Маньяк № 13Парфенов М. С

Благословенная тишинаДаже когда она была мертва, она все еще скулила на меня. Я не мог заставить ее заткнуться!

Один мой друг, имя которого я здесь называть не буду, и вскоре вы поймете, почему, служил в органах правопорядка, а точнее – в «убойном» отделе милиции. Был он там не то что за главного, но и не в рядовых сотрудниках ходил. При этом человек он характера самого серьезного, к глупым шуткам не склонный, что позволяло мне всегда и во всем доверять ему, что бы он мне ни рассказывал.

Однажды этот мой приятель пришел ко мне, не то чтоб с официальным визитом, а скорее по старой привычке. Каждый из нас, двух одиноких холостяков, мог зайти к другому в любое время дня и ночи просто так, без предупреждения, узнать, как дела, и перекинуться парой ничего не значащих фраз. Шел 199... год, политические и финансовые бомбы взрывались одна за другой, мир был грязен и пах падалью, как заваленная отходами подворотня. Персональный компьютер считался роскошью (лично я пользовался печатной машинкой), а словечки «вай-фай» и «мобильник» еще не успели войти в обывательский лексикон. Зато люди чаще заглядывали друг к другу в гости и предпочитали живое общение кривому зеркалу онлайна.

В тот день друг мой выглядел мрачнее обычного, даже лицом был бледен, а под глазами – синеватые пятна, словно несколько суток век не смыкал. Мы прошли с ним на кухню, где я налил ему и себе горячего крепкого чаю и поинтересовался:

– Неважно выглядишь. Может, случилось что?

Сначала он не ответил. Лишь молча пригубил ароматной жидкости, грея ладони о стенки кружки, хотя на дворе уже вовсю зеленела листва, а ласковое весеннее солнце щедро одаривало улицы теплом. Посидев так какое-то время, он спросил вдруг, нет ли у меня чего покрепче (хотя мы с ним редко выпивали вместе, у каждого были дела, работа, да и ни я, ни он спиртным особо не увлекались). А потом, когда я достал из буфета припасенную еще с новогодних праздников бутылочку коньяка и пару граненых стаканов, он сказал:

– Знаешь, хочу тебе одну вещь передать. Мне от нее плохо становится, если читать начинаю, а тебе как писателю-детективщику может и пригодиться.

Заинтересовавшись – что это за «вещь» такая, что от нее вполне себе опытному милиционеру плохо становится? – я присел напротив и выжидающе посмотрел на гостя.

– С неделю назад поймали мы одного... душегуба, – продолжил он. – Правда, что душегуба, по-другому не скажешь! Совершенно сумасшедший оказался. Нам в контору позвонил кто-то, увидев поутру голого мужика – представляешь? – во дворе жилой пятиэтажки.

– Ну мало ли психов развелось...

– Погоди. Он не только голый был, но и с ног до головы буквально весь покрыт кровью. Причем не своей.

– Ого!

– Вот тебе и «ого»... Приехали за ним, чтоб в участок забрать, а он, знаешь, улыбается этак... странно-странно. Вообрази картинку, писака: утро, солнышко встает, птички на деревьях чирикают, а тут во дворе, под окнами жилого дома стоит окровавленный голый мужик и улыбается, как ребенок.

– Готика какая-то.

– Она самая! В общем, на вопросы он не отвечает, почему голый и чья на нем кровь, молчит. Однако подсуетилась там поблизости бабка из местных, да и говорит: так, мол, и так, ночью какой-то шум со стороны гаражей слыхала. Рядом с тем домом, чуть на отшибе, гаражи стоят, обычные такие коробки из битого кирпича. А бабка, значит, ночью плохо спит, им такое свойственно, вот и услышала – то ли крик, то ли скрип...

– И что дальше-то?

– А дальше что... – Тут товарищ мой тяжело вздохнул, одним махом выпил весь свой стакан и только потом, даже не поморщившись, продолжил: – Стали гаражи обследовать. Долго искать не пришлось, от одного, с краю, воняло натурально как из выгребной ямы. А внутри...

