20. Праздник мёртвых огней.

Мы отправляем огни в небо не для того, чтобы боги нас увидели. Мы делаем это, чтобы напомнить тьме: даже в самую долгую ночь у нас есть искра, которую ей не погасить.

Несколько дней спустя.

Тишина разбудила меня вернее, чем любой набат.

Я открыла глаза, ещё не до конца вынырнув из вязкой, тёплой дрёмы, и сразу почувствовала: что-то изменилось. Исчез назойливый, сводящий с ума стук капель по карнизу, который преследовал нас последние недели. Мир за стенами Академии замер, словно кто-то накрыл его плотным пуховым одеялом.

Я откинула одеяло и босиком подошла к окну.

Осень, сырая и грязная, истекающая дождями, отступила этой ночью. За стеклом кружились крупные, ленивые хлопья. Они падали медленно, торжественно, укрывая серый камень двора, пожухлую траву и острые пики башен безупречно белым полотном. Первый снег. Он стирал границы, прятал шрамы земли и делал воздух таким прозрачным, что казалось, будто даже дышать стало легче.

Я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая за этим безмолвным танцем.

Наступили зимние праздники.

Однако мои мысли привычно вернулись к Великой Печати, но теперь в них не было панического страха, который душил меня сразу после того сна. Осталось лишь холодное, расчётливое любопытство. Я — Первый Ключ. Это данность, с которой я смирилась, как с цветом своих глаз. Но кто остальные?

Я вспоминала пустые каменные ниши у корней Дерева. Восемь слотов. Восемь судеб, разбросанных по миру, как эти снежинки. Были ли они людьми, как я? Или древними артефактами? А может, стихийными духами, забывшими свою природу? Тайна Великой Печати теперь казалась мне не проклятием, а сложнейшим механизмом, шифром, который Айзек пытался взломать грубой силой, а мне предстояло разгадать.

Вздохнув, я отвернулась от окна, собираясь одеться, и замерла.

На прикроватной тумбочке, там, где с вечера лежала лишь моя книга да гребень, теперь темнел небольшой предмет.

Сердце пропустило удар.

Я подошла ближе, чувствуя, как внутри разливается странная смесь смущения и тепла. Это была маленькая коробочка, обитая чёрным бархатом. Рядом лежал сложенный вдвое лист бумаги.

Хантер.

Он был здесь. Должно быть, заходил глубокой ночью или на рассвете, перед самым отъездом. Прошёл сквозь защиту моей комнаты так же бесшумно, как этот снегопад, постоял рядом, пока я спала, и ушёл, не посмев разбудить. От этой мысли — что он смотрел на меня спящую, беззащитную — по коже побежали мурашки.

Дрожащими пальцами я развернула записку. Почерк у него был резкий, размашистый, под стать характеру:

«Я не умею прощаться, Хэйли. Просто знай: куда бы я ни уехал, я всё равно остаюсь рядом. Не мёрзни».

Я закусила губу, сдерживая глупую улыбку, и открыла коробочку. На бархатной подушке лежал серебряный кулон — капля чёрного обсидиана, оплетённая тончайшей вязью металла, напоминающей морозные узоры или терновые ветви. Простой, строгий и бесконечно красивый.

Я взяла камень в руку. Он был прохладным, но в моей ладони мгновенно нагрелся, словно впитал частичку чужого тепла, которое мне передали. Я застегнула цепочку на шее, чувствуя тяжесть кулона у самой ямки между ключицами. Словно обещание. Словно защита.

За окном всё так же падал снег, но комната больше не казалась мне пустой.

Стены Академии, лишённые привычного гула голосов, хлопанья дверей и шарканья сотен ног, казались бесконечными. Замок словно расширился, вдохнул полной грудью, превращаясь из муравейника в величественный и немного жутковатый памятник самому себе. Мои шаги гулко отдавались под сводами, и это эхо было единственным спутником на пути к нижним уровням.

Мне хотелось сбежать от этой гулкой пустоты туда, где есть жизнь.

Я толкнула тяжёлую стеклянную дверь оранжереи, и меня тут же окутало влажным, пряным теплом. Воздух здесь был густым, напоённым ароматами мокрой земли, цветущего жасмина и терпких трав. После стерильной прохлады коридоров это было всё равно что попасть в другое измерение. Сквозь высокий стеклянный купол виднелось серое небо, с которого продолжал сыпать снег, но здесь, внутри, царило вечное лето. Зелёные лианы обвивали колонны, а гигантские папоротники лениво покачивали резными листьями, игнорируя зиму снаружи.

