26. Колыбельная для монстра.

Ты чувствуешь, как время течёт сквозь пальцы, превращаясь в песок? Каждый удар твоего сердца — это шаг к краю.

Обратный путь с Астрономической башни я помнила смутно.

Ноги двигались механически, отсчитывая ступени винтовой лестницы, но мои мысли всё ещё были там, наверху, в кольце рук Хантера. Его тепло, въевшееся в мою одежду, было единственным щитом от холода коридоров, но чем дальше я уходила, тем тоньше становился этот невидимый кокон.

Реальность возвращалась, тяжёлая и неумолимая.

Я добралась до своей комнаты, чувствуя, как усталость наваливается на плечи свинцовой плитой. Каждая мышца ныла, требуя отдыха. События последних часов — Устье Скорби, смерть сирены, признание Хантера — смешались в голове в густой, вязкий туман.

Я даже не стала раздеваться. Просто скинула ботинки и куртку, и рухнула на кровать, зарываясь лицом в подушку.

— Только бы без снов, — прошептала я, закрывая глаза. — Пожалуйста, пусть сегодня будет просто темнота.

Я надеялась, что тепло Хантера, которое я унесла с собой, отгонит кошмары. Я цеплялась за воспоминание о его поцелуе, как за якорь.

И поначалу казалось, что это сработало.

Темнота расступилась, но вместо привычного мрака подземелий меня встретило солнце.

Я стояла босиком на мягкой, изумрудной траве. Она щекотала ступни, тёплая и живая. Воздух был наполнен ароматом цветущих яблонь и сладкого клевера — запахом, который я забыла сотни лет назад, но который моя душа узнала мгновенно.

Арадон. Мой дом.

Я посмотрела на свои руки — они были маленькими, детскими. На мне было легкое белое платьице с кружевами, которые я так любила пачкать в саду.

— Камилла! — позвал глубокий, раскатистый голос.

Я обернулась.

Отец сидел на скамье под раскидистым дубом, отложив книгу. Его корона лежала рядом на траве, забытая и ненужная. Он улыбался, и морщинки вокруг его глаз лучились добром.

Рядом с ним, перебирая цветы в корзинке, сидела мама. Она подняла голову, и солнце запуталось в её волосах, превращая их в ореол.

— Иди к нам, маленькая, — ласково сказала она. — Посмотри, какой венок я сплела.

Счастье затопило меня горячей волной. Абсолютное, безусловное чувство безопасности. Здесь не было войны. Не было Айзека. Не было боли. Был только свет и любовь, которая казалась вечной.

Я побежала к ним, смеясь. Я хотела обнять их, почувствовать запах маминых духов и колючесть отцовской бороды.

Но я не добежала.

Небо над садом, только что бывшее лазурно-голубым, вдруг моргнуло.

Свет померк, словно кто-то задул солнце. Тени от деревьев удлинились, стали резкими, чёрными, хищными. Они поползли по траве, как змеи, к ногам моих родителей.

Запах цветов исчез. Вместо него в нос ударил густой, металлический смрад.

— Мама? — позвала я, останавливаясь.

Из тени дуба, прямо за спиной отца, выступила фигура.

Айзек.

Он был одет в траурно-чёрный камзол, и в его руке не было подарка. В его руке был длинный, изогнутый кинжал, лезвие которого не блестело, а поглощало свет.

Он улыбнулся мне — той самой мягкой, дядюшкиной улыбкой. А потом, не переставая смотреть мне в глаза, положил руку на плечо отца.

— Нет! — я хотела закричать, но голос пропал. Я была немой свидетельницей.

Айзек наклонился к уху отца, прошептал что-то, и резким, отработанным движением провёл лезвием по его горлу.

Это было не быстро.

Я видела, как кожа расходится под остриём, как лопается плоть, обнажая белое, а затем — красное. Я слышала влажный, булькающий звук, с которым кровь хлынула наружу, заливая белоснежную рубашку отца, его руки, траву, корону.

Отец не успел даже вскрикнуть. Он просто захлебнулся собственной жизнью, глядя на меня с недоумением и угасающей любовью.

Мама закричала. Она попыталась встать, закрыть собой мужа, но Айзек был быстрее.