– Ну?!

– Вот это я тебе рассказывать не буду, – покачал он головой. – Извини. Не могу просто. Знаешь, в нашей бригаде много народу старой закалки, разное повидавших, а только вся бригада дружно рыгала куда попало, такая вот пещера, мать его, Али-Бабы нам открылась.

С этими словами он вытащил из-за пазухи простой прозрачный целлофановый пакет, в который были завернуты какие-то бумаги.

– Это мы в гараже нашли. Записи того ненормального... Ты почитай, только будь готов морально: он там много чего понаписал, рассуждения всякие. То ж «мыслитель» оказался, навроде тебя. Философ, блин.

Я было хотел тут же развернуть целлофан и начать чтение, но приятель меня остановил:

– Подожди! При мне – не надо. – Он поднялся. – Пойду... Как уйду – тогда читай, если очень уж любопытно. Только мне потом ничего не говори, ладно? Я тебе эти записки оставляю, чтобы выкинуть из головы хоть на какое-то время. А то спать нормально не могу... А на той неделе я их заберу, они для следствия некоторую ценность представляют.

С этим он меня и покинул.

Я же, изучив предмет разговора, передаю его вам как есть, без каких-либо исправлений в тексте. Написано местами, быть может, немного сбивчиво, но в целом грамотно и, к сожалению, по большей части, совершенно ясным и понятным языком. «К сожалению» потому, что, наверное, лучше бы половину написанного оказалось невозможно понять... Впрочем, судите сами.

Никто не знает, что такое настоящее удовольствие. Я спрашивал об этом у разных людей – умных и глупых – кто говорил одно, кто другое, но ни один из ответов нельзя назвать удовлетворительным. А гложущая меня мысль, идея, слишком необычна, чтобы я мог ею с кем-то поделиться. По крайней мере в разговоре. Возможно, на бумаге получится лучше? Лишь бы эти записи не попались на глаза моей «благоверной» или, еще хуже, нашему мальчишке! Впрочем, он вечно во дворе, а она или на работе, или с подругами, так что времени для того, чтобы изложить свои мысли и наблюдения, а потом припрятать куда подальше, до следующего удобного случая, у меня будет вполне достаточно.

В детстве я стал свидетелем одного ужасного случая. Мы с друзьями играли на улице, а рядом нерадивая мамаша, переходя с детской коляской дорогу у поворота, попала под грузовик. Водитель не видел пешехода, дамочка оказалась в «слепой зоне», тронулся с места на зеленый... Коляска – всмятку, а бабешка осталась жива. Но голосила страшно, на всю улицу.

Конечно, сбежались прохожие,  в луже крови и еще чего-то, и водила руками, будто пытаясь собрать коляску и то, что было в ней, как какой-нибудь детский развивающий конструктор. Пока приехала скорая, менты, вокруг дурочки уже толпа собралась. Был в той толпе и мой отец. Помню, я, подталкиваемый любопытством, попробовал сунуться туда, поближе к месту разыгравшейся драмы. И в сонме возбужденных голосов услышал знакомый отцовский рык: «Да заткнись ты уже наконец, идиотка!» А кто-то – должно быть, тетя Галя из соседнего подъезда – ответила: «А если б это твоя жена была, а, малахольный?» Потом взрослые заметили меня, вытолкали взашей из толпы, и, что там дальше творилось, я уже не знаю. Но в памяти почему-то отложилась вот эта маленькая сценка: шумные люди, разгневанный отец, воющая белугой молодая мамаша... и риторический тот вопрос, о жене.

Где-то год, а может, и целую жизнь спустя – в детстве время течет неторопливо, не в пример тому бурному потоку, что несет нас, когда мы вырастаем, к неизбежному финалу, – я на уроке физкультуры неудачно упал с каната и сильно ушиб копчик. Боль была жуткая, до слез, до потери контроля над собой. Я валялся на полу и голосил так, что, наверное, оперные певцы обзавидовались, если бы слышали. В те секунды, казавшиеся вечностью, весь мир для меня сузился до размеров красной раскаленной иглы, вонзившейся на всю длину мне в спину чуть повыше задницы. Когда несколько минут спустя боль стала не такой сильной, у меня уже не было мочи ни кричать, ни плакать, я даже дышал с трудом. Но в глубине души в тот момент я был счастлив так, как ни разу до и после этого. Счастлив от того, что пусть и ужасно больно, но уже не так нестерпимо.

