Федорович Люба провел в Монголии уже почти двадцать лет, за этот срок пройдя путь от простого драгомана до консула, которым стал четыре года назад. Человек невоенный, востоковед и лингвист, посвятивший жизнь изучению этой далекой земли, он с первых минут знакомства завоевал симпатию Жданова. Кратко поприветствовав гостей, он сразу же предложил перейти к сути.– Прошу меня извинить, господа, но я ужасно стеснен во времени. Не сомневаюсь, вы явились сюда не из праздности, так что излагайте свое дело – и вместе постараемся разрешить его как можно скорее.Георгий Филимонович сдержанно пересказал свое предположение об умышленном заражении Рабданова. При этом он не стал упоминать о покушении на Доржиева и возможной связи этих двух событий. Консул выслушал Жданова со всей внимательностью, после чего, задумавшись на несколько мгновений, ответил:– Вскрывайте замок, – и погрузился в изучение какого-то документа, отложенного им с приходом визитеров.Щербатской выразительно посмотрел на Георгия Филимоновича, и оба двинулись к выходу. Уже в дверях Владимир Федорович остановил их.– Вот еще что, – сказал он вполголоса, не прерывая чтения, – о судьбе Агафона Сурядова сообщайте мне любые новости. Как бы там ни было, его пропажа может стать серьезным инцидентом, фитилем, ведущим к бочке с порохом... Если его нет в комнате, необходимо срочно разыскать его.Замок вскрыли споро – среди слуг нашелся опытный слесарь. Впрочем, еще до того, как он закончил свою работу, стало ясно, что Георгий Филимонович прав в своих подозрениях – резкий неприятный запах, проникавший из-за дверей, служил неоспоримым доказательством.Так же, как и слуга Доржиева, Агафон Сурядов был связан, рот его закрывал кляп, а лицо было густо перепачкано засохшей кровью. Единственным принципиальным отличием был характер нанесенного увечья – этой жертве убийца отрезал нос.– Господь вседержитель! – Слесарь, седовласый уже мужчина, побледнел, словно береста, и, перекрестившись непослушной рукой, вышел прочь. Щербатской выглядел немногим лучше.– Выходит, заговор? – негромко спросил он осматривавшего труп Жданова. Георгий Филимонович не ответил, целиком поглощенный изучением тела. – Кто-то вознамерился расстроить наши переговоры с далай-ламой... Но каков расчет! Тонко – россиянин бы такого не измыслил. Тут восточный ум видится.Георгий Филимонович по-прежнему молчал, продолжая разглядывать покойного. Достав из пиджачного кармана пенсне и водрузив на переносицу, он с особым тщанием осмотрел кисти рук, лицо и шею убитого, а некоторые участки даже ощупал кончиками пальцев.– Ты можешь определить время смерти?– Аркадий Семеныч сможет. Я думаю, нужно опросить всех в консульстве – где были в момент убийства, что делали, кого видели. Не призрак же он: кто-то наверняка заметил постороннего человека...В коридоре послышались шаги – к комнате приближалось не меньше пяти человек. Вскоре в проеме показались консул, Дашевич и несколько казаков, один из которых нес свернутые походные носилки. Видимо, слесарь уже успел сообщить о страшной находке.– Федор Ипполитович, Георгий Филимонович, – сдержанным кивком приветствовал их Люба, – вижу, ваши подозрения целиком подтвердились. Это прискорбно. Что можете сказать?– Пока немного, – поднял голову Жданов. – Убийца связал жертву, вставил в рот кляп, затем отрезал нос и оставил умирать. Смерть наступила, по всей видимости, от попадания жидкости в легкие. Говоря просто, Агафон Сурядов захлебнулся собственной кровью. Кляп мешал ему дышать ртом, а в месте среза имело место быть обильное кровотечение.Консул повернулся к Дашевичу:– А вы, Аркадий Семеныч, что скажете?Медик озадаченно пожевал губами.– Для установления причины смерти, – произнес он, – потребуется вскрытие. Но, предварительно, высказанное предположение вполне логично.– Что странно, – продолжил Жданов, – в комнате нет следов борьбы. Да и на теле я не обнаружил синяков или ссадин. Выходит, что Сурядов добровольно дал себя связать. Я осмотрел тело на предмет инъекций – ему могли сделать укол морфия, например, – но здесь очень плохое освещение. Потребуется повторный осмотр кожной поверхности в прозекторской.Дашевич кивнул. Владимир Федорович, прикрыв глаза, чтоб не видеть погибшего, спросил:– Получается, что ваша идея об умышленном заражении Рабданова оспой подтверждается?– Увы! – кивнул Жданов. – Кто-то желал смерти этого человека.– Полагаете, убийца подкупил Сурядова, дабы тот подбросил Буде Рабдановичу зараженный оспой предмет, после чего лишил Агафона жизни?– Это разумное предположение.– Как думаете искать убийцу?Жданов пожал плечами.– Владимир Федорович, я ведь не сыщик. Я – ученый. Полагаю, расследование лучше передать людям, более пригодным для этого.– Говоря откровенно, никого, более пригодного, чем вы, Георгий Филимонович, у меня нет. – Люба испытующе посмотрел на Жданова. – Если бы не ваша блестящая догадка, мы, во-первых, не обнаружили бы пропавшего так быстро, а во-вторых, могли бы и не уразуметь его связь с болезнью Рабданова. Так что покорнейше прошу вашего содействия в этом вопросе.– Необходимо поставить в известность Петра Кузьмича – он рассчитывает на мою помощь в подготовке экспедиции...– Поставьте, – кивнул Владимир Федорович. – Хоть, по правде сказать, я не думаю, что расследование будет отнимать у вас слишком много времени. Господа.Кивнув присутствующим, консул вышел. Дашевич кашлянул, привлекая к себе внимание.– Думается мне, – сказал он, обращаясь к Георгию Филимоновичу, – что убийца едва ли стал везти оспу издалека – слишком велик риск. Нужно искать больных в Урге.– Это зачем еще? – удивился Щербатской.Дашевич, склонившийся над убитым, ответил:– Затем, что больной или его близкие могли запомнить человека, который забирал его вещи... Орудовали бритвой или скальпелем – линия среза чистая... Хотя... – он поиграл желваками на скулах, – срезать бритвой носовой хрящ вряд ли получится. Тут нужно что-то потяжелее. – Отступив от тела, он обернулся к мявшимся за дверями казакам: – Ну-ка, братцы, заберите его да снесите в лазарет.Жданов и Щербатской освободили комнату, позволяя казакам пройти. Георгий Филимонович в задумчивости приглаживал большим пальцем бакенбард.– Аркадий Семенович, голубчик, в каком сейчас состоянии Рабданов? В сознании?– Если бы, – досадливо скривил губы Дашевич. – В беспамятстве с того самого момента, как я обнаружил его. Оспа – страшная болезнь, а здесь мы вдобавок имеем дело с Variola Major, так что прогнозы я склонен давать самые неутешительные.Он расстегнул верхнюю пуговицу мундира и промокнул лоб небольшим платком, хотя в коридоре было отнюдь не жарко. Весь вид его являл собой пример крайнего нервного истощения, вероятно вызванного событиями двух последних дней.– А по характеру течения болезни вы в состоянии определить время заражения?– Очень грубо, с погрешностью в день-два. Опыта в лечении оспы у меня мало, да и скорость ее развития зависит от слишком многих факторов...– Это прискорбно, – вздохнул Жданов, механически протянул руку к портсигару, но затем, раздумав, повертел его в руках и снова положил в карман.Дашевич ушел вместе с казаками, оставив Жданова и Щербатского наедине. Федор Ипполитович помассировал пальцами виски, устало прикрыв глаза.– Я бы предложил выпить крепкого чаю, – невозмутимо заявил Георгий Филимонович. – Самое время немного отвлечься.– Ты всерьез думаешь, Жорж, что нам удастся завязать отстраненную беседу? – Федор Ипполитович натянуто улыбнулся. – Два года я провел в Урге, но никогда доселе...Тут он замер, воззрившись прямо перед собой в какую-то невидимую точку. Посетившее его озарение было столь молниеносным, что несколько мгновений Щербатской сохранял полнейшую неподвижность, словно соляной столб.– Федор, что случилось? – обеспокоенно спросил Жданов.Щербатской вскинул руку в предупреждающем жесте.– Погоди... когда в одна тысяча девятьсот пятом я направлялся в Ургу, в Верхнеудинске я встретился с Алексеем Матвеичем Позднеевым, ректором Восточного университета, который переехал туда из Владивостока на время войны с японцами. У нас случилась увлекательнейшая беседа о монгольском буддизме, и среди прочего Алексей Матвеевич весьма подробно описал мне характер и биографию Богдо-гэгэна... Среди прочего он упомянул, что уже в юном возрасте хубилхан проявил себя независимым властителем, чем вызвал недовольство императорского двора. Из Пекина в Ургу было отправлено большое посольство. Откуда-то стало известно, что в свите послов скрывается один из знаменитых да-лам – лам-отравителей. Тогда Богдо-гэгэн покинул Ургу и не возвращался до отъезда посольства.