Он толкнул её обратно на скамью. Его магия — чёрная, липкая смола — вырвалась из его пальцев, пригвождая её руки к дереву.

— Смотри, Белла, — ласково сказал он. — Смотри, как красиво умирает твоя сказка.

Он подошёл к ней вплотную. Я видела ужас в маминых глазах. Я чувствовала её боль, как свою собственную.

Айзек поднял кинжал и медленно, с садистским наслаждением, вонзил его ей в грудь. Я слышала хруст рёбер. Слышала, как разрываются ткани.

— Мама! — беззвучно вопила я, пытаясь сдвинуться с места, но мои маленькие ноги приросли к земле.

Запах крови стал невыносимым. Он забил нос, рот, лёгкие. Весь сад — цветы, трава, деревья — всё окрасилось в багровый цвет.

Айзек повернулся ко мне. Его лицо было забрызгано кровью моих родителей, но улыбка осталась прежней — спокойной и безумной.

— Твоя очередь, принцесса, — прошептал он, шагая ко мне по ковру из мёртвых цветов.

Картинка сада, залитого кровью, дрогнула и рассыпалась, как витраж, в который бросили камень.

Меня швырнуло в темноту.

Воздух мгновенно изменился. Исчез запах железа и цветов. Теперь пахло старым камнем, плесенью, крысиным помётом и ржавчиной.

Я попыталась вдохнуть, но лёгкие обожгло холодом.

Я знала это место. Я знала каждую трещину в этих стенах, каждый камушек на полу. Подземелья Арадона. Мой дом на долгие годы.

Я висела на стене, скованная по рукам и ногам. Кандалы были не просто железными — они были зачарованы, чтобы вытягивать магию по капле, оставляя лишь достаточно сил, чтобы не умереть, но недостаточно, чтобы сопротивляться.

Дверь камеры открылась. В прямоугольнике света появилась знакомая фигура. Айзек.

На нём был безупречный белый камзол, который в этом грязном склепе смотрелся как насмешка. Он вошёл, неся с собой запах дорогого парфюма и лаванды.

— Доброе утро, принцесса, — произнёс он мягко, почти с нежностью. — Ты готова к уроку?

Я попыталась отшатнуться, вжаться в камень, но цепи натянулись, впиваясь в запястья до кости.

— Пожалуйста... — прохрипела я. Голос был сорван от бесконечных криков. — Не надо.

— Что значит «не надо»? — Айзек укоризненно покачал головой, подходя ближе. Он достал из кармана шёлковый платок и аккуратно промокнул испарину на моём лбу. — Учение — это свет, Камилла. А ты ведь хочешь сиять?

Он взял мою левую руку. Его пальцы были тёплыми, сухими. Он погладил каждый мой палец, словно мастер, проверяющий инструмент.

— Твоя проблема в том, что ты считаешь себя кем-то важным, — сказал он доверительным тоном. — Ты думаешь, что корона на твоей голове делает тебя особенной. Но это не так.

Хруст.

Он сломал мне указательный палец.

Боль была ослепительной, белой, мгновенной. Она прошила руку до самого плеча. Я закричала, выгибаясь дугой на стене.

— Тише, тише, — Айзек даже не поморщился. — Боль — это просто сигнал. Игнорируй его.

Хруст.

Средний палец.

— Ты — ничто, — продолжал он, глядя мне в глаза с ласковой улыбкой. — Ты пустое место без меня. Я создал тебя, я научил тебя магии, и я же тебя разберу на части, чтобы собрать заново. Правильно.

Хруст.

Безымянный.

В реальности я металась по кровати, сжимая простыни здоровыми руками. Мои пальцы ныли, суставы горели огнём, словно их действительно выкручивали прямо сейчас. Я стонала сквозь стиснутые зубы, пытаясь проснуться, но сон держал меня мёртвой хваткой.

Айзек в моём кошмаре отпустил мою искалеченную руку. Он провёл ладонью по воздуху, и кости срослись с тошнотворным щелчком. Боль ушла, оставив после себя лишь ноющую пульсацию.

— Видишь? — сказал он. — Я могу починить тебя. Или сломать. Всё зависит от меня. Ты существуешь только потому, что я позволяю.

Он снова потянулся ко мне. На этот раз в его руке блеснул нож.

— Нет! — завизжала я.