Удовольствие, настоящее удовольствие можно постигнуть, лишь испытав сначала нечто прямо противоположное. Как известно, все познается в сравнении. Будем считать эту мысль исходной и от нее отталкиваться...

(Здесь текст обрывался, продолжение обнаружилось на другой странице, и так было несколько раз – очевидно, какие-то кусочки писались в течение продолжительного периода времени с перерывами.)Сегодня купил гараж.

Он стоил недорого, и пускай жена возмущается, зачем он мне, если машины у нас нет и в ближайшие годы не будет. Есть вещи важнее машин, да разве ей понять. Покупка подходящая. Во-первых, недалеко от дома, можно будет помаленьку готовиться. Лучше ночами, чтобы никто не видел и не лез с дурацкими вопросами. Во-вторых, стены хорошие, плотные. Надо только ворота изнутри обить каким-нибудь звукоизолирующим материалом. Помещение, конечно, не очень большое, и от старого хозяина осталось изрядное количество хлама. Пустые бутылки, гаечные ключи, сломанная ножовка... Не знаю. Может быть, что-то получится использовать?(...)Играл с сыном в гараже.

Маленький еще совсем мальчишка, места много не займет. Но, когда я его щекотал в шутку по животику, верещал громко, на улице слышали. Надо будет набить старые наволочки каким-нибудь ненужным тряпьем и обделать как следует ворота. Это будет гасить звук.(...)Всю ночь не мог сомкнуть глаз. Жена рядом спала тихо-тихо... как убитая.

А я плакал. И одновременно боялся и желал ее разбудить, чтобы убедиться, что она еще...

Утром прогнал ночные страхи прочь.

Чистота эксперимента важнее всего.

В каком-то смысле даже хорошо, что я переживаю, но крайне важно в нужный момент переступить через себя. Удовольствие, по идее, усилится от волнений испытуемого, то есть меня самого. Напоминание: поискать на свалке крюки для мяса.(...)Есть! Этот вечер и ночь вслед за ним прошли в делах. Устал ужасно... Но зато теперь помещение полностью подготовлено. На днях заглядывала супруга, спрашивала, какого черта я здесь торчу сутками? Если бы она знала ответ на свой вопрос... Но это здорово, что она интересуется. Легче будет заманить. Ведь если придется тащить тело, пусть даже и ночью, все равно может кто-нибудь встретиться.

С мальчишкой будет полегче.

(Далее следует размашистая надпись на всю оставшуюся часть страницы.)РЕШЕНО! В следующий раз я сделаю это! Надо сделать!(Оставшиеся листки исписаны неровным скачущим почерком, сохраняющим, однако, при всех отличиях, заметное сходство с предыдущим текстом. Нет никаких сомнений, что писались все куски одной рукой. Но, скорее всего, последняя часть записывалась в спешке, а если судить по тому, как сильно измяты эти страницы, то и на малопригодной для письма поверхности.)Это ужасно, это чудовищно, это бессмысленно!(...)

Работаем... Связал крепко, пока хлороформ еще действовал, заткнул рот кляпом. Вешал на крюк – было тяжело, все-таки изрядно потолстела за последние пару лет, настоящая пышка стала.(...)Когда пришла в себя, вырвал ей ноготь плоскогубцами. Все хорошо, стон приглушен даже внутри, снаружи вообще не слышно. На всякий случай еще раз заставил дышать химией, чтобы опять потеряла сознание. Лицо у нее мокрое от слез. Жалко... Пойду пацана приведу.(...)Сын дома, с другом из школы. Спрашивал, не вернулась ли мама с работы, пришлось соврать.

Волнуюсь, хорошо.