– Поучительная история, ничего не скажешь, – кивнул Жданов, – но позволь узнать, как она связана с нынешним делом?– Ты не дал мне договорить, Жорж. – Щербатской очевидно наслаждался моментом. – Когда все улеглось, среди прочих слухов стал ходить и такой, что да-ламу включили в пекинское посольство с согласия Лхасы. А может, даже по ее просьбе. Я хочу сказать, что мы не включали в свои подозрения тибетскую миссию в Урге. А между тем столь сложная и изощренная манера скорее присуща тибетскому уму, нежели китайскому.– Но есть ли смысл далай-ламе убивать своего ближайшего соратника?– Прежде всего, он мог и не знать об этом. Трон буддийского первосвященника окружает множество партий и союзов. Но не исключен и тот вариант, что далай-лама, охладев к переговорам с нами, пожелал таким жестким способом закончить их, заодно избавившись от главного русофила в своей свите.– Это мало что дает нам, голубчик мой, – с сожалением констатировал Жданов. – Такая теория только порождает новые вопросы. Но, возможно, твоя догадка верна.В ответ на удивленный взгляд товарища Георгий Филимонович извлек из кармана небольшой бумажный лист с короткой надписью и засохшими пятнами крови.– Это, кажется, на тибетском. Ты можешь прочесть?Федор Ипполитович поднес бумажку к глазам.– Палден Лхамо, – произнес он тихо. – Почему ты не показал ее Любе?Жданов забрал лист и спрятал его во внутренний карман.– Потому, голубчик мой, что не хотел раскрывать связь с убийством слуги Доржиева.– Что за нелепица? – поразился Щербатской. – Консул даже не знает о нем!– Как знать, как знать. Мне кажется, такой человек, как Владимир Федорович, всегда держит руку на пульсе событий. Оттого и его пристальный интерес к произошедшему здесь, у нас.– А мне кажется, ты чересчур подозрителен, Жорж, – покачал головой Федор Ипполитович. – Не все вокруг склонны связывать события в цепочки так, как это делаешь ты.– Не все. Но грамотный дипломат просто обязан это делать.– Грамотного дипломата не поставят консулом в Монголию...– Ой ли? Впрочем, пусть его. Оставим этот спор до лучших времен. Что значит это твое «Палден Лхамо»?– Великая хозяйка жизни. Так же, как и Бегдзе, она одна из докшитов, гневных божеств. По легендам, она была супругой Ямы – повелителя подземного мира, или Махакалы, Великого Черного. Оба они – также докшиты.– Я предполагал нечто подобное, – кивнул Георгий Филимонович. – Все, довольно. Если я еще хоть пару минут проведу на ногах, рядом с комнатой, насквозь пропитанной трупным запахом, то у господина Дашевича прибавится еще один пациент. Пойдем, Федор. Горячий чай, а лучше – сытный обед окажет на ход наших размышлений самое благотворное влияние.Меню в российском консульстве не отличалось особенным разнообразием. Этот существенный изъян восполняла добросовестность поваров, которые не жалели ни мяса, ни масла, ни приправ, компенсируя простоту сытностью.– В купеческих домах кормят куда как получше, – заметил Щербатской. – Только вот купцам до таких, как мы, дела не много: говорить им с нами решительно не о чем, в гости зовут редко, а если и зовут, то обязательно с корыстной целью какой-то.– Ничего, – Жданова простота блюд, похоже, нисколько не волновала, – можно и без купеческих разносолов неплохо жить. Не хлебом единым, как в Писании сказано.Сытость принесла умиротворение, успокоив мятущиеся мысли и настроив друзей на философский лад. Из-за окон раздавался металлический перезвон – какая-то монашеская процессия следовала из храма в храм, сопровождая свой путь звоном ритуальных бубенцов, колокольцев и металлических полос. К этим нестройным, для русского, звукам примешивались протяжные песнопения монахов, казалось, состоящие из одного бесконечного слова, тянущегося, словно дым от костра в вечернем небе.На столе пофыркивал, сверкая начищенной медью, пузатый самовар. Разлив чай по чашкам, ученые наблюдали, как поднимается над коричневой гладью чая густой, ароматный пар.– Вот ведь какая штука, – начал Жданов после недолгого молчания, – выходит, что обоих слуг убили не просто так.– Само собой, – с некоторым удивлением согласился Федор Ипполитович. – Убили их, дабы добраться до хозяев...– Не скажи. Чтобы подбросить Рабданову заразную вещь, убивать Агафона было совершенно необязательно. Да еще так, чтобы сразу ясно было, что всякий русский в Урге – вне подозрений. Жаль, что Дашевич не может достоверно сказать, когда Рабданов заразился, – не сравнишь со временем смерти Сурядова.– Полагаешь, что да-лама убил Агафона до того, как заразился Рабданов?– Не убил, – возразил Жданов, – а связал и искалечил. Смерть наступила позже. А ты, я гляжу, все же укрепился в мысли, что наш преступник – тибетец?Щербатской пожал плчами:– Надо же его как-то называть? Да-лама, на мой вкус, вполне подходящее имя.– Хорошо, пусть будет да-лама, – не стал возражать Жданов. – Расскажи-ка мне лучше про этих докшитов.– Изволь. Не только расскажу, но и покажу. В Бурятии я приобрел несколько танок – так называются ламаистские иконы, написанные на ткани. Помнится, среди них есть и божества, которые тебя интересуют. Обожди немного.Щербатской встал и вышел в соседнюю комнату, служившую ему рабочим кабинетом. Вскорости он вернулся, держа в руках широкий альбом, который положил на столе перед товарищем. Внутри альбома оказались переложенные калькой и приколотые тонкими булавками на толстый картон шелковые картины. Их отличали яркие краски и множество мелких деталей, хотя композиция почти всегда была одинаковой: основная фигура в центре и несколько малых – вокруг, как правило, сверху и снизу. Остановившись на одном из изображений, Щербатской произнес:– Это – Бегдзе или, как его называют в Тибете, Джамсаран.Картина изображала мужское божество в доспехах, объятое языками пламени и клубами дыма. Лицо бога было искажено гневом, три глаза излучали ненависть, а оскаленный рот украшали острые клыки. Шлем был украшен бусами из человеческих черепов, а пояс заменяла низка из отрубленных голов. Ногами бог попирал человека и зеленую лошадь. Воздетая для удара правая рука сжимала клинок с рукоятью в виде скорпиона, а в левой бог сжимал легкие и сердце, изображенные с поразительной анатомической точностью.– Суров, – уважительно поджав нижнюю губу, констатировал Жданов.Федор Ипполитович кивнул:– Как и всякий докшит. Не зря слово это означает «ужасный палач». – Пролистав еще несколько страниц, он указал на открывшееся изображение: – Лхамо.Стиль изображения был сходен с предыдущим, за исключением того, что в центральной фигуре угадывались женские черты, и изображена она была верхом на коне. Лицо ее, также с тремя глазами, выражало сильный гнев, а из оскаленной пасти торчало человеческое тело. Фигуру окутывало серое пламя, а под ногами коня была красная вода – кровь, видимо. В поднятой руке богиня сжимала дубину, а к седлу были приторочены гадательные кости и странный мешок.– Что это? – спросил Жданов, указав на заинтересовавшую его деталь.Федор Ипполитович присмотрелся.– Один из неотъемлемых атрибутов богини – мешок с болезнями, – пояснил он, а затем принялся листать дальше. – Черный Махакала. Весьма сложный для европейского разума бог, поскольку имеет семьдесят пять обличий. Легенды чаще всего называют его демоном, усмиренным буддами и поставленным на службу дхарме. Но есть и другая легенда, отголоски которой можно различить на картине. Видишь, вокруг Махакалы шесть малых фигур, объятых серых огнем?Жданов кивнул. Сам Махакала, шестирукое божество, украшенное, как и предыдущие докшиты, черепами, оружием и частями тел, был изображен в ореоле красного огня.– Легенда гласит, что Авалокитешвара, Великий Милосердный, проведя семь лет в печали, решил принять гневный облик, и тогда из его сердца возник синий слог ХУМ, который и стал Махакалой. Тут же произошло шесть землетрясений. Амитабха и бесчисленные будды в один голос воскликнули, что у Махакалы достаточно силы, чтобы исполнить все желания, если желающий праведен и честен. Шесть фигур на картине символизируют эти шесть землетрясений.Щербатской отодвинулся от альбома, помассировав пальцами уголки глаз у переносицы. Видно было, что он сам увлекся этим рассказом и несколько смущен тем фактом, что может рассказать так мало.– Также к докшитам относят Яму, которого монголы зовут Эрлик, Пекхара, также называемого Белый Брахма, Экаджати, Голубую Тару, а еще Куберу и Вайшаравану, хотя последних можно считать исключениями из общего ряда, поскольку эти боги обычно предстают в доброй ипостаси.