Стены темницы дрогнули. Пол ушёл из-под ног.

Я бежала.

Цепей больше не было. Я неслась по коридорам замка, задыхаясь, спотыкаясь о подол длинной ночной сорочки. Сзади слышались шаги — размеренные, спокойные. Он не бежал за мной потому, что знал, что бежать мне некуда.

Коридоры были бесконечными. Они ветвились, изгибались под неестественными углами, превращаясь в лабиринт без выхода. Знакомые гобелены на стенах менялись, изображая сцены моей казни. Портреты предков провожали меня пустыми глазницами, из которых текла чёрная смола.

— Выпустите меня! — кричала я, дергая ручки запертых дверей. — Помогите!

Но двери не поддавались.

Впереди забрезжил свет. Выход. Высокая арка, за которой виднелось небо.

Я рванула туда из последних сил, чувствуя, как лёгкие горят огнём.

Выбежала на порог... и застыла.

За аркой не было двора. Не было сада. Не было земли.

Там была пустота. Бесконечная, серая бездна, в которой клубился туман.

Я попыталась затормозить, но инерция была слишком сильной. Моя нога соскользнула с края.

Я полетела вниз.

Ветер свистел в ушах, разрывая одежду. Я падала в никуда, беспомощно размахивая руками.

И из этой бездны, со всех сторон, до меня донеслись голоса.

— Мы ждали тебя, доченька, — голос отца, полный укора. — Почему ты жива, а мы нет?

— Ты обещала спасти нас, — плакала мама. — Ты обещала быть сильной. Посмотри на себя. Ты падаешь.

— Ты предала свою суть, — вторила им сирена голосом, похожим на скрежет камней. — Ты такая же пустая, как и я.

— Ты монстр, Хэйли, — прошептал Айзек мне прямо в ухо, хотя я падала одна. — И монстры всегда возвращаются в темноту.

Я зажмурилась, ожидая удара о дно. Но удара не было. Было только падение. Бесконечное, тошнотворное падение в ад собственной вины.

Я проснулась от собственного крика.

Он рвался из горла диким, звериным воем, раздирая связки в кровь. Я резко села на кровати, судорожно хватая ртом воздух, но вместо кислорода вдыхала лишь ужас.

Сердце колотилось так, словно пыталось пробить рёбра и выскочить наружу. Ту-дум. Ту-дум. Оно отбивало ритм падения в бездну.

Я не понимала, где я.

В глазах всё ещё стояла пелена тумана. Стены комнаты казались стенами темницы Айзека. Окно — провалом в пустоту. Очертания мебели — силуэтами палачей.

— Мама! — закричала я, протягивая руки в темноту. — Папа!

Но никто не ответил.

Мои руки наткнулись на пустоту. Пальцы скрючились, пытаясь ухватить хоть что-то, но схватили лишь холодный воздух.

И тогда реальность обрушилась на меня.

Их нет. Они мертвы. Я видела их смерть. Я чувствовала запах их крови. Я слышала хруст их костей.

Боль потери, которую я загнала глубоко внутрь, которую я прятала за тренировками, за поисками Ключей, за поцелуями с Хантером — эта боль прорвала плотину. Она была горячей, как лава, и острой, как битое стекло.

Я вскочила с кровати, запутавшись в одеяле, и упала на пол.

— Нет! — взвизгнула я, ударяя кулаками по ковру. — Верните их! Верните!

Мой Хаос, разбуженный этой агонией, среагировал мгновенно. Он не стал спрашивать разрешения. Он просто выплеснулся наружу, чтобы защитить меня — или чтобы уничтожить всё, что причиняет боль.

Магия взорвалась.

Тяжёлый дубовый шкаф, стоявший у стены, разлетелся в щепки, словно внутри него сдетонировала бомба. Одежда взметнулась в воздух пёстрым вихрем.

Зеркало над комодом не просто треснуло — оно лопнуло, выстрелив фонтаном серебряных осколков. Они зависли в воздухе на секунду, а потом превратились в пыль под напором моей силы.

Книги на столе вспыхнули.

Это был не обычный огонь. Это было чёрное, холодное пламя Хаоса. Оно пожирало бумагу с жадным гулом, но не давало тепла. Оно только уничтожало.

