Глава 56. Увядшие розы

Взгляд покрасневших голубых глаз прожигал деревянный гроб, который с каждой секундой погружался всё глубже и глубже в землю. Майси до последнего не верила, что это реальность. Ей казалось, что она испытывает эффект дежавю, ведь она так же себя чувствовала, когда хоронили Кристину. Но ее надгробье красовалось в метре от вырытой ямы, а среди них не было рыжеволосой девушки-музыканта.

Становилось тошно от того, как защитный барьер трескался, пропуская внутрь души Уайт то, что в доме стало на одного жителя меньше, что вновь будет пустовать еще одна комната, в которую будет ужасно сложно зайти. Ведь там лежат все вещи Николь так, как она их положила: гитара в углу за стойками с дисками; незаправленная кровать, в которой еще несколько часов назад спала юная девушка; свернутые в рулон плакаты и ватманы с рисунками Николь; на тумбе лежали ее круглые очки рядом с белой чашкой из-под какао; на столе лежала перевернутая книга, что была открыта на нужной странице еще с тех времен, когда Паун могла читать.

Нет, это всё нереально. Уайт действительно казалось, что в гробу, на крышку которого Оффендер бросил темный грунт, лежит она, а не Николь. Иначе как объяснить эту пустоту внутри, что заполнялась негативом, это чувство безысходности, которое окутывает ее сильнее рук Трендера — единственный, кто держит ее, чтобы она не бросилась в могилу следом за подругой.

Мороз по коже и страх, сжимающая боль внутри, которая растекалась по всему телу. Почему этот кошмар не заканчивается? Почему это начинает смахивать на день сурка, только со сменой главного героя? Можно ли это остановить, или в этом уже давно нет никакого смысла и они все должны были умереть с самого начала: Милли тогда, когда Даниэль оставит ее один на один со своими мыслями, что поедали ее изнутри, как гадкие жирные черви поедают трупы; Николь тогда в ванной, вода в которой достаточно быстро окрасилась в красный цвет; Майси в первый день жизни в лесу, когда играла со смертью, собирая пожелтевшие от времени записки, спотыкаясь о корни мертвых деревьев; ну и Кристина, если бы ее старший брат вовремя не остановился, была бы забита до смерти. И каждый раз смерть стояла и смотрела на них, казалось, поджидала, чтобы забрать именно сейчас, дав возможность вдоволь намучиться каждой, чтобы возникло желание продать душу самому Дьяволу.

Оффендер, закончив закапывать гроб и устанавливать надгробье, вернулся к троим присутствующим, сунув руки в карманы. Он не скрывал, что ему тоже тяжело от очередной потери. Он, как и остальные, подверглись влиянию этой темной силы, и теперь не мог собраться с силами, прийти в себя, чтобы вернуть жизнь в прежнее русло, хотя бы в то время, когда еще никто не знал, что всё может так обернуться. Милли медленно подошла к свежей могиле и с трудом опустилась на корточки, украсив влажную черную землю такими же черными розами. Единственное, что теперь она могла отдать своей мертвой подруге. Корцвей с таким же трудом поднялась, упираясь руками в колени, и обернулась, возвращаясь к безликим. В голове она прокручивала те мелочи, которые теперь сильно ранили ее, начиная от тех моментов, когда Паун оставляла окурки от сигарет в ее вазонах с цветами на балконе, и заканчивая ее желанием переспать с Оффендером. И кажется, что Милли ее простила за всё это, понимая, что Николь это уже вряд ли нужно. В этот раз она опоздала. Опоздала из-за самой себя.

Майси невольно ощутила затылком, как кто-то прожигает ее невидимым взглядом, чуть оборачиваясь в сторону дома и поднимая взгляд на окна второго этажа. За стеклом большого окна стоял Слендермен и внимательно наблюдал за этим всем. И что-то непонятно неприятное читалось в этом взгляде, отчего Уайт стыдливо и виновато отвела взгляд в сторону, вскоре и вовсе отворачиваясь и опуская его на могилку. Вновь ее голову начали заполнять вопросы: «Почему лекарство не подействовало?», «Что теперь будет с Милли?», «Неужели меня снова обманули?», «Как не сойти с ума?». Девушка и не заметила, как Оффендер и Милли ушли, оставив ее и Трендера наедине с могилами. Модник бы и сам ушел, но не желал оставлять Уайт одну, понимая, что в той стороне, к которой они сейчас стоят лицом, ее подземная лаборатория, в которой она снова может спрятаться, как крот, и не покидать ее стен долгое время, тем самым ограждая себя от внешнего мира и от самого безликого. Он обнял Майси за плечи, заставляя ее наконец-то отвлечься от могил и обратить на него внимание. Когда взгляд голубых глаз был переведен на него, Трендер крепче обнял девушку, прижимая ее к себе.