Жданов задумчиво разглядывал открытую перед ним картину. Наконец он обернулся к Федору.– Покажи мне кого-то из них. Пекхара или Яму, например.Щербатской принялся бережно листать альбом и в конце концов остановился на картине, изображавшей белокожего бога, едущего верхом на льве и целящегося из лука. У бога было три головы и шесть рук, в которых он держал разное оружие. Жданов какое-то время рассматривал картину, затем указал в ее нижнюю часть.– Не могу рассмотреть. Что это?Федор Ипполитович прищурился, потом встал и вышел в кабинет, откуда вскорости вернулся с большим увеличительным стеклом. В его выпуклом глазе мелкие детали изображения удалось рассмотреть.– Видимо, это жертвенные подношения... – пробормотал Щербатской, щурясь, – сердце... легкие... это, видимо, печень... а эти, помельче...– Нос и язык, – за него закончил Георгий Филимонович.Товарищ его выглядел раздосадованным.– Как же я раньше не подумал, – сокрушенно покачал он головой, – это ведь традиционные жертвоприношения, которые делаются докшитам. Правда, уже много лет их заменяют слепками из теста...– Видать, не все. – Жданов аккуратно закрыл альбом. – Оба слуги были не инструментами, но жертвами, которые да-лама приносил для успеха своего предприятия...– И как это поможет нам? – неуверенно поинтересовался Щербатской.Жданов пожал плечами.– Боюсь, что никак. В лучшем случае, узнав о пропаже человека, мы можем предполагать, что в течение часа-двух после его исчезновения будет совершено убийство. Ты не возражаешь, если я закурю?– Нисколько.Щербатской унес альбом в кабинет, а Георгий Филимонович достал из портсигара папиросу и некоторое время раскатывал ее в пальцах. Тонкая, почти прозрачная бумага издавала едва слышимый хруст.– Завтра Богдо-гэгэн будет проводить большую торжественную церемонию, – решив, как видно, сменить тему беседы, сообщил Федор Ипполитович, вернувшись в комнату. – Ожидается значительное скопление народа. Тебе раньше доводилось присутствовать на подобных церемониях, Жорж?– Нет. – Жданов чиркнул спичкой и сделал пару затяжек, раскуривая папиросу. Аккуратные паутинки серого дыма поднялись к потолку.– Весьма рекомендую, – сев за стол, Щербатской повернул ручку самовара, наполнив свою чашку кипятком, затем долил заварки и бросил пару кубиков сахару. – В Ургу в эти дни приезжают тысячи паломников. Религиозность этих туземцев европейцу кажется поразительной: они могут часами ждать появления своего Живого Будды, который в итоге произнесет лишь краткое благословение.– Мне казалось, что подобные церемонии должны быть обставлены с большой пышностью, – заметил Жданов, несколько успокоившийся под воздействием табачного дыма.Щербатской сделал осторожный глоток из своей чашки.– Так и есть, – кивнул он, – церемония может длиться достаточно много времени, сопровождаясь пением, музыкой и костюмированными шествиями. Но сам Богдо-гэгэн появляется обычно ненадолго.– Людям необходимо соприкасаться с божественным, – откинувшись на диване и выпустив несколько дымных колец, заявил Георгий Филимонович. – Подобное соприкосновение составляет фундамент их внутреннего мироустройства. В случае с монголами или тибетцами ситуация кажется мне особенно удобной. Многоуровневый мистицизм пропитывает их жизнь настолько, что в каждом ее аспекте они могут видеть присутствие божественного. Чего стоит только бесконечная цепь перерождений далай-лам, панчен-лам и Богдо-гэгэнов!– Это действительно феноменальное культурное явление, – согласился Щербатской. – Ты знаешь, Жорж, что существует крайне формализированная, сложная процедура выявления очередного тулку? Тщательно рассчитан срок пребывания души святого в бардо – промежуточном состоянии между жизнью и смертью, разработаны методики вычисления возможных мест рождения нового тулку. После его обнаружения, как правило, проводится ряд самых скрупулезных исследований: специальная комиссия из лам исследует тело и душу кандидата, ища специальные отметины. Говорят, младенцам дают любимые вещи предыдущего хубилхана, спрятанные среди других, похожих. Обычно новый хубилхан безошибочно выбирает те предметы, которые принадлежали ему в прошлой жизни. Я нахожу это явление удивительным и выходящим за рамками понимания мира, которое дает нам европейская наука. Навязанная британцами вера во всесилие материалистической науки в этих краях кажется весьма сомнительной, если даже не смешной. Открытия последних десятилетий меркнут перед глубочайшей мудростью поколений, но должно пройти еще немало лет, чтобы подобная мудрость смогла укорениться в наших головах.Жданов кивнул, сделавшись от слов товарища задумчиво-отстраненным.– Путешествуя по Азии, – произнес он тихо, – я не однажды стакивался с явлениями, выходящими за пределы моего понимания. Я всегда старался воспринимать их с той позиции, что всякому явлению существует научное объяснение. И ежели в тот момент оно мне было неизвестно, это еще не доказывало факт отсутствия такого объяснения... И все же удивительная, таинственная, непостижимая суть Востока не раз заставляла меня сомневаться в правильности такого убеждения.В желтоватом свечении керосиновой лампы танцевал в воздухе дым, вился пар над чашками с чаем, да слышно было, как ветер гудит разными голосами, просачиваясь через оконные щели. Зимний вечер казался бесконечным, а темы для бесед постепенно иссякли. Распрощавшись, друзья отправились спать.Георгий Филимонович немного почитал на сон грядущий, ознакомившись со взятой в дорогу монографией Козлова «Монголия и Кам», написанной Петром Кузьмичом по возвращении из первой его экспедиции. С чтением не ладилось: раз за разом мысли Жданова возвращались к происшествиям двух последних дней. Картина складывалась стройная, но неясной пока оставалась только одна деталь – почему оба убитых не оказали сопротивления да-ламе? Если причиной их необычайной покладистости был усыпляющий яд, Дашевич мог обнаружить его следы. Впрочем, наверняка Аркадий Семенович далек от реалий судебной медицины, да и оснащение лазарета приборами и реагентами, скорее всего, оставляло желать лучшего. Если же да-лама был монголом или тибетцем, есть шанс, что появление его в консульстве могло быть кем-то отмечено. Но и на это всерьез рассчитывать не приходилось: даже прослужив в этих краях не один год, многие русские так и не научились различать здешних туземцев, продолжая воспринимать все их множество «одним лицом». Среди служащих консульства было, конечно, немало и бурят, таким недостатком не обремененных, – в частности, в окружении того же Рабданова.Мысль была хороша, и Жданов крепко за нее ухватился. Вскочив с кровати в одном исподнем, он в возбуждении прошелся по спальне. Завтра утром нужно было выяснить, кто из служащих-бурят мог быть в консульстве в момент покушения – или же собрать всех, если число их невелико. Удовлетворенный этим умозаключением, Георгий Филимонович выкурил папиросу и спокойный отошел ко сну.Утро разом смешало его планы. Отправившись к консульским приказчикам, он был встречен казачьим хорунжим, который тут же, безо всяких церемоний, подхватил Георгия Филимоновича под локоть и отвел в сторону.– Вы – Жданов? – спросил он скорее для того, чтобы соблюсти формальность, нежели сомневаясь в себе. Георгий Филимонович кивнул. – Григорий Нестеровский, – представился хорунжий. – Владимир Федорович сообщил, что вы занимаетесь расследованием убийства Агафона Сурядова.– Да, это так, – кивнул Жданов.Нестеровский попытался разгладить усы, но, очевидно нервничая, сильно дернул и поморщился.– Вчера вечером один монгол доставил к нам тело русской девушки. Несчастную зарезали.– Позвольте, а я каким образом к этому причастен? – поинтересовался Жданов, напустив на себя невозмутимый вид. – Я ведь говорил Владимиру Федоровичу, что не занимаюсь профессиональным сыском.– Увольте, господин Жданов. Мне поручено только известить вас и сообщить, что тело находится в лазарете у Дашевича. А уж чего и кому вы говорили – то дело ваше. Честь имею.– Хорошо, – кивнул Жданов не дождавшемуся ответа хорунжему.Нестеровский, закончив говорить, развернулся и отправился восвояси, оставив Георгия Филимоновича в некотором смятении. Взвесив обстоятельства и рассудив, что Дашевича навестить сегодня все равно придется, Жданов отправился-таки к приказчикам. Непродолжительная беседа выявила, что помимо Рабданова на постоянной службе в российском консульстве числились восьмеро бурят и два монгола. Договорившись, чтобы их собрали для разговора, Георгий Филимонович отправился в лазарет.Мина, с которой Аркадий Семенович встретил гостя, была еще более пасмурной, нежели вчерашняя.