Я стояла посреди этого урагана, сжимая голову руками, и кричала. Я кричала так, что мне казалось, стёкла во всей Академии должны были вылететь. Но я не звала на помощь. Я не выкрикивала имён. Я не хотела, чтобы кто-нибудь увидел меня такой. Я кричала, чтобы выпустить боль, которая разрывала грудь.

Немного успокоившись, я вдруг со страхом покосилась на дверь, ожидая, что она распахнётся. Что ворвутся преподаватели, разбуженные шумом. Что они увидят монстра, которым я стала.

Я замерла, тяжело дыша, глядя на деревянное полотно расширенными от ужаса глазами.

Секунда. Две. Три.

Дверь оставалась закрытой.

За стенами коридора царила абсолютная, мёртвая тишина. Ни звука шагов. Ни тревожных голосов. Ни стука.

Тишина.

И тут я вспомнила.

Вспомнила тот день, когда у меня случилась первая истерика. Брайан. Его щелчок пальцами. Его слова: «Я наложил Клеймо Тишины. Чтобы никто не услышал твоих секретов».

Он хотел защитить меня. И сейчас, посреди этого хаоса, я была благодарна ему, как никогда в жизни.

Эта тишина стала моим щитом.

Никто не придёт. Никто не слышит, как рушится мебель. Никто не слышит моего звериного воя. Никто не видит чёрного огня, пожирающего комнату. Мой позор останется в этих стенах.

Я заперта в звуконепроницаемой коробке. И это было моим спасением.

Осознание этого принесло странное, горькое облегчение.

Я одна. И слава богам, что я одна.

Я упала на колени среди горящих книг и осколков, чувствуя, как тьма смыкается над головой. Моя магия бушевала, круша всё, до чего могла дотянуться, но мне было всё равно.

Я была эпицентром взрыва, который никто не увидит.

Я не знаю, сколько это продолжалось. Минуту? Час? Вечность?

Я закричала вновь и кричала до тех пор, пока связки не превратились в оголённые провода. Я била кулаками по полу, пока костяшки не лопнули, оставляя на ковре кровавые смазанные пятна. Чёрное пламя моей магии лизало стены, пожирая обои, превращая уютную комнату в обугленный склеп.

На секунду мне захотелось, чтобы меня услышали. Чтобы кто-нибудь пришёл и остановил это. Выключил эту боль.

Но Клеймо Тишины работало безупречно.

— Ненавижу! — прохрипела я, захлёбываясь слезами. — Я ненавижу тебя, Айзек! Я ненавижу себя!

Я сжалась в комок, чувствуя, как магия, не находя выхода, начинает жечь меня изнутри. Она была готова разорвать мою оболочку, выплеснуться наружу чистым, неконтролируемым взрывом, который уничтожит не только комнату, но и меня саму.

И в этот момент, на пике моей агонии, когда я уже была готова разжать пальцы и позволить тьме поглотить меня, в моей голове раздался звук.

Это был не шёпот, который я слышала раньше. И не мысль.

Это был гул. Низкий, вибрирующий, похожий на звук, с которым сдвигаются тектонические плиты глубоко под землёй. Он заполнил мой череп, заглушая звон в ушах, заглушая мой собственный плач.

«Так громко...»

Голос был ледяным. В нём не было ни капли сочувствия, ни тени человеческого тепла. Он звучал так, словно говорил камень или сталь.

Я замерла. Мои руки, занесённые для очередного удара об пол, зависли в воздухе.

— Кто... кто здесь? — прошептала я, озираясь по сторонам сквозь пелену слёз.

Но в комнате никого не было. Только я и руины.

«Ты ищешь утешения, принцесса?» — снова прозвучал этот голос.

Он был циничным, насмешливым, но в этой насмешке чувствовалась такая древняя мощь, что мой собственный страх перед Айзеком вдруг показался мелким и незначительным.

«Ты кричишь в пустоту, надеясь, что она ответит тебе? Но ей плевать на твои слёзы».

Чёрное пламя вокруг меня дрогнуло. Оно перестало метаться и замерло, словно прислушиваясь к хозяину.

— Уйди из моей головы! — всхлипнула я. — Я схожу с ума... это просто бред...

«Бред — это думать, что ты можешь избавиться от своей сути,» — отрезал голос. — «Ты пытаешься избавиться от боли, выталкивая её наружу криком. Глупая».