Я прошла вглубь, раздвигая рукой свисающие ветви, и вдруг поняла, что в этом раю я не одна.

В самом дальнем углу, у небольшого фонтана, укрывшись в тени раскидистого фикуса, сидел Брайан.

Он выглядел воплощением той самой ленивой, гедонистической грации, которая всегда была ему присуща. Брайан откинулся на спинку плетёного кресла, вытянув длинные ноги. На коленях у него лежал раскрытый фолиант в потрескавшемся кожаном переплёте, а в руке, лениво покачиваясь в такт его мыслям, был бокал с янтарной жидкостью, явно куда более крепкой, чем дозволялось уставом Академии.

Услышав шорох, он не вздрогнул и не обернулся резко, как сделал бы воин. Он лишь медленно повернул голову, и на его губах заиграла узнаваемая, чуть насмешливая улыбка.

— Ну надо же, — протянул он, и его голос, низкий и бархатный, идеально вписался в эту атмосферу. — Я думал, что наслаждаюсь обществом самого интересного собеседника в этой академии — то есть себя самого. Но готов признать, что твоя компания — достойная альтернатива.

Я подошла ближе, чувствуя, как напряжение последних дней немного отступает. Брайан всегда действовал на меня странно успокаивающе: рядом с ним все проблемы казались чуть менее значимыми, а мир — чуть более ироничным.

— Я думала, ты уедешь, — честно сказала я, опускаясь в соседнее кресло. — К семье или... куда там отправляются демоны на праздники.

— Семья — это утомительно, Хэйли, — он сделал глоток, прикрыв глаза от удовольствия. — Шум, вопросы о будущем, попытки женить меня на чьей-нибудь перспективной дочери... Нет уж. Я выбрал тишину и старый добрый коньяк из запасов ректора. Надеюсь, ты меня не выдашь?

Он подмигнул, и я невольно улыбнулась.

— А где остальные? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Бросили нас, — Брайан картинно вздохнул, прижав руку к груди. — Предательски сбежали в уютные гнёздышка. Даже наша Саманта упорхнула. Видимо, зов домашнего очага сильнее дружбы. Так что, моя дорогая, мы с тобой — единственные выжившие на этом тонущем в снегу корабле.

— Брошенные герои, — хмыкнула я.

— Именно, — он салютовал мне бокалом. — Забытые, покинутые, но непобеждённые. И, смею заметить, в этом есть своё мрачное очарование.

Брайан заметил мой уставший взгляд: результат бессонных ночей.

— Ты слишком много думаешь, Хэйли, — сказал он. — Я буквально слышу, как скрипят шестерёнки в твоей голове. Скука смертная.

Он захлопнул книгу с глухим хлопком, подняв облачко пыли, и подался вперёд, глядя на меня своими невозможными, чуть раскосыми глазами, в которых плясали бесы.

— Предлагаю сделку. На сегодня мы вводим мораторий на спасение человечества. Никакой политики, никаких мрачных пророчеств и, упаси Боги, никаких разговоров об учёбе.

— И чем же мы займёмся? — я скептически выгнула бровь, хотя уголки губ уже предательски ползли вверх. — Будем сидеть здесь, пока не прорастём корнями, как этот фикус?

— О, вариантов масса! — Брайан картинно всплеснул руками, едва не расплескав содержимое бокала. — Мы — хозяева академии, Хэйли. Надзирателей нет. Ректор уехал греть кости на юг, преподаватели разбежались. Мы можем устроить гонки на мётлах в библиотеке. Можем пробраться в винный погреб и дегустировать урожай прошлого столетия. Можем даже нарисовать усы портретам основателей. Сегодня мы не студенты и не воины. Мы — короли руин. Забытые герои, которые заслужили свой праздник.

Его энтузиазм был заразителен. Я почувствовала, как тугой узел тревоги, стягивавший грудь последние дни, начинает ослабевать. Брайан был прав. Мир не рухнет, если я позволю себе один вечер быть просто девчонкой, которая пьёт вино с другом.

— Звучит как план, за который нас потом исключат, — усмехнулась я.

— Исключение — это лишь повод начать новую, яркую жизнь, — парировал он.

Заметив, что тень грусти всё ещё не до конца ушла с моего лица, Брайан вдруг хитро прищурился.

— А ну-ка, смотри.

Он поставил бокал на столик и сделал плавное, изящное движение кистью. Тени, густо лежавшие под листьями папоротника, вдруг ожили. Они не были пугающими или мрачными, как та тьма, что я видела во сне. Это была магия демона — игривая, живая и немного хулиганская.