– Вам уже сообщили? – вместо приветствия спросил он.Жданов кивнул, затем пригладил бакенбарды и достал из кармана портсигар.– Угоститесь? – спросил он Дашевича, открыв крышку.Тот кивнул.– Всенепременно. – Протянув руку, он достал папиросу и, размяв ее в пальцах, прикурил от спички, зажженной Георгием Филимоновичем.– Зачем меня позвали, голубчик? – спросил Жданов, также закуривая.Аркадий Семенович выпустил мощную струю дыма.– А как же без вас? Взялся за гуж – не говори, что не дюж.– Но позвольте! Что же мне теперь – всякую смерть россиянина в Урге расследовать?– Отчего ж всякую? – удивился Дашевич. – Эта смерть к вам отношение имеет самое прямое. Не нужно быть сыщиком, чтобы понять, что Сурядова и девицу эту один и тот же живодер к Богу отправил.– Вот как? – удивился Жданов. – И как же вы это поняли?– Страсть у него есть приметная. К хирургическим опытам.Выражение лица Георгия Филимоновича сделалось непроницаемым. Подозрение это теплилось в нем еще с первых слов хорунжего, но отчего-то очень не хотелось верить этому подозрению.– Где тело? – коротко поинтересовался, глядя на медика.Тот затянулся, выпустил дым через ноздри.– Я предостерегаю вас от осмотра погибшей. – Аркадий Семенович говорил спокойно, невозмутимо, словно о вещах совершенно обыденных. – Мороз предотвратил разложение, а вот местное зверье до тела таки добралось. Вид не слишком приятный, смею вас заверить.– Понимаю. И все же мне необходимо осмотреть ее.– Воля ваша, – не стал спорить Дашевич. Несколькими глубокими затяжками докончив папиросу, он затушил окурок и выбросил его в урну. – Прошу за мной, – рукой указывая на дверь, пригласил он.Вид погибшей действительно был крайне неприятен. Стараясь не обращать взгляд на повреждения, которые уже после смерти нанесли ей следы когтей и зубов, Жданов осмотрел рану, послужившую причиной смерти несчастной.– Несомненно, убийца обладает немалыми познаниями в хирургии, – прокомментировал Аркадий Семенович, – равно как и необходимым инструментарием. Хотя школа, безусловно, не европейская.– Полагаете? – спросил Жданов, не прекращая осмотра.Дашевич улыбнулся.– Обижаете, Георгий Филимонович. Посмотрите, как была вскрыта грудная клетка. Европеец сделал бы стандартный разрез – от шеи до паха. А этот вскрывал со спины, отделяя ребра от позвоночника. Такой метод более трудоемкий и сложный.– Что еще можете сказать?– Часть внутренних органов повреждена трупоедами. Но сердце – его вырезал живодер. Можно видеть следы срезов на кровеносных жилах.– Значит, сердце, – задумчиво проговорил Жданов. – А время смерти? Смогли установить?– Трудно, Георгий Филимонович, трудно. Не меньше двух суток, это как пить дать, а точнее не скажу – несчастную бросили на морозе, да тут еще и волки постарались...– Двое суток. – Жданов отошел от прозекторского стола и скрестил руки на груди. – А при ней ничего необычного не обнаружилось? Меня интересует небольшой лист бумаги с надписью на тибетском или монгольском.– Нет, ничего такого. Но кое-что необычное я все ж таки обнаружил. – Аркадий Семенович поднял руку убитой, продемонстрировав таким образом темные круги на коже. – Видите? – спросил он.Жданов кивнул.– Трупные пятна?– Нет, Георгий Филимонович, не они. Гематомы. И их по телу – множество. И шишка на голове, крупная, с кровоподтеком. Судя по состоянию, появились они за час или два до наступления смерти.– Значит, здесь да-ламе не повезло, – вполголоса произнес Жданов.Дашевич, заинтересованный чем-то на теле убитой, не поднимая глаз, переспросил:– Что, простите?– Ничего-ничего. Скажите, а что с Сурядовым? Ничего примечательного?– Отчего же. – Дашевич распрямился и направился к соседнему столу, на котором лежало прикрытое простыней мужское тело. – С ним также не все гладко.Сняв с убитого простыню, Аркадий Семенович взял его за подбородок, запрокидывая голову. На бледной шее, вымытой от натекшей крови, отчетливо была видна светло-фиолетовая поперечная линия.– Странгуляционная полоса, – пояснил Дашевич. – Слишком светлая для того, чтобы полагать смерть от удушья, но все же. Несчастного придушили, возможно, до обморочного состояния.– А яды? Вы проверяли его на предмет отравления?– Увы, Георгий Филимонович, увы. Я не располагаю ни средствами, ни знаниями, необходимыми для такого исследования. Если Сурядов и был отравлен, подтвердить это нет никакой возможности.– Жаль, – задумчиво проведя пальцами по бакенбардам, пробормотал Жданов. – Впрочем, удушение ничем не хуже яда...Покинув лазарет, Георгий Филимонович отправился завтракать. Во всей этой утренней суете о завтраке он совершенно позабыл, и теперь, когда время уже приближалось к полудню, бренное тело его в полный голос жаловалось на такое непростительное упущение.В столовой он встретил Петра Кузьмича. Путешественник, видимо, решил пополдничать либо так же, как и Жданов, задержался и не попал к урочному завтраку. Поздоровавшись, ученые сели рядом.– Я слышал, Георгий Филимонович, что консул поручил вам расследование убийства, – проговорил Козлов.Жданов сокрушенно покачал головой.– Увы, Петр Кузьмич, я имел неосторожность проявить наблюдательность и таким образом создать о себе ложное впечатление. За что и наказан.– Эк вы, любезный, все представили! – Козлов даже кашлянул в кулак, пытаясь скрыть свое удивление. – Выходит, Владимир Федорович против воли подвизал вас на сыскное поприще?– Вне всякого сомнения, – заявил Жданов, промокнув губы салфеткой. – Тому есть не менее двух свидетелей.Козлов испытующе взглянул на коллегу.– Я мог бы побеседовать с Любой об освобождении вас от этой обязанности – тем паче что она может быть сопряжена с немалым для вас риском.Жданов покачал головой.– Заверяю вас, Петр Кузьмич, что опасность для моих жизни и здоровья не настолько велика, как вам могло показаться. Едва ли мне доведется встретиться с убийцей лицом к лицу. Даже если фортуна улыбнется, и я установлю его личность, то едва ли мне достанет смелости пытаться задержать его самостоятельно. Для подобных нужд консульство располагает казачьим отрядом – чему я, признаюсь, несказанно рад.Козлов, не сводивший с Георгия Филимоновича внимательного взгляда, какое-то время молчал. Затем, словно приняв некое решение, заметил:– Вам стоит помнить, в каких условиях вы ведете сыск. Урга сейчас скорее похожа на пороховой склад, нежели на город. Малейшая искра – и может произойти взрыв.Жданов отставил опустевшую тарелку.– Не могу сказать, что до конца понял смысл сказанного вами, Петр Кузьмич.– Я поясню. Пребывание далай-ламы в Урге крайне невыгодно китайскому правительству. Стремясь вернуть его в Лхасу, где он будет находится под постоянным контролем британцев, признающих суверенитет Китая над Тибетом, китайцы предпринимают множество различных мер. Официальные письма и требования – лишь вершина айсберга. Ниже, невидимые стороннему наблюдателю, проводятся бесчисленные интриги, направленные на изгнание тибетского правителя из Монголии. Среди прочих особенно выделяется игра на чувствах молодого и амбициозного Богдо-гэгэна, уже успевшего продемонстрировать и императорскому двору, и тибетской теократии свои намерения полновластно править монгольским народом. Сейчас, с прибытием далай-ламы в Ургу, позиции монгольского Живого Будды пошатнулись, и из первого духовного лица он превратился во второе. Поток паломников разделился, и все большая часть из них посещает лхасского изгнанника, почитая его более святым, нежели монгольский хубилхан.Козлов остановился, оценивая реакцию Жданова на услышанное. Георгий Филимонович молчал, ожидая продолжения.– Китайские дипломаты и шпионы, приставленные ко дворам обоих святых, делают все возможное, чтобы усугубить наметившийся раскол. Особенно рьяно они обхаживают Богдо-гэгэна, который, в силу молодости и импульсивности характера, более подвержен внушению подобного рода.Жданов закурил, продолжая смотреть на собеседника.– Если я правильно вас понял, Петр Кузьмич, вы хотите сказать, что, буде пойманный моими стараниями убийца окажется тибетцем или монголом, это может привести к обострению конфликта между далай-ламой и Богдо-гэгэном?Козлов кивнул:– Или же, окажись он китайцем – к негативному повороту в отношениях России с империей Цинь.Жданов задумчиво погладил бакенбарды.– Я приму ваш совет, Петр Кузьмич – надеясь при этом, что и вы понимаете: имеет место покушение на одну из ключевых фигур в русско-тибетской дипломатии.Козлов покачал головой.– Любезный мой Георгий Филимонович, – произнес он, вставая из-за стола, – а есть ли она, дипломатия эта?