Подумал о варианте с «нарастающим» по поводу школьного приятеля. Соблазн велик, только ведь его родственники будут беспокоиться, искать. Пришлось отказаться от идеи. Но это тоже правильно.

Чистота эксперимента, следовать плану.(...)Господи, что же я делаю?!

Назад дороги нет.

Впрочем, Бога тоже нет...

(...)

Все получилось, как и задумывал. Повесил его рядом с матерью. Та уже пришла в себя, воет что-то сквозь кляп. Самое тяжелое впереди. Надо будет удалить кляпы, но пока не могу решиться, готовлю инструменты, боюсь глядеть на них, чтобы не...

(...)

На улице темно, хоть глаз выколи.

С этого и начнем.

(...)

Кричит и плачет, ругается, умоляет не делать этого. Поздно, дорогая!

Использовал шило на мальчишке. Ужасно! Глаз потек, сын... пацан... мальчик... сын потерял сознание, кажется. Может, так и лучше... для него... нет! Надо подождать... Нельзя ждать, можно использовать нашатырь! Так, а дальше что?

(...)

Делал надрезы бритвой. Не смог! Невыдерзи... не выдержива... не выдержал!!! Уронил, бросил на пол... сам упал, ревел, забившись в угол...

Ее крики сводят меня с ума, нет, другое, конечно, другое, мой маленький, сынуля, боже...

(...)

Бороться с самим собой тяжелее всего, я знал. Назад дороги нет.

Назад. Дороги. Нет.

Назаддорогинетназаддорогинетназаддорогинет... Бесконечная прогрессия.(...)Терпеть тяжело, больно, страшно. Думаешь, еще есть шанс бросить начатое?

(...)

Снова взялся за бритву. Опять бросил. Не могу. Не-мо-гу.

НЕ БУДУ!!!

(...)

Хули ты все время визжишь, сука?!!

(...)

Заткнись, твою мать, заткнись, твою мать, заткнисьзаткнисьзаткнись!!!

(...)

...собрался... с силами... собрался... Возможно, если абстрагироваться...

(...)

Сорвал с него кожу, лоскут, со спины.

(...)

заткнитесь же...

(...)

Жена, кажется, уходит куда-то. Закрыла глаза, больше не плачет, не вопит. Только скулит так тоненько-тоненько. Не знаю, что хуже. Буду... приводить ее в чувство.

(...)

Отрезал сосок. Ковыр... ковырял в ране отверткой. Крови очень много. Мерзко. Весь в крови, мальчишка обмочился, жену рвало, ужасно, все ужасно! Надо пойти почиститься, помыться... Нет! Чистотаэксперимента – беспрерывность.

(...)

Господи, ежели Ты есть, останови меня, не дай мн сделать этог.

(...)

Закончил с ногтями. Вернулся к ребенку. Зубы. Дальше пойдут зубы.

(...)

Она воет. Теперь воет, я понял. Это один кошмарный бесконечный однотонный звук. Мальчик затих. Жаль.

(...)

Замолкни, сука!!!

(...)

...отрезал язык. Все равно воет. Давится кровью и воет.

(...)

Выпотрошил. Он все раа... рааа... ВСЕ РАВНО МЕРТВ!!!

(...)

поскользнулся и упал, стукнулся головой, но сознания не терял, лежал, думал про ее уши, встал отрезал.(...)Маньяк № 13 Парфенов М. С Благословенная тишина

Даже когда она была мертва, она все еще скулила на меня. Я не мог заставить ее заткнуться!

Один мой друг, имя которого я здесь называть не буду, и вскоре вы поймете, почему, служил в органах правопорядка, а точнее – в «убойном» отделе милиции. Был он там не то что за главного, но и не в рядовых сотрудниках ходил. При этом человек он характера самого серьезного, к глупым шуткам не склонный, что позволяло мне всегда и во всем доверять ему, что бы он мне ни рассказывал.

