51. Зеркало безумия.

Здравый смысл — это клетка для тех, кто боится летать. Но у полёта в бездну есть одна особенность: дна не существует.

Тронный зал больше не был местом триумфа Короны. Он стал склепом.

Чёрное пламя, которое я выпустила, жило своей жизнью. Оно пожирало шёлковые гобелены на стенах, лизало позолоту колонн, превращая роскошь в обугленный скелет. Воздух был тяжёлым от дыма, запаха палёного мяса и сладковатого аромата пролитого вина.

Гости исчезли — те, кто выжил, в панике бежали через боковые выходы, оставив на мозаичном полу растоптанные туфли и лоскуты дорогих платьев. Мёртвые лежали там, где их настигли тени, превратившись в бесформенные кучи бархата.

В центре этого горящего ада остались только мы.

Ванесса, распластанная на ступенях трона, связанная собственной тенью. Саманта, сжавшаяся в комок, закрывшая голову руками. Айзек, стоящий с короной в руке.

И я.

Или то, что от меня осталось.

В тот момент, когда Айзек улыбнулся мне, последняя переборка в моём разуме рухнула. Ярость — моя собственная и та, древняя, что жила в затылке, — слилась в единый поток лавы.

«Пусти меня», — не попросил, а скомандовал Кхорн.

И я отпустила.

Я сделала шаг назад — не физически, а внутри собственного сознания. Я уступила место у штурвала. Я стала пассажиром в собственном теле, наблюдателем, запертым за стеклом глаз.

Мир дёрнулся и окрасился в багровый.

Моё тело выгнулось дугой, словно позвоночник решили сломать пополам. Раздался сухой, громкий треск суставов, похожий на выстрел.

Моя голова мотнулась набок под неестественным углом, почти касаясь ухом плеча. Руки вывернулись ладонями наружу, пальцы скрючились, превращаясь в когти. Я больше не стояла как человек. Я стояла как сломанная кукла, которую дёргает за нитки безумный кукловод.

— Ты хотел жизни, дядя? — произнесли мои губы.

Но голос был не моим.

Это был двойной звук. Моё высокое, звенящее сопрано наложилось на низкий, вибрирующий бас Кровавого Бога, от которого дрожали остатки стёкол в окнах. Этот звук царапал барабанные перепонки, вызывая физическую тошноту.

— Ты хотел веселья? — продолжили мы.

Айзек не отступил. Он склонил голову набок, разглядывая мою трансформацию с интересом вивисектора.

— Впечатляет, — заметил он. — Но немного... грубовато.

— ГРАРХ!

Рык вырвался из моей глотки, раздирая связки.

Я сорвалась с места.

Я не использовала заклинания. Я не плела узоры руками. Я просто бросила своё тело вперёд с такой скоростью, что человеческий глаз не мог бы этого отследить. Пол под моими ногами взорвался каменной крошкой.

Это была не магия. Это была физика, искажённая Хаосом. Мышцы, усиленные божественной яростью, работали на пределе разрыва.

Я летела к нему не как маг, а как дикий зверь. Ломаная траектория, резкие, дёрганые рывки. Я была снарядом из плоти и костей.

Моя цель была простой. Не сжечь. Не проклясть.

Я хотела вцепиться ему в горло. Я хотела почувствовать, как рвётся его кожа под моими ногтями, как хрустит его хребет. Я хотела разорвать его голыми руками.

Айзек стоял неподвижно.

Я ожидала, что он выставит щит. Ожидала, что он ударит в ответ волной тьмы. Я была готова к столкновению двух стихий, от которого рухнет дворец.

Но столкновения не произошло.

Мои когти, напитанные яростью Кхорна, рассекли воздух в том месте, где секунду назад стоял Айзек. Я почувствовала сопротивление пустоты, инерция бросила моё тело вперёд, заставив врезаться в мраморную колонну.

Камень взорвался, осыпав меня градом осколков.

Я развернулась с грацией бешеного зверя, рыча от разочарования.

Айзек стоял в трёх метрах левее. Он даже не сбился с дыхания. На его губах играла та же лёгкая, снисходительная улыбка, а в глазах горел восторг коллекционера, который наконец-то увидел редкий экземпляр в действии.

— Наконец-то, — промурлыкал он, и его голос, бархатный и тягучий, просочился в мой разум сквозь рёв Кровавого Бога. — Наконец-то ты перестала быть скучной, Камилла.

«УМРИ!» — взревел Кхорн моими связками.

Мы бросились снова.