К двум часам пополудни Жданов в сопровождении Щербатского отправился на площадь Поклонений. Вокруг храма бодхисатвы Авалокитешвары, центрального храма монастыря Гандан, собралось несколько тысяч верующих, по большей части монголов. Разноцветные халаты и меховые шапки их образовывали пестрый ковер, в котором резко выделялись золотым шитьем и яркими оттенками красного одеяния местной знати. Халаты же простых монголов, по большей части, имели цвета серо-коричневой гаммы и были почти лишены украшений и излишеств. Над площадью стоял ровный гул множества человеческих голосов, в сдержанном возбуждении обсуждавших грядущее появление Живого Будды. Георгий Филимонович наклонился к Щербатскому и спросил, стараясь говорить как можно тише:– Я думал, церемония должна была начаться с самого утра. В чем причина задержки?– Никакой задержки. Здесь так принято – народ начинает стекаться к храму еще до рассвета, а церемония начинается глубоко за полдень, – Федор Ипполитович говорил в голос, нисколько не стесняясь.– И что, все это время люди проводят на ногах в ожидании начала?– А что тебя удивляет, Жорж? Разве православные ведут себя как-то иначе, когда дело доходит до выставления чудотворных икон или служб, проводимых патриархами?Георгий Филимонович пожал плечами, не став отвечать на вопрос товарища. В чем-то Щербатской, несомненно, был прав, но Жданову, родившемуся и выросшему в среде интеллектуальной, где трепетное отношение к науке неизбежно преобладало над религиозным рвением, столь очевидное столкновение с последним было в новинку.Неожиданно над площадью разнесся громкий рокочуще-утробный звук – зазвучали могучие сурмы, оживляемые сильным дыханием крупнотелых монахов. Им вторил глухой стук множества барабанов и многоголосый металлический перезвон. Ворота храма широко распахнулись, выпуская неспешную монашескую процессию. Возглавляли ее ламы, одетые в желтые длиннополые халаты и остроконечные шапки с высокими гребнями из конских волос, спадающих на спины. В руках часть из них держала знамена на невысоких древках. За ними следовали монахи, облаченные в сложную многоцветную одежду с множеством свободных концов, развевавшихся на ветру. Лица их скрывали маски, многократно превосходящие в размере людскую голову. Маски, скорее всего, изображали тибетских божеств, но Жданов не был уверен в своем суждении, поскольку расстояние было большим, а место, с которого он наблюдал за процессией, не самым удачным.Открывающие процессию монахи расступились, образовав полукольцо. Паломники подались назад, освобождая место, в толпе поднялась некоторая суета, впрочем происходившая в почти полном молчании. Ламы в масках, войдя в образовавшееся пространство, начали ритуальные движения, чем-то напоминавшие сложный танец и все же слишком чуждые этом понятию – во всяком случае, на взгляд европейца. Замыкали шествие монахи-музыканты. Незамысловатыми их инструментами служили маленькие барабаны, бубенцы, колокольчики и просто металлические пластинки, по которым они ударяли специальными молоточками. При этом почти все монахи пели – если эти звуки можно было назвать пением. Они издавали странное подобие аритмичного рычания, в котором одна нота не сменяла другую, но плавно перетекала, как бывает, когда настраиваешь струну на виолончели или контрабасе. Казалось, человеческое горло в принципе не способно издавать такие звуки, и, судя по всему, это пение требовало от исполнителей немалых усилий. Создаваемая ими музыка казалась хаотичной и начисто лишенной гармонии и ритма. И все же движения монахов в масках находились с ней в странном, почти необъяснимом согласии.Церемония заняла достаточно много времени – не меньше часа, пожалуй. После ее окончания сквозь толпу прошло несколько десятков монахов с деревянными колотушками и большими сумками, в которые паломники складывали самые различные предметы: глиняную посуду, мотки ниток, ткань, кожу, запечатанные бутыли и бурдюки. Одетые богаче щеголяли золотыми и серебряными монетами китайской и русской чеканки, дорогими мехами и предметами, купленными в торговых кварталах. Наконец, когда все сборщики вернулись к храму, сурмы снова протрубили, и в воротах, в окружении множества почтенных и богато одетых монахов, появились двое, мужчина и женщина, чьи одеяния выглядели особенно роскошно. По заполнявшей площадь толпе прошла волна, заставившая всех разом опуститься на землю. Бедняки пали ниц, касаясь лбами земли, знать преклонила колени и согнулась в поклоне. Жданов, Щербатской и другие немногочисленные русские, оказавшиеся на площади, несколько замешкались, но затем также поклонились, отдавая дань уважения первому духовному лицу принявшей их страны.Богдо-гэгэн, широколицый крупный мужчина с гладкой кожей, одетый в золоченый халат, воздел руки в благословляющем жесте, произнеся краткие слова напутствия. После этого под оглушающие звуки сурм и стук барабанов царственная чета двинулась вперед, в освобожденное монахами вокруг входа в храм пространство. Народ медленно поднимался с земли, над площадью снова поднялось гудение многих голосов, в этот раз пропитанное благоговением и радостью.– Кто эта женщина, что идет рядом с Богдо-гэгэном? – поинтересовался Жданов у Щербатского.– Это Цэндийн Дондогдулам, его официальная супруга.– Разве школа Гэлуг не предписывает целибат своим последователям?Федор Ипполитович пожал плечами:– Не забывай, о ком идет речь. Богдо-гэгэн в сознании монгольского народа – многократно переродившийся святой, предположительно потомок Таранатхи, одного из величайших мыслителей и практиков тантрического буддизма. В первом Богдо-гэгэне распознал хубилхана сам «Великий Пятый» далай-лама, личность играет важную роль в истории этих мест. Таким образом, для монголов Богдо-гэгэн свят изначально, уже своим происхождением, за которым стоят семь, а точнее, восемь предыдущих праведных жизней. В отличие от православных святых, канонизация которых может быть произведена только после смерти, Богдо-гэгэн не нуждается в доказательствах своей святости, ибо обладает ею изначально, а значит, все его деяния, каким бы они ни казались, должны рассматриваться как деяния бодхисатвы, личности, отказавшейся от достижения нирваны во имя служения людям.– Выходит, что, следуя Восьмеричному пути, буддист достигает просветления, а достигнув оного, уже не обязан его придерживаться?– Фактически так. В состоянии просветления буддист свободен от страдания, описанного в Четырех Благих Истинах, оно не представляет для него никакой угрозы.Тем временем завершивший обход Богдо-гэгэн, поддерживая супругу, направился назад к воротам храма. Жданов же, окончив беседу, обернулся, привлеченный странным, неуместным в подобной обстановке звуком, раздавшимся из-за спины. Стук копыт по промерзшей земле, конский храп и звяканье сбруи явно указывали на появление всадника, хотя даже самые богатые из монгольских князей пришли на площадь спешенными.На противоположном от храма краю площади Жданов увидел верхового казака в черкеске и папахе, с закрепленной у седла винтовкой. Нескольких секунд наблюдения оказалось достаточно – нагнувшись, Георгий Филимонович поднял с земли валявшийся под ногами камень и, выпрямившись, метнул его в казака.Одновременно всадник потянул на себя винтовку, извлекая ее из седлового крепления и прижимая прикладом к плечу. Камень ударил его в левую руку как раз в тот момент, когда он нажимал на спусковой крючок. Винтовка дернулась влево и вверх, выстрел прозвучал оглушающе громко. Сотни голов разом обернулись на звук, а всадник пришпорил коня и пустился наутек.Щербатской с силой сжал плечо Жданова:– Жорж, нам нужно уходить. Сейчас они поймут, что произошло, – и растерзают всякого русского, которого увидят...Георгий Филимонович какое-то время колебался – преступник, столь неожиданно обнаруженный им, казалось, был почти в руках, но... Не имея ни сил, ни средств к преследованию, оставалось лишь последовать настойчивому совету Федора – тем более что с каждым мгновением окружавшая их толпа роптала все громче.Протискиваясь мимо возмущенно галдящих туземцев, русские ученые старались не поднимать голов. Первые выкрики, в которых слова «казак» и «убийца» звучали в опасном соседстве, уже пронеслись над площадью. Когда выбравшимся из толпы русским удалось ускорить шаг, сзади кто-то протяжно и хрипло вскрикнул. В голосе этом ощущалась такая боль, что и Жданов, и Щербатской вздрогнули, еще глубже втянув головы в плечи. Свернув за угол какого-то крупного строения, они, не сговариваясь, перешли на бег.Только когда за ними закрылись двери консульства, товарищи решились перевести дух. Переглянувшись, направились в комнаты Щербатского, где разделись, бросив шинели прямо на кресла. Устало рухнув на топчан, Федор Ипполитович обхватил голову руками. Жданов достал портсигар и с невозмутимым видом закурил.– Вот ведь беда, – пробормотал Щербатской, не поднимая головы. – Вот ведь беда какая...– Полагаешь? – спросил Жданов, глядя, как струйка папиросного дыма поднимается к потолку.Федор Ипполитович посмотрел на него удивленно.– Едва не вся площадь видела, как пальнул этот треклятый казак. А в кого он пальнул? Я на тебя смотрел, не глянул. Только вот сейчас понял – целился-то он в сторону ворот. В Богдо-гэгэна!– А не предупредить ли нам Владимира Федоровича? – спокойно поинтересовался Жданов. – Не ровен час, начнутся волнения, погромы...Щербатской изменился в лице. Слова Георгия Филимоновича отразились на нем видом яркого болезненного понимания.– Господи, спаси и помилуй... – прошептал он.В этот момент он едва ли походил на опытного востоковеда, годами изучавшего ментальность этих народов и природу их религиозности. Страх овладел им без остатка, словно утопив в себе.