— Я не отпущу тебя в лабораторию, — строго и в то же время заботливо протянул он, следя за ее глазами, взгляд которых скользил по его пустому овалу. Он понял, что она видит его человеческий облик, запоминает все детали, словно художник, который хотел перенести его образ на холст. — В тебе нуждается Милли... — добавил он после, решив, что ей и так понятно, что он в ней нуждается не меньше Корцвей. Но Уайт вновь виновато опустила глаза, после и вовсе повернув голову в сторону.

— Я разочарована... — каким-то хриплым голосом протянула она, после поджимая губы и шумно вздыхая через нос. — Я хотела оказаться на месте Николь... — продолжила она, вновь поднимая взгляд на безликого, изогнув свои белые брови. — Это всё неправильно... — ее голос начал предательски дрожать, а уголки губ опустились ниже. Было понятно, что сейчас она заплачет. Трендер как можно крепче обнял ее, словно хотел показать, что не оставит ее, как сделали Николь и Кристина, и радуясь, что она так же крепко обняла его в ответ, будто он в этом очень сильно нуждался.

***

Коттедж среди леса вновь окутала траурная тишина. Все сидели в комнатах и очень редко выходили на кухню. Иными словами, в доме даже почти никто не разговаривал, словно боялись, что их могут подслушать. Милли явно погрузилась в свои мысли, ведь она больше всех изменилась после кончины старой подруги. Чтобы хоть немного отвлечься, она курила. Много курила. Сигарета шла за сигаретой, ее ванная пропахла табачным дымом, как и вся комната. Как и вся Корцвей. Даже волосы, которые она небрежно собирала в хвост на затылке, чтобы случайно не сжечь по неосторожности, исторгали этот едкий запах никотина. Взглянув на ее лицо, ей можно было дать уже все тридцать, а не двадцать пять. Понятно было, что тоска выедает ее изнутри, проявляясь в темных кругах под глазами, неглубоких, но заметных морщинках на лице, бледных губах, которые ранее были цвета алой розы, и апатии ко всем и всему. Даже через некоторое время, когда все, словно после какой-то катастрофы, начали понемногу выходить из своих убежищ, чтобы продолжить жить, она продолжила сидеть в своей комнате. Продолжала часто стоять у комода, на котором стоит чайный сервиз, и скуривать пачку сигарет, стряхивая пепел в емкость для сахара, которого сама Корцвей уже давно не употребляла.

Было уже так всё равно на боль и ломоту в теле. Казалось, что они вовсе не ощущаются из-за этой пустоты внутри, которую отчаянно пытался заполнить Оффендер, часто заходя в спальню брюнетки. Она не разговаривала, не обращала на него внимания, словно жила исключительно в своем мире, давно покинув реальность. Иногда Корцвей всё же поднимала взгляд своих черных бездн на пришедшего безликого, но после отводила его с таким же равнодушием, как и поднимала. В этот короткий момент в ее глазах загорался огонек, словно она говорила себе «Он пришел», делала отчаянный рывок, но сил явно не хватало, чтобы выбраться из иного мира, оставаясь там до их следующей встречи, когда она вновь попытается вернуться.

Порой Милли казалось, что она бы начала вливать в себя литры алкоголя, отчаянно надеясь заполнить себя таким способом. Но она, к ее же счастью, не знала, где в этом доме хранится алкоголь и есть ли он тут вообще. И только спустя месяц, сидя в своей постели и рассматривая свои бледные руки, она наконец-то ощутила, насколько сильно ее волосы провоняли никотином, насколько плохо ей физически и как сильно она голодна. Однако даже после этого внутри что-то мешало адекватно воспринимать утешения Оффендера, но безликий был рад, что Корцвей возвращается, пусть всё еще не так хорошо, ведь даже любимый белоснежный кот Чёрт по-прежнему не радовал.

В какой-то холодный и пасмурный день ноября к Милли зашла Майси, и судя по ее виду, она сама себя заставила это сделать, но не без помощи Трендермена. Уайт молча села на постель рядом с девушкой, поджав губы, а после и вовсе взяла своей холодной рукой ее такую же холодную руку, крепко сжимая, словно показывая, что она рядом. Они долго сидели в полной тишине, крепко сжимая руки друг друга, пока Майси не поднималась и уходила, или не приходил Оффендер. Эти короткие встречи понемногу помогали ему возвращать Милли к прежней жизни, помогать ей оживать и вновь чувствовать.