Однажды этот мой приятель пришел ко мне, не то чтоб с официальным визитом, а скорее по старой привычке. Каждый из нас, двух одиноких холостяков, мог зайти к другому в любое время дня и ночи просто так, без предупреждения, узнать, как дела, и перекинуться парой ничего не значащих фраз. Шел 199... год, политические и финансовые бомбы взрывались одна за другой, мир был грязен и пах падалью, как заваленная отходами подворотня. Персональный компьютер считался роскошью (лично я пользовался печатной машинкой), а словечки «вай-фай» и «мобильник» еще не успели войти в обывательский лексикон. Зато люди чаще заглядывали друг к другу в гости и предпочитали живое общение кривому зеркалу онлайна.

В тот день друг мой выглядел мрачнее обычного, даже лицом был бледен, а под глазами – синеватые пятна, словно несколько суток век не смыкал. Мы прошли с ним на кухню, где я налил ему и себе горячего крепкого чаю и поинтересовался:

– Неважно выглядишь. Может, случилось что?

Сначала он не ответил. Лишь молча пригубил ароматной жидкости, грея ладони о стенки кружки, хотя на дворе уже вовсю зеленела листва, а ласковое весеннее солнце щедро одаривало улицы теплом. Посидев так какое-то время, он спросил вдруг, нет ли у меня чего покрепче (хотя мы с ним редко выпивали вместе, у каждого были дела, работа, да и ни я, ни он спиртным особо не увлекались). А потом, когда я достал из буфета припасенную еще с новогодних праздников бутылочку коньяка и пару граненых стаканов, он сказал:

– Знаешь, хочу тебе одну вещь передать. Мне от нее плохо становится, если читать начинаю, а тебе как писателю-детективщику может и пригодиться.

Заинтересовавшись – что это за «вещь» такая, что от нее вполне себе опытному милиционеру плохо становится? – я присел напротив и выжидающе посмотрел на гостя.

– С неделю назад поймали мы одного... душегуба, – продолжил он. – Правда, что душегуба, по-другому не скажешь! Совершенно сумасшедший оказался. Нам в контору позвонил кто-то, увидев поутру голого мужика – представляешь? – во дворе жилой пятиэтажки.

– Ну мало ли психов развелось...

– Погоди. Он не только голый был, но и с ног до головы буквально весь покрыт кровью. Причем не своей.

– Ого!

– Вот тебе и «ого»... Приехали за ним, чтоб в участок забрать, а он, знаешь, улыбается этак... странно-странно. Вообрази картинку, писака: утро, солнышко встает, птички на деревьях чирикают, а тут во дворе, под окнами жилого дома стоит окровавленный голый мужик и улыбается, как ребенок.

– Готика какая-то.

– Она самая! В общем, на вопросы он не отвечает, почему голый и чья на нем кровь, молчит. Однако подсуетилась там поблизости бабка из местных, да и говорит: так, мол, и так, ночью какой-то шум со стороны гаражей слыхала. Рядом с тем домом, чуть на отшибе, гаражи стоят, обычные такие коробки из битого кирпича. А бабка, значит, ночью плохо спит, им такое свойственно, вот и услышала – то ли крик, то ли скрип...

– И что дальше-то?

– А дальше что... – Тут товарищ мой тяжело вздохнул, одним махом выпил весь свой стакан и только потом, даже не поморщившись, продолжил: – Стали гаражи обследовать. Долго искать не пришлось, от одного, с краю, воняло натурально как из выгребной ямы. А внутри...

– Ну?!

– Вот это я тебе рассказывать не буду, – покачал он головой. – Извини. Не могу просто. Знаешь, в нашей бригаде много народу старой закалки, разное повидавших, а только вся бригада дружно рыгала куда попало, такая вот пещера, мать его, Али-Бабы нам открылась.

С этими словами он вытащил из-за пазухи простой прозрачный целлофановый пакет, в который были завернуты какие-то бумаги.

– Это мы в гараже нашли. Записи того ненормального... Ты почитай, только будь готов морально: он там много чего понаписал, рассуждения всякие. То ж «мыслитель» оказался, навроде тебя. Философ, блин.