– Нужно... – выдавил он, запинаясь, – немедленно...Жданов сделал глубокую затяжку и, затушив окурок, подхватил товарища под локоть, поднимая с топчана.– Полноте, голубчик! – улыбнулся он ободряюще. – Горе не беда!Но через несколько минут, стоя в рабочем кабинете консула, Георгий Филимонович имел все основания усомниться в собственном изречении.– Ситуация крайне тревожная. – Владимир Федорович нервно барабанил кончиками пальцев по крышке стола. – Все это грозит обернуться серьезным дипломатическим конфликтом. Вы видели, в кого он попал?– Нет, – покачал головой Жданов.Щербатской, несколько успокоившийся, добавил:– Георгий Филимонович, предвосхитив намерения душегубца, кинул в него камнем. В результате прицел оказался сбит, и пуля, как я полагаю, ушла выше голов собравшихся.– Хорошо если так, – с сомнением покачал головой Люба. Какое-то время помолчав, он подошел к стене и позвонил в колокольчик, вызывая секретаря. – Любезный, извольте пригласить хорунжего Нестеровского, – сказал он появившемуся в дверях молодому человеку. Тот кивнул и скрылся. – А как вы, собственно, узнали, что казак намерен выстрелить? – поинтересовался консул, оборачиваясь к гостям.Жданов позволил себе легкую улыбку.– Все больше по наитию, Владимир Федорович. В седле он держался странно, да и взгляд был такой цепкий, явно момент выбирал подходящий.– А как далеко от него вы стояли?– Недалеко. Шагах в десяти – пятнадцати, не более.Консул смерил Жданова пристальным взглядом.– Вы везучий человек, любезный, – произнес он после некоторого молчания. – Возможно, брошенный вами булыжник сохранил жизни всем нам.В кабинет без стука вошел Нестеровский. И выражение лица его, и походка говорили, что в какой-то степени он уже извещен о сложившейся ситуации.– Господин консул, – щелкнув каблуками, кивнул он Любе. – Господа.– Григорий Демидович, прошу вас, – консул сделал приглашающий жест. – Не знаю, слышали вы или нет... Около получаса назад на площади у монастыря Гандан один из казаков стрелял в монгольского священника, проводившего церемонию.– Мне уже сообщили, – кивнул Нестеровский, поиграв желваками на скулах. – Я распорядился произвести общий сбор. В городе неспокойно.– Неудивительно! – не выдержав, повысил голос Владимир Федорович. – Я знал, что дисциплина для казака всегда была понятием весьма размытым, но подобного, признаться, никак не ожидал. Что могло сподвигнуть...Лицо хорунжего, оставаясь неподвижным, постепенно меняло цвет, наливаясь дурной кровью. Жданов прокашлялся.– Владимир Федорович, предостерегая вас от поспешных выводов, хочу отметить, что стрелял в Богдо-гэгэна не казак. Кто-то использовал казачью одежду и оружие. Человека же, которому они принадлежали, я полагаю, мы вскорости найдем мертвым.Консул не ответил, снова наградив Георгия Филимоновича изучающим взглядом.– Если кто-то из моих людей отсутствует, об этом мы узнаем на сборе, – произнес Нестеровский.Люба не обратил на его слова никакого внимания.– Вы уверены в том, что стрелял не казак? – спросил он Жданова.Тот кивнул.– Уверен, Владимир Федорович.– Можете это доказать?На этот вопрос ученый ответил не сразу.– Косвенно, – произнес он с некоторой заминкой. – Выводы мои основаны на визуальном наблюдении и умозаключениях о возможной связи...– Боюсь, Георгий Филимонович, подобные доказательства для нас бесполезны. Учитывая ситуацию, я должен немедленно отправиться к Богдо-гэгэну, дабы предотвратить негативное развитие этого происшествия. И что я скажу ему? Что непричастность русского правительства к покушению на него подтверждается «визуальным наблюдением»?– Я полагаю, непричастность правительства к произошедшему очевидна сама по себе... – попытался возразить Жданов.– Отнюдь! Пары выверенных фраз, нашептанных на ухо монгольскому первосвященнику, хватит, чтобы он стал воспринимать это покушение как открытый вызов, объявление войны!– Но позвольте! Внешняя Монголия является владением Китайской империи, и власть Богдо-гэгэна здесь целиком неформальна...– Замолчите ради бога! – снова прервал его Люба. – Вы провели в Урге несколько дней и возомнили себе, что хорошо понимаете здешнюю политическую ситуацию. Это не так! Нынешний Богдо-гэгэн остро чувствует слабость Циньской династии и не упускает даже самой малой возможности утвердиться в своей вотчине. И позиция Певческого моста в этом вопросе такова, что он получает нашу негласную поддержку. Теперь же совершенно невозможно предсказать, как повернутся эти отношения... – Консул сел за стол, сцепив кисти в замок, подперев ими подбородок. – Думайте, Георгий Филимонович, – произнес он тяжело. – Мне нужны весомые аргументы для разговора с Богдо-гэгэном. И нужны сейчас.– Тело казака, ограбленного и изувеченного, послужит достаточным доказательством?Люба тяжело засопел, обдумывая сказанное.– Допустим, – произнес он, почти не размыкая губ. – Как скоро вы сможете его предоставить?– Как только сбор выявит пропажу. – Жданов казался невозмутимым, но нарочитая неподвижность его лица выдавала крайнее внутреннее напряжение.– А если тело, как в случае с той несчастной девицей, увезли за город?Жданов промолчал.– Видимо, в этом случае, все надежды будут возлагаться на одно мое красноречие, – за него ответил консул. – Ну что же, как говорится, семи смертям не бывать, а одной не миновать, так?Никто из присутствующих не решился ответить на его мрачную шутку. Обведя их взглядом, Владимир Федорович откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.– Не смею более вас задерживать, господа, – произнес он спокойно. Воздержавшись от слов прощания, Жданов, Щербатской и Нестеровский вышли.Хорунжий отправился во двор, где уже дожидались казаки. Федор Ипполитович, проводив его взглядом, полушепотом обратился к товарищу:– Жорж, ты снова затеял какое-то безумство! Зачем ты солгал консулу?– Я не лгал, – возразил Жданов спокойно, – я не сказал всей правды.– Что ты утаил? И зачем? – Щербатской сжал локоть Георгия Филимоновича. – Ты же видишь, какая ситуация складывается?– Вижу. И потому не хочу ее усугублять. Пойдем.– Куда? – в голосе Федора Ипполитовича смешались удивление и негодование.– К тебе. Нужно проверить кое-что. Ты можешь записать имена докшитов на тибетском?– Могу, – нахмурившись, с некоторым сомнением ответил Щербатской.Жданов увлек его за собой.– Вот и прекрасно. Запишешь и покажешь мне.– Но зачем?– Терпение, голубчик, терпение. Сначала – запиши.Затребованная Ждановым процедура заняла у Федора Ипполитовича не более пяти минут. Георгий Филимонович же упростил ее, сказав, что записывать имена Бегдзе и Лхамо нет нужды.– Вот, – указал он на строку иероглифов, которую только закончил выводить товарищ. – Сходство очевидно.– Пекхар, – прочитал надпись Федор. – Я жду объяснений.Жданов раскурил папиросу, сломав при этом пару спичек.– На черкеске того казака был прикреплен лист бумаги.– И тебе удалось рассмотреть надпись на нем?– Да. Точнее, не рассмотреть, а заметить. Согласись, не нацепит русский человек себе на грудь бумагу с иероглифами. А тем паче казак.– Так ты его и узнал...– Да, именно так.Щербатской вскочил, нервозно разминая кисти.– Что же это получается – наш убийца не только переговоры с далай-ламой расстроить хочет, но и отношения с монголами? Уж не по английской ли указке он орудует?– Погоди, Федор, не спеши. Эдак мы с тобой до самых верхов дойти можем в рассуждениях бесплодных. Нам да-ламу ловить нужно, а про то, кто и как его подрядил, он и сам расскажет.– Да как ты его поймаешь? Один раз видели, и то переодетого...Жданов затянулся, сбил пепел и задумчиво пригладил бакенбарды.– Пока он нам одну только зацепку оставил – ритуалы свои. Тут, мне кажется, и ключ к разгадке... Каждый раз способ убийства меняется: Бегдзе – яд, Лхамо – болезнь, Пекхар – пуля. Каждое убийство сопровождает жертва с хирургически удаленной частью тела. Язык, нос, сердце... Рядом с трупами их не нашли – возможно, они все еще у да-ламы. Федор, что обычно делают с жертвенными подношениями?– Чаще всего они остаются на алтарях, пока их не заменяют следующими.– Выходит, голубчик мой Федор Ипполитович, поиски наши могут идти двумя путями. – Жданов затушил папиросу и тут же достал следующую. – Мы можем искать логово да-ламы или храм, в котором происходят служения докшитам. А можем попытаться предугадать его следующую жертву.– Учитывая, что два предыдущих покушения сорвал ему ты, Жорж... – многозначительно произнес Щербатской.Жданов покачал головой:– Нет-нет. Он не будет размениваться на меня. Я для него сторонняя цель, не заложенная изначальным планом.– Но мы ведь так и не узнали, каков его план. А между тем из шести дхармапал четыре он уже использовал.– Кого? – переспросил Георгий Филимонович, в отстраненной задумчивости изучая надписи, сделанные товарищем.– Дхармапал, – повторил Щербатской, – это тибетское название докшитов, в переводе означает «Защитники Учения». Буддизм, даже впитав языческие традиции принявших его народов, в корне остается неизменным – гнев высших сил может обрушиться только лишь на тех, кто вредит дхарме.– Кто вредит дхарме... – задумчиво повторил за ним Жданов, какое-то время после этого пребывавший в некой прострации. Федор Ипполитович хотел было уже окликнуть товарища или коснуться его, дабы вывести из этого состояния, но Жданов сам встрепенулся и встал со своего места. – Нужно спешить. Нам надо встретиться с Доржиевым.Теперь в прострацию впал уже Щербатской, огорошенный столь неожиданным заявлением. Справившись с собой, он открыл было рот для закономерного вопроса, но Георгий Филимонович и тут опередил его:– Я знаю, на чью жизнь теперь посягнет да-лама.