Вибрация стала сильнее. Мне показалось, что кто-то невидимый, огромный и тёмный, стоит прямо за моей спиной, положив ледяные руки мне на плечи.

«Боль — это не яд, Камилла».

Я судорожно вдохнула, чувствуя, как меня словно ударили ледяной водой.

Камилла.

Он назвал меня Камиллой. Не Хэйли. Не Наследницей. Он произнёс то имя, которое было похоронено под пеплом веков, с такой жуткой фамильярностью, словно мы расстались только вчера.

Кто это? Чей это голос, звучащий не снаружи, а в самой глубине моего черепа? Я не знала его. Я никогда не слышала этих интонаций. Но от того, как он произнёс моё старое имя, по спине пробежал могильный холод.

Этот «кто-то» знал меня. Он знал меня очень, очень давно.

«Пей её. Пей её до дна. Пусть она станет твоим топливом. Ненависть горит ярче, чем любовь, и дольше, чем надежда».

Я замерла, сидя на полу среди осколков, оглушённая не столько смыслом слов, сколько самим фактом их звучания. Моя истерика начала отступать, сменяясь оцепенением. Слёзы на моих щеках высохли мгновенно, стянув кожу соляной коркой.

Магия, бушевавшая в комнате секунду назад, втянулась обратно в моё тело. Чёрный огонь погас. Вихрь вещей осел.

Наступила абсолютная, звенящая тишина.

Я сидела неподвижно, глядя в одну точку. Моё сердце, которое только что готово было разорваться, теперь билось ровно, медленно и тяжело.

Голос в голове затих, но я чувствовала его присутствие. Тяжёлый, тёмный осадок на дне сознания. Я понятия не имела, кому он принадлежит — богу, демону или моему собственному расколотому разуму. Но я чувствовала его древность.

Он не утешил меня. Он не сказал, что всё будет хорошо. Он сказал мне пить свою боль.

И, к моему ужасу, это сработало.

Истерика схлынула, оставив после себя пустоту, похожую на выжженное поле.

Я сидела на полу, прислонившись спиной к единственной уцелевшей ножке кровати. Вокруг меня лежали щепки, битое стекло и пепел от сожжённых книг — идеальная декорация для моей жизни.

По щеке скатилась одинокая, горячая слеза. Она прочертила дорожку по пыльной коже и упала на руку.

Я смотрела на эту каплю и чувствовала, как меня накрывает.

Не страх. Не гнев.

Тоска.

Дикая, разрывающая грудь тоска по дому, которого больше нет.

Я скучала по Арадону.

Я скучала по запаху яблок в королевском саду. По скрипу половиц в тронном зале. По смеху отца, который подбрасывал меня к небу. По тёплым рукам мамы, которые заплетали мне косы.

Мне было больно дышать, потому что каждый вдох напоминал мне о том, что я жива.

Я дышу. Я чувствую холод. Я вижу этот серый свет.

А они — нет.

Они лежат в земле уже триста лет. Их кости давно превратились в пыль. Их имена стёрты из истории. А я здесь. Я хожу, ем, целуюсь с парнями, учусь заново магии.

Почему я? Почему я выжила, а они умерли в муках?

Это чувство вины было тяжелее любого проклятия. Я чувствовала себя воровкой, укравшей жизнь, которая мне не принадлежит.

— Я хочу домой, — прошептала я в пустоту. — Я просто хочу домой.

«У королевы нет дома.» — отозвался голос в моей голове.

Я зажала уши руками, зажмурилась, пытаясь выгнать его.

— Замолчи! Я схожу с ума... это просто стресс... я слышу голоса...

«Безумие — это дар, Камилла.» — пророкотал он, и мне показалось, что тени в комнате стали гуще. — «Оно позволяет видеть истину, которую прячут разумные. Ты не сходишь с ума. Ты просыпаешься».

Я открыла глаза и посмотрела на свои руки.

Они дрожали. Под бледной кожей проступали вены — тёмные, вздувшиеся, словно по ним текла не кровь, а чёрная ртуть. Кончики пальцев искрили. Магия Хаоса больше не спала. Она бурлила прямо под поверхностью, готовая вырваться от малейшей эмоции.