Я было хотел тут же развернуть целлофан и начать чтение, но приятель меня остановил:

– Подожди! При мне – не надо. – Он поднялся. – Пойду... Как уйду – тогда читай, если очень уж любопытно. Только мне потом ничего не говори, ладно? Я тебе эти записки оставляю, чтобы выкинуть из головы хоть на какое-то время. А то спать нормально не могу... А на той неделе я их заберу, они для следствия некоторую ценность представляют.

С этим он меня и покинул.

Я же, изучив предмет разговора, передаю его вам как есть, без каких-либо исправлений в тексте. Написано местами, быть может, немного сбивчиво, но в целом грамотно и, к сожалению, по большей части, совершенно ясным и понятным языком. «К сожалению» потому, что, наверное, лучше бы половину написанного оказалось невозможно понять... Впрочем, судите сами.

Никто не знает, что такое настоящее удовольствие. Я спрашивал об этом у разных людей – умных и глупых – кто говорил одно, кто другое, но ни один из ответов нельзя назвать удовлетворительным. А гложущая меня мысль, идея, слишком необычна, чтобы я мог ею с кем-то поделиться. По крайней мере в разговоре. Возможно, на бумаге получится лучше? Лишь бы эти записи не попались на глаза моей «благоверной» или, еще хуже, нашему мальчишке! Впрочем, он вечно во дворе, а она или на работе, или с подругами, так что времени для того, чтобы изложить свои мысли и наблюдения, а потом припрятать куда подальше, до следующего удобного случая, у меня будет вполне достаточно.

В детстве я стал свидетелем одного ужасного случая. Мы с друзьями играли на улице, а рядом нерадивая мамаша, переходя с детской коляской дорогу у поворота, попала под грузовик. Водитель не видел пешехода, дамочка оказалась в «слепой зоне», тронулся с места на зеленый... Коляска – всмятку, а бабешка осталась жива. Но голосила страшно, на всю улицу.

Конечно, сбежались прохожие, соседи. Женщина выла, сидя прям на дороге в луже крови и еще чего-то, и водила руками, будто пытаясь собрать коляску и то, что было в ней, как какой-нибудь детский развивающий конструктор. Пока приехала скорая, менты, вокруг дурочки уже толпа собралась. Был в той толпе и мой отец. Помню, я, подталкиваемый любопытством, попробовал сунуться туда, поближе к месту разыгравшейся драмы. И в сонме возбужденных голосов услышал знакомый отцовский рык: «Да заткнись ты уже наконец, идиотка!» А кто-то – должно быть, тетя Галя из соседнего подъезда – ответила: «А если б это твоя жена была, а, малахольный?» Потом взрослые заметили меня, вытолкали взашей из толпы, и, что там дальше творилось, я уже не знаю. Но в памяти почему-то отложилась вот эта маленькая сценка: шумные люди, разгневанный отец, воющая белугой молодая мамаша... и риторический тот вопрос, о жене.

Где-то год, а может, и целую жизнь спустя – в детстве время течет неторопливо, не в пример тому бурному потоку, что несет нас, когда мы вырастаем, к неизбежному финалу, – я на уроке физкультуры неудачно упал с каната и сильно ушиб копчик. Боль была жуткая, до слез, до потери контроля над собой. Я валялся на полу и голосил так, что, наверное, оперные певцы обзавидовались, если бы слышали. В те секунды, казавшиеся вечностью, весь мир для меня сузился до размеров красной раскаленной иглы, вонзившейся на всю длину мне в спину чуть повыше задницы. Когда несколько минут спустя боль стала не такой сильной, у меня уже не было мочи ни кричать, ни плакать, я даже дышал с трудом. Но в глубине души в тот момент я был счастлив так, как ни разу до и после этого. Счастлив от того, что пусть и ужасно больно, но уже не так нестерпимо.

Удовольствие, настоящее удовольствие можно постигнуть, лишь испытав сначала нечто прямо противоположное. Как известно, все познается в сравнении. Будем считать эту мысль исходной и от нее отталкиваться...

(Здесь текст обрывался, продолжение обнаружилось на другой странице, и так было несколько раз – очевидно, какие-то кусочки писались в течение продолжительного периода времени с перерывами.)