Покинуть консульство ученые смогли только после долгого спора с Нестеровским, который в конечном итоге выделил им небольшой эскорт.– Нашли пропавшего? – поинтересовался Федор Ипполитович напоследок.– Нашли, – хмуро ответил хорунжий. – Игнат Велехов, каптенармус. Тело его нашли в цейхгаузе, всего в крови, с кишками наружу. Доставили к Дашевичу. Осмотреть не желаете?– Нет-нет. – Жданов, вернувший себе свой обычный невозмутимый вид, покачал головой. – Этому несчастному, к моему великому сожалению, мы помочь уже никак не сможем. Оттого и обращаем усилия свои во благо живых.Монастырь, в котором обитал тибетский двор, со стороны напоминал растревоженный улей. Краткий зимний день подошел уже к своему завершению, и монастырские постройки осветились десятками огней, выдававших самую бурную деятельность, производимую монахами.Ученых пропустили не сразу, какое-то время не желая даже сообщать Доржиеву об их визите. В конце концов Щербатскому удалось убедить монахов, и русских провели уже знакомым путем, правда, в этот раз сопровождающих было куда больше.Агван Доржиев встретил их в той же комнате. Казалось, что все время их отсутствия он провел здесь, неподвижный и отстраненный от мирских сует.– Я рад вновь видеть моих русских друзей, хотя сейчас и не время для радости, – произнес он на русском. – Полагаю, вас ко мне привело важное дело.– Приветствую тебя, кхенпо Агван, – кивнул в ответ Щербатской. – Ты прав, мы прибыли по делу.После этих слов он бросил короткий взгляд на Жданова. Тот едва заметно кивнул и обратился к Доржиеву.– Досточтимый кхенпо, – начал он, – после того покушения, свидетелями которого мы стали, произошло еще несколько подобных ему. Весть о последнем наверняка уже достигла этого монастыря.Доржиев кивнул.– Мы прибыли, потому что нам стало известно, кого убийца постарается сразить следующим.Жданов остановился, видимо подбирая слова. Агван Лобсан заговорил первым:– Если вы здесь, то новая жертва находится в этом монастыре?– Именно так, досточтимый кхенпо. Более того, мы знаем, как именно убийца попытается осуществить свой замысел.Федор Ипполитович бросил на Жданова полный изумления взгляд.– Необходимо выяснить, не прибывал ли в монастырь сегодня днем какой-либо груз. Под его видом была привезена похищенная в российском цейхгаузе взрывчатка. Ее украдено достаточно, чтобы взрывы уничтожили все здания монастыря.– Хорошо, – кивнул Доржиев, поднимаясь. – Я прошу вас остаться здесь, пока я все не узнаю.Как только дверь за ним закрылась, побледневший как полотно Щербатской схватил Жданова за плечи.– Ты спятил, Жорж! С чего ты взял? Нестеровский ни слова не сказал о пропавшей взрывчатке! Почему именно сюда?!– Полно, Федор, прошу, успокойся. Я знаю, что это риск, но риск вынужденный. Это последний козырь нашего да-ламы – и ходить с него нужно сейчас, потом может быть поздно. Слишком уж удобное совпадение, чтобы я в него поверил.– Жорж, ты несешь форменную ахинею...Дверь раскрылась, и на пороге возник Доржиев.– Сегодня в монастырь привозили только уголь, которым будут топить печи храма во время вечерней церемонии...– Их уже разожгли? – быстро спросил Жданов.Кхенпо покачал головой.– Нет. Их зажгут во время церемонии, как того требует традиция...– Когда начинается церемония, досточтимый кхенпо?– В полночь.– А печи? Когда их будут заправлять углем?– За час до начала, не раньше...– Сколько человек делает это?– Один. Это священная обязанность, которая возлагается на достойного ламу...– Где он сейчас?Щербатской обеспокоенно заерзал на месте. Видно было, что тон, взятый Ждановым, по его мнению, не подходил для общения со столь значительной персоной. Доржиев, напротив, оставался непроницаемо спокоен.– В своей келье.– Досточтимый кхенпо, – поднимаясь на ноги, спросил Жданов, – будет ли нам дозволено навестить этого уважаемого ламу?Агван кивнул. Они покинули основное здание монастыря и проследовали к небольшой постройке, стоявшей неподалеку от храма. Низкая дверь из темного дерева оказалась не заперта. Темнота и тишина царили за ней. Жданов зажег спичку, и в неровном круге света, образованным ее огоньком, вошедшие увидели тело пожилого монаха, распростертое на полу. Все вокруг было залито кровью – грудная клетка несчастного была вскрыта так же, как у русской девушки, найденной в степи.– Убийца в монастыре, – спокойно констатировал Жданов.

Едва слышно скрипнула дверь. В темном пространстве храмовой залы проступил робкий огонек – небольшая лампа, которую нес пожилой сутулый человек в малиновой безрукавке ламы. На правом плече его балансировала длинная упругая палка, с концов которой свисали две корзины с чем-то черным, тускло бликующим в свете лампы.Шесть небольших печей стояло в углах залы. К каждой из них старик подходил и каждую наполнял содержимым своих корзин. Уверенный в том, что в зале никого, кроме него, нет, он осторожно разгребал уголь, составлявший верхний слой в каждой из корзин, извлекал со дна небольшие брикеты, завернутые в желтую бумагу. В каждую печь он укладывал по одному брикету, аккуратно присыпая его слоем угля. Закончив процедуру, он покинул храм. Воцарившуюся после его ухода тишину нарушило чье-то покашливание. Чиркнула спичка, огонек ее выхватил чью-то руку и масляный фонарь. Разожженный, он осветил троих – Жданова, Доржиева и Щербатского.– Нужно очистить печи, – произнес кхенпо. – Он не уйдет?– Казаки не позволят, – уверил Федор Ипполитович. На лице Жданова на миг проступило сомнение.– Я видел достаточно, – кивнул Доржиев, – и благодарен вам, друзья, за эту помощь.– В эту ночь церемонию должен был вести далай-лама? – спросил Жданов.– Да, – кивнул Доржиев. – И тот человек знал это – так же, как и вы.– Мы ничего не знали о церемонии, досточтимый кхенпо, – возразил Жданов. – Но мы догадывались, что целью своей преступник изберет далай-ламу.– Как вы это узнали?– По предыдущим его деяниям. Убивая людей, он считал, что действует от лица дхармапал – Защитников Учения. Потому постепенно стало ясно, что убивать он стремился тех, кого считал врагом учения.– Далай-лама и Богдо-гэгэн – враги учения? – вмешался Щербатской. – Помилуй, Жорж, но это невозможно...– Отчего же? Размолвка между двумя столпами буддизма, с каждым днем все более явная, вносила раскол в религиозную общину Урги – а возможно даже, всей Монголии, Тибета и Бурятии. Богдо-гэгэн запрещал паломникам посещать тибетского хубилхана, далай-лама намеревался навсегда покинуть Тибет, обосновавшись в Бурятии, шли активные прения из-за раздела пожертвований... Думаю, все это лучше осветит наш пленник.– Хорошо, – захваченный обсуждением, Федор Ипполитович, казалось, совершенно не обращал внимания на Доржиева, стоявшего рядом. – Но как ты узнал, что это будет взрывчатка?– Когда Нестеровский сказал, что жертва была принесена в цейхгаузе, вывод этот казался самым очевидным. Из шести докшитов убийца не использовал только двух – Махакалу и Экаджати. Легенда Махакалы говорила о шести землетрясениях. Лхамо несла мешок болезней – и Буду Рабданова заразили оспой. Бегдзе держал в руках меч с рукоятью-скорпионом – и против досточтимого кхенпо был использован яд. Бог грома Пекхар целился во врага из лука – и в Богдо-гэгэна была выпущена стрела, сопровождаемая громом. Взрывчатка показалась мне отличным воплощением землетрясения.– А как же Яма?– Бог смерти изображался с петлей и дубинкой. Сурядова убийца задушил, а несчастную девицу наградил ударом по затылку.– А что, если бы он избрал обличье Экаджати? – Сомнения все еще одолевали Щербатского.– На это ничто не указывало. Хотя, возможно, я не разгадал знаков. Мне так и не удалось понять, каким особым даром наделена эта дхармапала...– Тайной властью, – неожиданно произнес Агван, – той властью, которая помогает женщине править мужчиной.– Господь вседержитель! – прошептал Георгий Филимонович, меняясь в лице, после чего, ни слова не говоря, бросился к выходу. Доржиев и Щербатской последовали за ним.На улице пятеро казаков, оставленных ими караулить вход, как ни в чем не бывало стояли у стены, негромко переговариваясь.– Где она?! – Жданов вопреки своей манере почти выкрикнул этот вопрос. Казаки встрепенулись, изумленно моргая и пожимая плечами.– Кто, ваше благородие?– Женщина, которая вышла из этих дверей, – уже тише спросил Жданов.– Ушла, – состроив непонимающую мину, ответил один из казаков. – Вы же сказали старичка задержать. Так старичок не выходил пока.– Упустили, – сокрушенно произнес Жданов. – И так по-глупому, ей-богу! И как я раньше-то не догадался!– О чем догадался, Жорж? – осторожно спросил Щербатской, взволнованный расстройством товарища.– Только девицу наш да-лама оглушил и силой увез. А мужчины все добром с ним шли. Почему так? Потому как женщина он. И видно, красивая. Заворожила их, заморочила – а потом взяла теплыми. Потому последнюю дхармапалу мы и не разглядели...– И что же теперь? – сокрушенно спросил Федор Ипполитович.Жданов пожал плечами.– Ждать. Готовиться.– Нет, – возразил ему Доржиев, до того хранивший молчание. – Есть и иной путь.