В какой-то из похожих и ничем не примечательных дней она наконец-то облегченно вздохнула, кажется, смирившись с потерей Николь и отметив, что тело совсем не болит, ноги не сводит судорогой. Она вышла из своей спальни, потому что до ее ушей дошла приятная и оживленная мелодия с первого этажа — кто-то спустя долгое время сел за фортепиано. И у нее не было сомнений, что это Оффендер, поэтому Корцвей достаточно быстро спустилась и уже неспеша зашла в гостиную. И в тот момент он перестал перебирать тонкими пальцами клавиши музыкального инструмента, обращая всё свое внимание на девушку. Брюнетка поджала губы и медленно подошла к насильнику, придвинув к себе пепельницу. Взгляд ее черных бездн упал на безликого, который внимательно наблюдал за ней, так же поджимая губы.

— Продолжай, — коротко сказала она, заставив себя слабо, но всё же искренне улыбнуться.

— Хорошо, — так же коротко ответил Офендермен, тихо вздохнув и приготовившись играть, но после решил понаблюдать за тем, как Корцвей поджигает сигарету в мундштуке и вдыхает едкий сизый дым, медленно выпуская его через приоткрытый рот. Ему не нравилось, что она курит, но она это делала так чертовски красиво, что он не мог просто бороться с этим. Всё же, собравшись в силами, он вновь начал нажимать на белые и черные гладкие клавиши, создавая прекрасную мелодию. Тогда Милли перевела на мужчину в плаще взгляд, уже без каких-либо сложностей улыбаясь ему уголками пухлых губ и давая возможность искре в ее глазах превратиться в огонь.

***

Выпал снег, укрыв белым пушистым одеялом весь лес и скрыв этим все следы существования жителей темного коттеджа. Милли стояла в темной и в то же время уютной комнате Оффендера, скрестив руки на груди и прожигая взглядом больших темных глаз два надгробия, которые выглядывали из-под слоя снега, напоминая о том, что уже два месяца нет в живых еще одной ее подруги. Но это уже отдавалось слабой тупой болью в груди — это говорило чувство потери, такое уже привычное и почти ничего не означающее. То же самое она могла ощущать, когда ее сад начинал увядать, или когда она могла потерять в транспорте купюру в сто долларов. А в голове только и звучало: «Было бы хорошо, если бы этого не случилось, но уже ничего не вернуть, просто нужно смириться». И она смирилась. Это оказалось проще, чем она изначально думала.

Может, так получилось из-за того, что ее состояние значительно улучшилось, и о тех страшных муках больше ничего не напоминало. Пустоту в ее сердце наконец-то заполнила забота Оффендера, которого она всё же подпустила к себе. Ведь никто уже не помешает ей. Не для кого быть такой недоступной и холодной. Корцвей поправила рукава черного свитера, после проводя рукой по черным кудрям, оборачиваясь к Смекси, который в этот момент зашел в комнату. Ощущалось, что между ними появилась какая-то близость, словно у двух близких между собой людей, которые только начинают понимать, что влюблены друг в друга. Мужчина поставил два бокала на прикроватный столик и откупорил бутылку старого вина, наполняя после темно-красной жидкостью посуду. Брюнетка улыбнулась ему, когда Оффендермен протянул ей один из бокалов, взяв себе второй.

— Спасибо, — тихо проговорила она, облизав свои пухлые губы, которые вновь налились алым цветом и создавали контраст с ее светлой кожей и черными волосами, бровями и глазами.

— За что будем пить? — спросил насильник, прожигая невидимым взглядом девушку, явно любуясь ею. Милли задумалась, окинув взглядом комнату и останавливая его на книжном шкафу. Она слегка прищурилась и прикусила губу, после вновь переводя взгляд на Оффендера.

— За жизнь, — так же тихо ответила она, чуть приподнимая бокал и поддерживая этот странный зрительный контакт. Она прекрасно ощущала, что он смотрит прямо в ее два черных озера, явно замечая, как ее зрачки медленно расширяются, ведь не просто так уголки его губ слегка приподнялись.

— Мы каждый раз пьем за жизнь, — протянул Смекси, опустив взгляд на свой бокал, чуть сжав стеклянную ножку. — Давай выпьем в этот раз за любовь, — предложил он, с какой-то надеждой посмотрев на сожительницу, которая, видно, в очередной раз задумалась. Через несколько секунд с ее уст слетел короткий смешок, а сами губы изогнулись в довольно-таки соблазнительной улыбке.