Это не было боем. Это была охота льва на тень.

Я била наотмашь, вкладывая в удары силу, способную сносить крепостные стены. Я крушила мозаику пола, превращая драгоценные камни в пыль. Я обрушивала потолки.

Но каждый раз, когда мои пальцы почти касались чёрного бархата его камзола, Айзек исчезал.

Он не телепортировался. Он растворялся.

Его тело распадалось на клубы дыма, на текучие, жидкие тени, которые просачивались сквозь мои пальцы, чтобы собраться вновь у меня за спиной. Он танцевал. Это был вальс, в котором я вела, но он задавал ритм.

— Слишком медленно, — шепнул он мне на ухо, возникнув из ниоткуда.

Я развернулась, пытаясь достать его ударом локтя, но он уже был в другом месте.

— Слишком предсказуемо.

Внезапно тени вокруг него ожили. Они перестали быть просто защитой. Они стали продолжением его воли.

Из пола, из стен, из складок его одежды выстрелили тонкие, чёрные плети. На их концах не было грузов — только лезвия из сгущённого мрака, острые, как бритва.

Свист.

Первый удар хлыста рассёк воздух и пришёлся мне по щеке.

Я не успела уклониться. Горячая боль полоснула кожу, и я почувствовала, как тёплая струйка крови побежала к подбородку.

«Больно...» — пискнуло моё сознание где-то на задворках, но Кхорн лишь зарычал громче, игнорируя рану.

Свист. Свист.

Тени атаковали со всех сторон. Они не били, чтобы убить или оглушить. Они жалили.

Лезвия проходили сквозь мою защиту, как сквозь дым. Они срезали ткань моего красного платья, оставляя длинные, ровные разрезы, сквозь которые проступала кровоточащая кожа. Плечо. Бедро. Предплечье.

Айзек методично, с холодной жестокостью вивисектора, превращал мой наряд в лохмотья, а моё тело — в карту боли.

Он унижал Кхорна. Он показывал Богу Войны, что грубая сила — ничто против абсолютного контроля.

Я сделала выпад, пытаясь сжечь его волной Хаоса, но он ушёл в пируэт, и плеть тьмы обвилась вокруг моей лодыжки, дёрнув на себя.

Я рухнула на колено, разбив чашечку о мрамор.

Айзек возник передо мной. Он не добивал. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня сверху вниз, как учитель на нерадивого ученика.

— Слишком грубо, — цокнул он языком, качая головой. — Ты тратишь столько силы впустую, племянница. Ты выплёскиваешь океан, чтобы потушить свечу.

Он сделал жест пальцем, и новая тень полоснула меня по другой щеке, создавая симметричный кровавый узор.

— Какая пошлость, — прошептал он. — Ты машешь кувалдой там, где нужен скальпель.

Кхорн внутри меня выл от бешенства. Он не привык проигрывать. Он не привык, чтобы над ним смеялись. Он заставил моё тело подняться, игнорируя боль в колене и десятки порезов, которые жгли огнём.

Мы снова бросились в атаку, но я уже понимала: это не битва.

Это показательная казнь.

Мы загнали его.

Впервые за этот безумный, кровавый танец инициатива перешла к нам. Кхорн, управляющий моим телом, не знал усталости. Он не чувствовал боли от порезов, оставленных теневыми плетьми. Он был лавиной, которую невозможно остановить уколами иголок.

Айзек отступал.

Его движения, до этого плавные и текучие, стали резкими. Он больше не растворялся в воздухе с той же лёгкостью — я выжгла почти все тени в этом секторе зала, оставив его на свету, уязвимым и открытым.

Мы теснили его к стене, туда, где рухнула массивная золотая портьера, отрезая путь к отступлению.

«Попался», — прорычал Бог в моей голове.

Айзек сделал шаг назад, и его пятка уперлась в обломок колонны. На долю секунды он потерял равновесие. Его защита дрогнула.

Этого мгновения было достаточно.

Я не стала тратить время на замах. Я просто выбросила руку вперёд, растопырив пальцы, превращённые в когти.

«ГОРИ!»

Из моей ладони вырвался не луч, а целая стена чёрного, ревущего пламени. Это был концентрированный Хаос, способный превратить камень в пар.

Айзек не успел уйти в тень. Он успел лишь инстинктивно вскинуть левую руку, закрывая лицо.

Огонь ударил в него.