Сегодня купил гараж.

Он стоил недорого, и пускай жена возмущается, зачем он мне, если машины у нас нет и в ближайшие годы не будет. Есть вещи важнее машин, да разве ей понять. Покупка подходящая. Во-первых, недалеко от дома, можно будет помаленьку готовиться. Лучше ночами, чтобы никто не видел и не лез с дурацкими вопросами. Во-вторых, стены хорошие, плотные. Надо только ворота изнутри обить каким-нибудь звукоизолирующим материалом. Помещение, конечно, не очень большое, и от старого хозяина осталось изрядное количество хлама. Пустые бутылки, гаечные ключи, сломанная ножовка... Не знаю. Может быть, что-то получится использовать?

(...)

Играл с сыном в гараже.

Маленький еще совсем мальчишка, места много не займет. Но, когда я его щекотал в шутку по животику, верещал громко, на улице слышали. Надо будет набить старые наволочки каким-нибудь ненужным тряпьем и обделать как следует ворота. Это будет гасить звук.

(...)

Всю ночь не мог сомкнуть глаз. Жена рядом спала тихо-тихо... как убитая.

А я плакал. И одновременно боялся и желал ее разбудить, чтобы убедиться, что она еще...

Утром прогнал ночные страхи прочь.

Чистота эксперимента важнее всего.

В каком-то смысле даже хорошо, что я переживаю, но крайне важно в нужный момент переступить через себя. Удовольствие, по идее, усилится от волнений испытуемого, то есть меня самого. Напоминание: поискать на свалке крюки для мяса.

(...)

Есть! Этот вечер и ночь вслед за ним прошли в делах. Устал ужасно... Но зато теперь помещение полностью подготовлено. На днях заглядывала супруга, спрашивала, какого черта я здесь торчу сутками? Если бы она знала ответ на свой вопрос... Но это здорово, что она интересуется. Легче будет заманить. Ведь если придется тащить тело, пусть даже и ночью, все равно может кто-нибудь встретиться.

С мальчишкой будет полегче.

(Далее следует размашистая надпись на всю оставшуюся часть страницы.)

РЕШЕНО! В следующий раз я сделаю это! Надо сделать!

(Оставшиеся листки исписаны неровным скачущим почерком, сохраняющим, однако, при всех отличиях, заметное сходство с предыдущим текстом. Нет никаких сомнений, что писались все куски одной рукой. Но, скорее всего, последняя часть записывалась в спешке, а если судить по тому, как сильно измяты эти страницы, то и на малопригодной для письма поверхности.)

Это ужасно, это чудовищно, это бессмысленно!

(...)

Работаем... Связал крепко, пока хлороформ еще действовал, заткнул рот кляпом. Вешал на крюк – было тяжело, все-таки изрядно потолстела за последние пару лет, настоящая пышка стала.

(...)

Когда пришла в себя, вырвал ей ноготь плоскогубцами. Все хорошо, стон приглушен даже внутри, снаружи вообще не слышно. На всякий случай еще раз заставил дышать химией, чтобы опять потеряла сознание. Лицо у нее мокрое от слез. Жалко... Пойду пацана приведу.

(...)

Сын дома, с другом из школы. Спрашивал, не вернулась ли мама с работы, пришлось соврать.

Волнуюсь, хорошо.

Подумал о варианте с «нарастающим» по поводу школьного приятеля. Соблазн велик, только ведь его родственники будут беспокоиться, искать. Пришлось отказаться от идеи. Но это тоже правильно.

Чистота эксперимента, следовать плану.

(...)

Господи, что же я делаю?!

Назад дороги нет.

Впрочем, Бога тоже нет...

(...)

Все получилось, как и задумывал. Повесил его рядом с матерью. Та уже пришла в себя, воет что-то сквозь кляп. Самое тяжелое впереди. Надо будет удалить кляпы, но пока не могу решиться, готовлю инструменты, боюсь глядеть на них, чтобы не...

(...)

На улице темно, хоть глаз выколи.

С этого и начнем.