— За любовь? — она вскинула брови, поднося свой бокал к бокалу мужчины и ожидая его.

— За любовь, — кивнул он, и послышался тихий звон от слабого удара стекла посуды. После в комнате повисла расслабляющая тишина. Напиток приятно проходил по пищеводу, оставляя во рту и на губах приятных сладковатый привкус. Ей нравилось это вино, и она подозревала, что Оффендер достал его из подвала.

— У вас винный склад в подвале? — неожиданно спросила она, поставив почти пустой бокал на прикроватный столик и желая растянуть удовольствие как можно дольше. Облизав пухлые губы, она перевела взгляд на мужчину, который уже успел полностью опустошить свой бокал.

— Да, — легко ответил он, так же облизывая свои бледные губы, не сводя невидимого взгляда на девушки напротив себя. — Тебе нравится? — решил спросить он, чтобы убедиться в том, что Корцвей сейчас хорошо проводит время.

— Очень. Самое лучшее вино, которое я когда-либо пила, — она отошла от Смекси и опустилась на темно-красный диван у окна, переведя в него взгляд, рассматривая заснеженные ветви деревьев. Она ощутила, как рядом сел Оффендер и не сводил с нее взгляда. Порой ее смущало то, как он рассматривает ее, словно влюбился по новой, но сейчас это наоборот закрадывалось куда-то внутрь и приятно грело ее сердце, растапливая толстую корочку льда. — Мои розы начали увядать, — заговорила шепотом Милли, не сводя взгляда с окна, расслабляясь и откидываясь на спинку удобного дивана. — Пришло их время, — как-то грустно вздохнула она, наконец-то отворачиваясь и опуская взгляд на свои колени.

Оффендер неожиданно для нее поднялся и подошел к кровати, вскоре опускаясь на одно колено и заглядывая под нее. Корцвей внимательно наблюдала за безликим, пока он не вернулся к ней с уже знакомой ей коробкой. Он аккуратно поставил ее на постель и так же аккуратно достал из нее на самом деле дорогую для Милли вещь. Что-то внутри приятно сжалось, заставив ее вновь слабо улыбнуться, когда он поставил достаточно объемную колбу с черной розой внутри, которая оставалась такой же прекрасной, как и несколько лет назад, когда нашла свое место в доме Корцвей. И вместо черных лепестков, которые обычно украшали деревянное дно колбы, там лежала прядь черных мелких кудрей.

— Ты ее продолжаешь хранить, — так же шепотом заговорила Милли, переведя взгляд с цветка на мужчину, что сел перед ее коленями на корточки.

— Таким способом старался создать иллюзию того, что ты рядом, — честно ответил Смекси, аккуратно взяв девушку за руку, чуть сжимая ее, словно хотел согреть ее холодные пальцы и ладонь.

— Ты влюбленный дурак, Оффендермен, — с коротким смешком и совсем по-доброму произнесла Милли, вновь впиваясь взглядом в черный бутон. С этого цветка всё началось. И она была только рада, что он теперь постоянно сопровождает ее, сохраняя в себе ту самую частичку жизни.

***

Когда до Нового года оставалось всего ничего, а Рождество осталось уже за плечами, Милли во время совершенно спокойного сна сковала сильнейшая боль по всему телу, словно болезнь, что пыталась долгое время убить ее, вновь вернулась. Всё так сильно напряглось, что, казалось, Корцвей начала задыхаться от сильнейшего спазма в горле. Ни глотка воздуха не сделать, ни позвать кого-то на помощь. И словно кто-то начал с ней играться, всё словно рукой сняло в считанные секунды, давая наконец-то девушке возможность расслабиться. Она медленно села в постели, невольно жмурясь от вновь появившейся боли в мышцах всего тела, не в состоянии поверить в то, что это вновь началось. Будто не было никакого лекарства, будто не было смерти Николь, спокойных бесед с Оффендером и долгого молчания с Майси. Этот недуг словно копил силы, чтобы в один момент со всей силы ударить, задушить, заставить и без того еще ослабшее тело выгнуться дугой в приступе тонических судорог.

Милли больше не могла встать. Об этом узнали все в доме, когда та не спустилась к завтраку, а Оффендер вошел в ее спальню во время очередного приступа, когда несчастная девушка, прижимая к телу, выгнутое дугой, согнутые в локтях руки, упиралась о мягкую постель чуть ли не самой макушкой и пятками, совсем не ощущая того, как по лицу со рта и носа стекала пена, уже окрашенная в розоватый цвет. Еще бы немного, и она бы точно получила переломы в нескольких местах, но приступ резко закончился, ровно так же, как и начался, оставляя Корцвей лежать в беспамятстве на смятой перине.