Я видела, как чёрное пламя лизнуло его предплечье. Я видела, как дорогой бархат его рукава мгновенно вспыхнул и осыпался серым пеплом. Я видела, как огонь вгрызся в бледную кожу, сжигая её, обугливая плоть до мяса.

Я почувствовала дикий, пьянящий триумф.

Я достала его! Я пробила его защиту! Великий Айзек Бэйн горит, и это сделала я!

Кхорн взревел от восторга, готовясь нанести следующий, добивающий удар, чтобы превратить дядю в факел.

Триумф длился ровно одну секунду.

А потом мир взорвался белой вспышкой.

Но это была не магия. Это была боль.

Она пришла не снаружи. Она родилась прямо в моей левой руке — в том же самом месте, где я сожгла Айзека.

Это было так, словно меня окунули в кипящее масло. Словно с моей руки живьём содрали кожу.

Крик вырвался из моего горла прежде, чем я успела понять, что происходит. Это был крик не ярости, а чистой, животной агонии.

Мою руку отбросило назад невидимой силой. Магия Хаоса, которую я готовила для второго удара, сшипела и погасла, рассыпавшись искрами.

Я рухнула на колени, ударившись о мозаичный пол так сильно, что в глазах потемнело.

Я схватилась правой рукой за левое предплечье.

Рукав моего красного платья — того самого, в котором я пришла убивать, — дымился. Ткань на левой руке истлела, обнажая кожу.

Я смотрела на свою руку и не могла поверить своим глазам.

На бледной коже, прямо на глазах, расцветал чудовищный ожог. Кожа чернела, пузырилась и лопалась, открывая красное, сочащееся сукровицей мясо. Запах палёной плоти ударил в нос — и это была моя плоть.

Но меня никто не касался. Огонь был направлен от меня.

«Что это?!» — взревел Кхорн в панике.

Он метался в моём сознании, сбитый с толку. Древний Бог Войны, привыкший к тому, что оружие ранит врага, а не владельца, был ошеломлён. Он не понимал природы этой боли. Он чувствовал её как сбой в системе, как предательство собственного тела.

«Почему мы горим?! Я не давал разрешения гореть!»

Я подняла затуманенный слезами взгляд.

Айзек стоял у стены. Он опустил сожжённую руку. Его лицо было бледным, на лбу выступил пот, но он не кричал. Он даже не морщился.

Он смотрел на свою рану — точно такую же, как у меня, зеркально отражённую, — а потом перевёл взгляд на меня, скорчившуюся на полу.

И улыбнулся.

В этой улыбке не было веселья. В ней было торжество учителя, который наконец-то вбил урок в голову тупого ученика.

Связь.

Та самая связь, которую он создал в пещере много веков назад. Nectit animas. Связанные души.

Я забыла об этом. Опьянённая силой Кхорна, уверенная в своей неуязвимости, я забыла самое главное правило нашей игры.

Мы были сообщающимися сосудами.

Я не могла ранить его, не ранив себя. Я не могла убить его, не умерев сама. Каждый удар, который я наносила ему, возвращался ко мне с той же силой.

Я думала, что сражаюсь с врагом. Но я сражалась со своим отражением.

— Больно? — тихо спросил Айзек сквозь дым.

Я не могла ответить. Я лишь хрипела, прижимая изувеченную руку к груди, чувствуя, как Кхорн внутри меня скулит от непонимания и ярости, отступая перед болью, которой он не мог управлять.

Чёрный дым рассеялся, открывая моего врага.

Айзек не упал. Он даже не пошатнулся.

Он стоял, опустив сожжённую руку вдоль тела. Рукав его камзола исчез, превратившись в пепел. Кожа на предплечье и кисти напоминала обугленную деревяшку — чёрная, потрескавшаяся, сочащаяся сукровицей. Это была рана, от которой обычный человек потерял бы сознание от болевого шока.

Но Айзек Бэйн не был обычным человеком.

Он медленно поднёс искалеченную руку к лицу. Он с интересом, граничащим с нежностью, осмотрел почерневшую плоть. А затем сделал глубокий вдох, втягивая ноздрями запах собственной горелой кожи.

И улыбнулся.

Эта улыбка была страшнее любого оскала. В ней было блаженство мученика и расчёт вивисектора.

— Великолепно, — прошептал он.

Я лежала на полу, баюкая свою руку, которая горела адским огнём, хотя на ней не было ни следа ожога. Моя кожа была целой, но нервы кричали, транслируя мне его боль с идеальной точностью.

Кхорн внутри меня затих. Он был сбит с толку. Он был Богом Войны, он понимал язык ударов и разрушений, но он не понимал мазохизма. Он не знал, как сражаться с врагом, который наслаждается собственными ранами.