Я сжала кулаки.

Мне семнадцать. Семнадцать лет и шесть месяцев.

До восемнадцатилетия оставалось полгода.

Все мои прошлые жизни обрывались до этого рубежа. Смерть приходила за мной, не давая переступить порог совершеннолетия. Почему?

Потому что чем ближе я к этой дате, тем агрессивнее становится магия. Тем громче звучит голос. Я помнила это.

Это не просто возраст. Это рубеж. Точка невозврата.

Моя магия не просто растёт. Она меняет меня. Она готовит меня к чему-то. Или убивает меня, потому что человеческое тело не способно вместить в себя столько Хаоса.

Я смотрела на свои руки, на этот чёрный огонь, пляшущий на кончиках пальцев, и понимала: я не знаю, что случится в мой день рождения.

Но я чувствовала, что той Хэйли Браун, которую я знала, больше не будет.

Я стану чем-то иным. Или я стану ничем.

Внезапно резкий, требовательный стук в дверь разорвал тишину, как выстрел.

Я вздрогнула всем телом, и марево на моих пальцах погасло. Сердце, которое только начало успокаиваться, снова сорвалось в галоп.

Кто это? Сэм? Хантер?

Если они войдут сейчас... Если они увидят то, что я сделала с комнатой...

Разбитое зеркало. Щепки от шкафа. Сожжённые книги. Это выглядело не как спальня студентки, а как клетка зверя, который пытался вырваться на волю.

Я вскочила на ноги, озираясь в панике. У меня не было сил, чтобы всё исправить. Не было магии Брайана, чтобы щёлкнуть пальцами и вернуть вещам их прежний вид.

— Мисс Браун? — раздался голос из коридора.

Я замерла.

Это был не Хантер. И не Брайан.

Голос был сухим, скрипучим и официальным. Ректор Гаррет.

— Хэйли, я знаю, что вы там, — продолжил он, не пытаясь открыть дверь. Видимо, даже ректор уважал право на приватность (или опасался того, что может скрываться за дверями Наследницы). — Откройте. Дело не терпит отлагательств.

Я провела ладонями по лицу, стирая следы слёз и пыли. Поправила растрёпанные волосы. Оглядела свой наряд — мятую футболку и спортивные штаны.

Я не могла пустить его внутрь.

— Одну минуты, ректор! — крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я... я одеваюсь.

Я подбежала к двери, перешагивая через обломки стула. Глубоко вздохнула, натягивая на лицо ту самую ледяную маску безразличия.

Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть в щель, и вышла в коридор, плотно прикрыв её за собой спиной. Щелчок замка прозвучал как спасение.

Ректор Гаррет стоял в паре шагов, опираясь на свою трость. Он выглядел ещё более уставшим, чем обычно. Его мантия висела на худых плечах мешком, а в глазах читалась нервозность.

Он окинул меня быстрым взглядом, но не стал комментировать мой внешний вид. Его мысли были заняты другим.

— Прошу прощения за ранний визит, — произнёс он, и в его тоне не было извинения, только напряжение. — Но обстоятельства требуют. Вас вызывают в мой кабинет. Немедленно.

— Что случилось? — спросила я, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Очередная проверка? Или Королева снова приехала?

Гаррет покачал головой.

— Королева в столице. Но она прислала... представителя.

Он понизил голос, оглянувшись по сторонам, словно стены могли подслушивать.

— Прибыл Королевский Посланник, Хэйли. Лорд Эдриан Блэквуд.

Имя мне ничего не говорило, но я увидела, как дёрнулся уголок глаза ректора, когда он произнёс его.

— Кто это?

— Это Тень Короны, — ответил Гаррет мрачно. — Человек, который решает проблемы, о которых не принято говорить вслух. Он правая рука Ванессы в делах... деликатного свойства. И он хочет видеть вас.

Внутри всё похолодело.

Посланник. Тень. Тот, кто делает грязную работу.

Если Ванесса прислала его, значит, игры кончились.

— Он ждёт, — напомнил ректор, отступая в сторону и указывая тростью на лестницу.

Я кивнула.

— Ведите.

Я пошла за ним по пустым утренним коридорам, чувствуя, как мой Хаос внутри скалится. Он больше не боялся. Он ждал драки.