Майси не знала, что это. Она чувствовала себя хорошо, лекарство точно подействовало и на Корцвей. Тогда что за чертовщина творится сейчас? Уайт сидела в мастерской модника и напряженно массировала виски, зажмурившись и долго думая, пока Оффендер создал индивидуальный пост за Корцвей, контролируя ее состояние, надеясь на его улучшение. Но Милли становилось хуже с каждым часом, и уже к полуночи того самого зимнего дня, когда до конца трудного года оставалось не более семидесяти двух часов, пережив очередной приступ, она просто лежала в полумраке и больше не просыпалась. Уайт боялась делать анализы. Боялась, что в этом уже не будет смысла. Что-то животное подсказывало бежать, спасаться, ведь надвигалась какая-то страшная буря, а это было лишь затишье перед ней.

Но это был не конец. Все знали, что до конца еще далеко, хоть надежды было слишком мало. Слегка влажные веки Корцвей приоткрылись, а ее большой палец левой руки мягко провел по горячей коже тыльной стороны ладони Оффендера, отчего тот вздрогнул и резко поднял голову. Сфокусировав взгляд на его лице, она облегченно выдохнула, радуясь, что еще жива. Слишком много провалов в памяти за последнее время. Ее бледные губы задвигались, но не послышалось ни слов, ни хотя бы шепота. Безликий боялся трогать девушку. Боялся, что ее тело сейчас в мгновение ока выгнется дугой, а со рта брюнетки вырвется ужасающий гул. Он аккуратно наклонился к ее губам, прислушиваясь, ведь она уперто продолжала пытаться хоть что-то выговорить. И лишь после медленного и глубоко вдоха, она тихо зашептала:

— Посади на моей могиле мои розы... — сорвалось с ее уст, а по вискам тут же потекли горячие, соленые слезы. Казалось, что сама Милли уже сдалась, не верила в чудо, на которое все так надеялись.

— Ты рассказываешь глупости, Милли, — тут же послышался его ответ, когда он перевел взгляд в ее уже достаточно широко открытые глаза. В них отражался слабый огонек от бра в виде подсвечников со свечами, на которых вместо огонька горела теплым желтым цветом маленькая лампочка. — Хотя являешься умной женщиной, — добавил он после, заметив, как удивленно она вскинула брови. Нет, она не бредила, осознавала, что сейчас говорит.

— Скоро у моей мамы день рождения... — улыбнулась она, прикрывая глаза. Тут уже безликий сомневался в том, что Корцвей не бредит. Как она может думать о таком в этой ситуации? Когда на кону считанные секунды. Но тут она вновь открыла глаза, впиваясь взглядом бездонных черных глаз в мужчину, продолжая тепло улыбаться ему. — Я согласна быть с вами навсегда, Оффендермен... — с последних сил прошептала она, вновь медленно прикрывая глаза и расслабляясь.

— Милли!.. — тихо позвал ее Смекси, положив горячую ладонь на ее влажную щеку, лелея надежду, что она просто уснула. И последовал за выдохом тихий вдох, доказывая, что это не конец.

***

Только начинало светать. Майси сидела на кровати лицом к окну, тюль которого колыхался от зимнего ветерка. Она была словно пьяна или находилась в состоянии похмелья. Связь с реальностью терялась, пока темно-синего неба не коснулся свет декабрьского солнца.

В доме пахло смертью. И нет, это не Слендермен прошел мимо. Дом пропитался этим запахом после ухода Кристины и Николь. Осталась только она и Милли. Демон, убивающий их, и ангел, который пытался защитить, но сам был убит. Внутри сидел страх, голова неприятно гудела.

Майси аккуратно положила нож, которым нарезала салат в полумраке кухни, не помня, как оказалась тут. Все спят, наверное. Это была боль, от которой не хотелось рыдать, от которой тошнило. Уайт взглянула на свои руки, — руки монстра, — и сжала пальцы в кулаки.

Нужно бежать.

Она этого не вынесет.

Милли умрет, и Майси сойдет от этого с ума. Если она еще в своем уме на сей момент. Если ей суждено умереть от голода, как третьей лабораторной мышке, то пусть будет так. У нее больше не сил бороться с судьбой. «Оффендер не придет, пока Милли не умрет».