Айзек шагнул ко мне.

Свободной, здоровой рукой он сделал плавное движение в воздухе. Тени сгустились, затвердели и легли в его ладонь, приняв форму длинного, изогнутого ритуального кинжала.

Я попыталась отползти. Я попыталась встать, призвать огонь, сделать хоть что-то.

Но страх сковал меня. Не страх смерти. Страх боли. Я знала, что он сейчас сделает.

Айзек подошёл вплотную. Он не стал замахиваться. Он не стал использовать магию, чтобы удержать меня. Ему это было не нужно. Нас держала цепь, которая была прочнее стали.

Он опустился передо мной на одно колено, игнорируя хруст битого стекла под ногами. Его лицо оказалось на одном уровне с моим.

В его зелёных глазах плескалась бездна безумия.

— Ты хочешь убить меня, дорогая? — спросил он ласково, как спрашивают ребёнка, который разбил вазу. — Ты думаешь, что если ударишь достаточно сильно, то связь порвётся?

Он поднял руку с теневым кинжалом.

— Но мы — одно целое, Камилла.

Он положил свою левую, обожжённую ладонь на пол, прямо перед моим лицом. Растопырил пальцы.

— Я — твоя нервная система, — прошептал он. — Каждый удар по мне — это удар по тебе.

Он занёс кинжал.

— Нет! — закричала я.

Он ударил.

Лезвие вонзилось в центр его ладони, пробивая обугленную плоть, дробя мелкие кости кисти, и с влажным стуком вошло в мраморный пол, пригвоздив его руку к земле.

Мир побелел.

Моя левая ладонь взорвалась.

Мне показалось, что в неё вбили раскалённый железнодорожный костыль. Боль была ослепляющей, абсолютной. Она выгнула моё тело дугой, вырвала из горла визгливый, нечеловеческий крик.

Я билась на полу, хватая ртом воздух, прижимая здоровую руку к левой кисти, ожидая увидеть там дыру, фонтан крови, рукоять ножа.

Но там ничего не было. Только гладкая, бледная кожа. И боль, от которой хотелось умереть.

Кхорн взревел в глубине сознания, пытаясь перехватить контроль, пытаясь атаковать обидчика, но его ярость разбивалась о стену агонии. Он не мог управлять телом, которое корчилось в судорогах.

Айзек даже не поморщился.

Он выдернул кинжал из своей руки. Кровь хлынула тёмным потоком, заливая белые плиты.

— А я люблю боль, — сказал он мечтательно, глядя на свою истерзанную конечность. — Я жил в ней столетия, племянница. Она — моя старая подруга. А ты?

Он наклонился ко мне. Я чувствовала запах его крови — металлический и солёный.

— Ты готова разделить со мной всё?

Он поднёс окровавленное лезвие к своему лицу.

Я замотала головой, давясь слезами.

— Пожалуйста...

— Тссс, — он приложил палец к губам. — Не порти момент.

Он приставил острие к своей скуле, прямо под левым глазом.

И резко провёл вниз, до самого подбородка.

Кожа разошлась, как шёлк под бритвой. Глубокий, уродливый порез мгновенно наполнился кровью.

Я почувствовала, как моя кожа на лице лопается.

Горячая, острая линия боли рассекла мою щёку. Я почувствовала, как тёплая влага побежала по шее, капая на истерзанное платье.

Он разрезал моё лицо, не коснувшись меня и пальцем.

Айзек слизнул капающую кровь с уголка губ. Он выглядел чудовищно — с сожжённой рукой, пробитой ладонью и разрезанным лицом. Но он улыбался.

Он победил. Он сломал меня не силой, а своим безумием.

— Видишь? — прошептал он. — Теперь мы похожи ещё больше.

Боль была такой ослепляющей, что она выжгла всё.

Кхорн, рычащий и требующий крови, исчез. Его присутствие в моём разуме схлопнулось, отступив в самые тёмные, дальние уголки подсознания. Он был богом войны, но он не умел управлять телом, парализованным агонией связи.

Я осталась одна.

Моё тело, выгнутое в нечеловеческой дуге, с хрустом вернулось в нормальное положение. Я обмякла на холодном полу, чувствуя, как по щеке течёт горячая кровь из разреза, который Айзек нанёс себе. Левая рука пульсировала так, словно её отрубили, хотя кожа была целой.

Я не могла пошевелиться. Я могла только смотреть.