(...)

Кричит и плачет, ругается, умоляет не делать этого. Поздно, дорогая!

Использовал шило на мальчишке. Ужасно! Глаз потек, сын... пацан... мальчик... сын потерял сознание, кажется. Может, так и лучше... для него... нет! Надо подождать... Нельзя ждать, можно использовать нашатырь! Так, а дальше что?

(...)

Делал надрезы бритвой. Не смог! Невыдерзи... не выдержива... не выдержал!!! Уронил, бросил на пол... сам упал, ревел, забившись в угол...

Ее крики сводят меня с ума, нет, другое, конечно, другое, мой маленький, сынуля, боже...

(...)

Бороться с самим собой тяжелее всего, я знал. Назад дороги нет.

Назад. Дороги. Нет.

Назаддорогинетназаддорогинетназаддорогинет... Бесконечная прогрессия.

(...)

Терпеть тяжело, больно, страшно. Думаешь, еще есть шанс бросить начатое?

(...)

Снова взялся за бритву. Опять бросил. Не могу. Не-мо-гу.

НЕ БУДУ!!!

(...)

Хули ты все время визжишь, сука?!!

(...)

Заткнись, твою мать, заткнись, твою мать, заткнисьзаткнисьзаткнись!!!

(...)

...собрался... с силами... собрался... Возможно, если абстрагироваться...

(...)

Сорвал с него кожу, лоскут, со спины.

(...)

заткнитесь же...

(...)

Жена, кажется, уходит куда-то. Закрыла глаза, больше не плачет, не вопит. Только скулит так тоненько-тоненько. Не знаю, что хуже. Буду... приводить ее в чувство.

(...)

Отрезал сосок. Ковыр... ковырял в ране отверткой. Крови очень много. Мерзко. Весь в крови, мальчишка обмочился, жену рвало, ужасно, все ужасно! Надо пойти почиститься, помыться... Нет! Чистотаэксперимента – беспрерывность.

(...)

Господи, ежели Ты есть, останови меня, не дай мн сделать этог.

(...)

Закончил с ногтями. Вернулся к ребенку. Зубы. Дальше пойдут зубы.

(...)

Она воет. Теперь воет, я понял. Это один кошмарный бесконечный однотонный звук. Мальчик затих. Жаль.

(...)

Замолкни, сука!!!

(...)

...отрезал язык. Все равно воет. Давится кровью и воет.

(...)

Выпотрошил. Он все раа... рааа... ВСЕ РАВНО МЕРТВ!!!

(...)

поскользнулся и упал, стукнулся головой, но сознания не терял, лежал, думал про ее уши, встал отрезал.

(...)

Господи, убей меня, прошу, на одного Тебя уповаю, Тебе верую, убей меня.

(...)

...онакричитсноваисноваисноваиснвнаивансовссвиноаяииии...

(...)

гогсподибожмойон... он, мертвый, тоже сейчас кричит.

(...)

Молчание. Кончено. Я был прав. Нет удовольствия большего, нежели это. Ничто не сравнится с силой эмоции, захлестывающей мое существо. Благословенная, ниспосланная свыше, кристальная, всевечная, райская, блаженная, неповторимая, любезная, желанная тишина.

На этом записки заканчивались.

Друг мой, как и обещал, забрал бумаги спустя несколько дней. Я ничего не сказал ему о прочтенном, даже начал с той поры избегать его – не то чтобы специально, но просто перестал заходить к нему в гости, да и он ко мне тоже. Словно пустынная полоса пролегла между нами – пустынная, но настолько широкая, что преодолеть ее было выше моих сил. А еще я долго ходил как сомнамбула, не реагируя на приветствия знакомых на улице, а однажды, выходя из дома, даже забыл запереть за собой дверь. К счастью, квартирка осталась нетронутой, в этом смысле мне повезло.

Только теперь я решительно не выношу тишины. Находясь в одиночестве, что мне всегда было привычно, я теперь включаю радио погромче. Или телевизор. Или магнитофон.

Благословенная тишина...

Это слишком для меня страшно.