Тёмный сгусток отделился от горшка, скользнул по столу и принял форму крошечного, размером с ладонь, дракончика. Существо было соткано из дыма и сумерек, но выглядело на удивление плотным.

Дракончик важно поправил несуществующий галстук-бабочку, встал на задние лапы и отвесил мне глубокий, церемонный поклон. Но, выпрямляясь, он «случайно» споткнулся о ножку бокала, комично взмахнул крыльями, пытаясь удержать равновесие, и шлёпнулся на пушистый зад, обиженно пискнув.

Звук был таким неожиданно тонким и возмущённым, что я не выдержала и рассмеялась в голос.

— Он учится, — с притворной строгостью сказал Брайан, щёлкнув пальцами.

Дракончик тут же встрепенулся, подпрыгнул, сорвал с ветки ближайший листок и, используя его как плащ, начал героически сражаться с воображаемым противником — сахарницей.

Я смеялась до слёз, наблюдая за этим теневым представлением. Впервые за долгое время смех был искренним, лёгким, идущим из самой глубины.

— Вот так-то лучше, — довольно кивнул Брайан, и дракончик, сделав прощальный пируэт, растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах озона. — Твоя улыбка, Хэйли, — это оружие пострашнее любого клинка. Не стоит прятать его в ножны.

Мы вышли наружу, когда сумерки уже сгустились, окрасив снег в глубокий синий цвет. После влажной духоты оранжереи морозный воздух ударил в лицо, как пощёчина, мгновенно протрезвляя и заставляя кожу покалывать от холода. Снег под ногами скрипел — сухой, чистый звук, который в этой тишине казался оглушительно громким.

Брайан шёл рядом, засунув руки в карманы своего длинного шерстяного пальто. Он не ёжился от холода, словно зима была для него такой же естественной средой, как и тень.

— Тебя гложет не только скука, Хэйли, — произнёс он негромко, не глядя на меня. Это был не вопрос. — Я вижу, как ты смотришь на горизонт. Словно ждёшь, что оттуда вот-вот прилетит настоящий дракон и сожжёт всё дотла.

Я плотнее закуталась в шарф, пряча нос от ледяного ветра.

— Иногда мне кажется, что я бегу наперегонки с лавиной, — призналась я. Слова давались с трудом, превращаясь в белые облачка пара. — Я знаю, что должна что-то сделать. Что-то важное, огромное, от чего зависят жизни. Но я не знаю правил этой игры. Я чувствую себя слепой, которая пытается обезвредить капкан.

Я не стала говорить ни про Печать, ни про ключи, ни про видение с Айзеком. Но Брайану и не нужны были детали. Он, как истинный демон, умел читать недосказанное.

Он остановился у высокого фонарного столба, свет которого выхватывал из темноты танцующие снежинки, и повернулся ко мне. В жёлтом свете его глаза казались почти чёрными, бездонными.

— Знаешь, в чём проблема людей? — спросил он, и в его голосе не было привычной насмешки, только спокойная, древняя рассудительность. — Вы слишком спешите. Вы думаете, что героизм — это броситься грудью на амбразуру, сгореть ярко и быстро.

— А разве нет? — тихо спросила я. — Если враг наступает...

— Если враг сильнее тебя, бросаться на него в лоб — это не героизм, это суицид, — перебил он. — Мой народ живёт долго, Хэйли. Мы научились одной простой истине: побеждает не тот, кто сильнее бьёт, а тот, кто умеет ждать. Хитрость — это не трусость. Это искусство заставить врага поверить, что он победил, ровно за секунду до того, как ты вонзишь ему нож в спину.

Он шагнул ко мне ближе, и его голос понизился до шёпота:

— Если ты не знаешь правил игры — не играй по ним. Переверни доску. Запутай следы. Дай своему страху остыть и стать расчётом. Твой противник, кем бы он ни был, ждёт от тебя прямой атаки. Так не дай ему этого. Стань тенью, а не мишенью.

Его слова упали в моё сознание, как тяжёлые камни, успокаивая поднявшуюся муть. «Умение ждать». Именно этого мне не хватало. Я так боялась опоздать, что забыла осмотреться.

— Ты говоришь как мудрец, — слабо улыбнулась я.

— Я говорю как тот, кто намерен выжить, — он подмигнул, и серьёзность момента мгновенно растворилась. — А чтобы выжить в такой холод, нам срочно нужно стратегическое преимущество. В виде горячего вина.