Айзек выпрямился.

Он переступил через меня, как через сломанную куклу, даже не опустив взгляда. Его сапог опустился в лужу крови рядом с моим лицом.

Он подошёл к короне.

Восьмой Ключ — тёмный, хищный венец из древнего металла — валялся в грязи и осколках хрусталя. Айзек наклонился и поднял его. Он не стал вытирать его. Кровь на металле казалась ему лучшим украшением.

Он взвесил корону в руке, любуясь игрой теней на острых зубцах.

Затем он поднял глаза.

Сначала на Ванессу. Королева всё ещё стояла на коленях, опутанная тенями. В её глазах горела бессильная, чёрная ненависть. Потом на Саманту, которая жалась к ножкам трона, закрыв голову руками, как ребёнок, прячущийся от монстра.

Айзек усмехнулся. Ему не нужны были зрители, но ему нравился их страх.

Он медленно повернулся ко мне.

— Ты ещё не готова, принцесса, — произнёс он мягко, с искренним сожалением в голосе. — Ты всё ещё боишься боли. Ты воспринимаешь её как врага, как помеху.

Он провёл окровавленным пальцем по зубцу короны.

— А боль — это учитель. Это единственная честная вещь в этом мире. Когда ты полюбишь её так же, как я... когда ты научишься пить её, как вино... тогда ты сможешь меня победить.

Тьма вокруг него сгустилась. Тени, которые он контролировал, начали подниматься, окутывая его фигуру плотным коконом. Он уходил. Он забирал ключ, и я ничего не могла сделать.

— А пока... — прошептала тьма его голосом.

И в этот момент воздух разорвал свист.

Это произошло на грани восприятия. Из тени колонны, где всё это время неподвижно стоял Эдриан Блэквуд, вырвался серый, размытый силуэт.

Он двигался быстрее, чем позволяла физика. Быстрее, чем моргает глаз.

Эдриан не атаковал Айзека. Он не пытался пробить его щит.

Он ударил магией Стазиса — Айзек замер. Его теневой кокон застыл, превратившись в чёрное стекло. Его ухмылка застыла. Он остановился во времени на долю секунды.

Этого хватило.

Эдриан пронёсся мимо него вихрем. Его рука — здоровая, правая рука — метнулась вперёд.

Он вырвал корону из пальцев Айзека.

Рывок был такой силы, что застывшего мужчину развернуло.

Эдриан не остановился. Он проскользнул в тень за троном и растворился в ней, исчезнув с добычей, словно его и не было.

Чары Стазиса спали.

Айзек моргнул. Он посмотрел на свою пустую руку. Потом перевёл взгляд на то место, где растворился вор.

Я ждала взрыва ярости. Ждала, что он разнесёт дворец в щепки.

Но Айзек... рассмеялся.

Это был громкий, восхищённый смех игрока, который оценил красивый ход противника.

— А ты хорош, Эдриан! — крикнул он в пустоту. — Жаль, я не добил тебя в прошлый раз, в Пустоши. Я думал, ты сломался, но ты, оказывается, просто затаил дыхание.

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь.

— Я ещё вернусь, — пообещал он, и его взгляд на секунду скользнул по мне. — Мы не закончили урок.

Тени сомкнулись над ним. Чёрный вихрь закрутился воронкой и схлопнулся с сухим хлопком.

Айзек исчез.

Напряжение, державшее зал в тисках, лопнуло.

Магические путы, сдерживавшие Ванессу, рассыпались пеплом. Королева рухнула на ступени, жадно хватая ртом воздух. Саманта тут же бросилась к ней, рыдая: «Мама! Мама!».

А рядом со мной возникло движение.

Из тени вышел Эдриан.

Он держал корону в руке, но даже не смотрел на неё. Он отшвырнул бесценный артефакт в сторону, словно это был кусок мусора. Сталь с грохотом покатилась по полу.

Эдриан упал на колени рядом со мной.

Его лицо было бледным, но стеклянная маска безразличия, которую он носил последние сутки, исчезла. Разлетелась вдребезги.

В его серых глазах, расширенных от паники, я видела жизнь. Я видела страх. Я видела его.

Он схватил меня за плечи, поднимая мою голову. Его руки дрожали.

— Хэйли! — выдохнул он, и его голос был живым, хриплым, настоящим. — Дыши. Слышишь меня? Я здесь.

Я посмотрела на него сквозь пелену боли и, прежде чем темнота окончательно накрыла меня, успела подумать: «В этот раз мы победили».