На следующий день было публично объявлено об отъезде далай-ламы из Урги. По слухам, тибетский изгнанник направлялся в Китай, в один из монастырей на священной горе Утайшань. К полудню, после утреннего разговора российского консула с Богдо-гэгэном, монгольский первосвященник вышел к народу, призвав всех усмирить гнев и не преследовать всякого русского за грех, совершенный одним представителем этого народа. Через монгольскую же знать был распущен слух о том, что виновный казнен. На похороны каптенармуса Велехова, проходившие на небольшом русском кладбище рядом с церковью, собралось поглазеть немало жителей Урги, видимо желавших воочию убедиться в том, что святотатец наказан.

Щербатской и Жданов также были на похоронах. Каптенармуса Велехова похоронили вместе с Сурядовым и Анфисой Картуниной – так звали ту несчастную девушку. Слушая мерное чтение заупокойной, произносимое крупнотелым отцом Никифором, Федор Ипполитович шепотом произнес:– И все же, Жорж, в твоем объяснении я вижу серьезный изъян.– Какой же, позволь спросить?– Как могла женщина с таким невероятным искусством перевоплощаться в образы, столь разные и отличные от нее? Я своими глазами видел казака и старика. Они рознились и сложением, и ростом, и осанкой. Не могу представить себе лицедея настолько искусного, чтобы сумел все это воплотить. Если бы я не знал, что старик так и не вышел из храма, я бы уверенно утверждал, что действовал не один человек, а несколько...Жданов пригладил встопорщившиеся на морозе бакенбарды.– Боюсь, этот вопрос останется для нас без ответа. Зачем да-ламе было приносить в жертву людей, чью личину она собиралась примерить? Был ли это варварский обычай, дошедший до нас из глубины веков, или же душевное расстройство? Мне кажется, в этих жестоких действиях был иной, более глубокий смысл.Дабы разговором своим не нарушать скорбную торжественность панихиды, товарищи отошли от процессии.– Уж не хочешь ли ты сказать, – поразился Щербатской, – что да-лама колдовским способом меняла обличье? Полно, Жорж, двадцатый век на дворе – эпоха торжества научной мысли! Помнишь, в студенческие годы нам попадалось в руки французское издание записок Видока? По слухам, человек этот был столь искусен в преображении своей внешности, что мог изменить не только черты лица, но и рост, полноту и осанку...– Может, и так, – согласился Жданов. – Только как тогда объяснить тот факт, что каптенармуса нашли в одежде, и ничего из вещей его не пропало, исключая винтовку и коня? Какой грим сумеет превратить молодую цветущую девушку в облысевшего, дряхлого старца, которого ты своими глазами видел? Нет, я молю Бога, чтобы отъезд далай-ламы усмирил эту загадочную персону – ибо в следующий раз нашей удачи может не хватить, чтобы остановить ее.– Я не верю в колдовство, – упрямо произнес Щербатской, глядя перед собой.Жданов улыбнулся.– Не ты ли недавно рассуждал о слабости современных европейских теорий в сравнении с азиатской эзотерикой?– Это не одно и то же. Я говорил о мудрости поколений, о глубинном понимании сути вещей... Никак не о чудодейственных превращениях!– Пусть так, – примирительно похлопал его по плечу Жданов. – Я не намерен тебя разубеждать, тем паче аргументов у меня нет – одни лишь сомнения и домыслы. И все же я не хотел бы снова встретить эту женщину, кем бы она ни была – мастером перевоплощений или же тибетской колдуньей.Спустя несколько дней стало известно, что Владимир Федорович Люба получил новое назначение – пост генерального консула в Харбине, что в провинции Хейлуцзян. Город этот, несмотря на свое положение, фактически являлся русской колонией, возникшей при строительстве Китайско-Восточной железной дороги. Война с Японией вынудила многих поселенцев покинуть эти места, но даже при таком оттоке город в основном был заселен русскими.Щербатской видел в таком решении очередную смену настроений на Певческом мосту. Для него самого отъезд далай-ламы также означал завершение монгольской миссии. Федор Ипполитович готовился к возвращению в Россию.Рабданов, вопреки мрачным прогнозам Дашевича, начал поправляться и вскоре пришел в себя. Аркадий Семенович избегал давать какие-либо обещания, но лицо его стало куда светлее и приветливей.Все произошедшие события никак не отразились на намерениях Петра Кузьмича Козлова, с головой ушедшего в подготовку экспедиции, до возобновления которой оставалось не более двух месяцев.Что же касается Жданова – перед самым своим отъездом консул вызвал его к себе.– Георгий Филимонович, – испытавший значительные нервные потрясения, Люба выглядел усталым и осунувшимся, – я позвал вас для важного разговора. Вы наверняка извещены о моем скором отбытии в Харбин.– Тайны из этого не делалось, – согласился Жданов.– Несомненно, вас удивил тот факт, что я до сих пор не назвал имя того, кто заменит меня на посту консула Российской империи в Урге. Причина тому, к великому моему сожалению, весьма прозаична – Министерство иностранных дел не намерено назначать нового консула. При этом само консульство остается.– Не совсем понимаю, к чему вы клоните, Владимир Федорович.– Я поясню. Поскольку консульство продолжает, пусть и без официального одобрения, свою работу, здесь необходим человек, способный его возглавить. Согласен, задача не из простых. Именно потому я и решил обратиться к вам.Жданов провел большим и указательным пальцами по бакенбардам.– Вы предлагаете мне стать консулом без консульства, Владимир Федорович?– Да, можно и так сказать. Поймите меня правильно, я не намерен взвалить на вас бремя своих обязанностей, не предложив ничего взамен. Не сомневаюсь, рано или поздно в Петербурге поймут, что консульство при дворе Богдо-гэгэна необходимо. И тогда ваше назначение из неофициального станет официальным. В том, что пост этот сохранят за вами, я не сомневаюсь – пришлый человек здесь не справится. Вы же наделены острым умом, имеете соответствующее образование и уже зарекомендовали себя как человек решительный и прозорливый, способный действовать в самых жестких условиях.– Боюсь, вы несколько преувеличиваете мои способности, – покачал головой Жданов. – Мои профессиональные знания в большей мере относятся к культуре Средней Азии и исламским религиозным течениям, а успешные действия мои – плод скорее необъяснимого стечения обстоятельств, нежели работы ума.– Георгий Филимонович, скромность, вне сомнений, входит в число ваших добродетелей, но давайте оставим демонстрацию ее до лучших времен. Сейчас мне важен ваш ответ.Жданов отрицательно покачал головой.– Каким бы лестным ни было ваше предложение, я вынужден ответить отказом. Я уже связан обязательствами перед Петром Кузьмичом, и оставить его сейчас, когда замену подобрать нет никакой возможности, было бы верхом неуважения – а неуважение к этому человеку я проявить не могу.Жданов помолчал какое-то время, глядя консулу в глаза. Люба также не нарушал тишины. Наконец он распрямился, поведя онемевшими от долгой бумажной работы плечами, и произнес неспешно:– Ну что же, в таком случае я желаю вам удачного путешествия. Еще раз благодарю за оказанную помощь. Я всенепременно напишу об этом в официальном отчете.– Я бы не хотел этого, Владимир Федорович, – поднимаясь, произнес Жданов. – Но, в свою очередь, могу сказать, что в том случае, если при моем повторном посещении Урги по возвращении из экспедиции предложение ваше все еще останется в силе...– Останется. – Люба взглянул на Георгия Филимоновича пристально, в своей обычной манере.Жданов кивнул. На лице его проступила легкая, почти что юношески-мечтательная улыбка.– В таком случае, я обещаю серьезно его обдумать. Есть в этом городе нечто притягательное.Человек, проведший в Урге десять лет, ответил на улыбку, едва обозначив свои чувства легким движением губ.– Без сомнения есть, Георгий Филимонович.С тем они и расстались. Следующей их встрече суждено было произойти только спустя три года, в те тревожные дни, когда Богдо-гэгэн, поддерживаемый знатью и народом, взял себе титул богдыхана, а Монгольскую землю провозгласил свободной от китайской власти. Агонизирующая Циньская империя, испугавшись могучего северного соседа, не решилась силой оружия усмирить мятежную провинцию. Впрочем, империя Российская в те дни также не могла похвастаться крепким здоровьем. Крушение двух монархий произошло почти одновременно – как и многих других во всех концах света. И с крушением этим начался новый виток истории, в том числе истории монгольской, лихой и страшный, в котором Георгию Филимоновичу Жданову еще предстояло сыграть свою, пускай и не слишком заметную, роль.