Мы пробрались на кухню как заправские воры — через боковой вход для слуг. Огромное помещение с печами, которые сейчас были холодными и тёмными, встретило нас запахом остывшей золы и сушёных трав.

Брайан ориентировался здесь с пугающей лёгкостью. Он безошибочно нашёл в кладовой пузатый медный чайник, бутылку красного вина и мешочек со специями.

Вскоре кухню наполнил совсем другой аромат — густой, пряный запах корицы, гвоздики и апельсиновой цедры. Мы сидели прямо на широком разделочном столе, болтая ногами. Единственным источником света был маленький магический огонёк, который Брайан зажёг над котлом.

Я грела ладони о горячую глиняную кружку, вдыхая терпкий пар. Первый глоток обжёг горло, но тут же разлился по телу блаженным теплом, разгоняя кровь.

— За нас, — тихо сказал Брайан, чокаясь своей кружкой с моей. — За тех, кто умеет ждать.

— И за тех, кто умеет воровать вино, — добавила я, чувствуя, как напряжение окончательно отпускает меня, уступая место уютной, сонной тяжести.

Когда мы выбрались обратно на улицу, ночь уже окончательно вступила в свои права. Снегопад прекратился, оставив после себя мир, укрытый сверкающим, нетронутым серебром. Небо, очистившееся от туч, казалось бездонным колодцем, полным ледяных звёзд, но сегодня их свет должен был померкнуть перед огнями, зажжёнными нами.

Мы направились к главному внутреннему двору. Обычно шумный и многолюдный, сейчас он напоминал храм. В центре, расчистив площадку от снега, уже собралась горстка тех, кто, как и мы, остался в стенах Академии.

Здесь были несколько младшекурсников, сбившихся в стайку и испуганно жмущихся друг к другу; старый библиотекарь, кутающийся в поеденную молью шаль; пара преподавателей, чьи лица в неверном свете факелов казались высеченными из камня. Нас было мало — не больше дюжины. Осколки большого мира, забытые на берегу зимы.

Никто не произносил речей. В ночь Мёртвых огней слова считались излишними.

Брайан молча протянул мне бумажный фонарик — хрупкую конструкцию из тончайшей рисовой бумаги, натянутой на деревянный каркас. Внутри, в маленькой чашечке, ждал фитиль, пропитанный особым маслом.

Я взяла его осторожно, боясь смять. Бумага шуршала, как сухие осенние листья.

Вокруг начали вспыхивать первые огоньки. Люди зажигали свои фонари, шептали имена тех, кого потеряли, или просьбы к богам, в которых, возможно, даже не верили. Золотистое свечение озаряло бледные лица, превращая их в лики святых.

Я поднесла палец к фитилю, выпуская крошечную искру магии. Огонь занялся мгновенно — ровный, спокойный, живой. Тёплый свет прошел сквозь бумагу, окрашивая мои руки в янтарный цвет. Я почувствовала, как воздух внутри купола нагревается, и фонарик начинает рваться вверх, дрожать в моих ладонях, словно птица, жаждущая свободы.

Нужно было загадать желание. Такова была традиция: отпуская огонь в небо, ты отпускаешь свою просьбу к высшим силам. Обычно просили любви, победы, возвращения домой.

Я посмотрела на пламя. В его танце мне почудились отблески зелёного света Великой Печати. Я вспомнила тяжесть корней, оплетающих ноги, и бесконечный цикл долга, который, как выяснилось, тянулся за мной сквозь века. Начало и конец.

Если это действительно колесо перерождений, если моя душа раз за разом возвращается в этот мир, чтобы страдать, терять и сражаться за равновесие, то я устала. Я чувствовала эту усталость не в мышцах, а в самой сути своего существа — древнюю, как тот камень в лесу.

Я закрыла глаза, крепче сжимая тёплый обод фонарика.

«Пусть это закончится», — мысленно произнесла я. — «Я сделаю всё, что должна. Я найду ключи, я спасу Печать или погибну, пытаясь. Но пусть эта жизнь будет последней. Не возвращай меня больше. Дай мне покой».

Это было страшное желание для молодой девушки, у которой вся жизнь должна быть впереди. Но в этот момент оно казалось мне единственно правильным.

Я разжала пальцы.

Фонарик, получив свободу, плавно скользнул вверх. Он присоединился к дюжине других огней, которые уже поднимались в чернильное небо. Они плыли медленно, торжественно, образуя новую, рукотворную реку звёзд.

Брайан стоял рядом. Его фонарик — тёмно-синий, в отличие от наших белых — уже затерялся где-то в вышине. Он не смотрел вверх. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было вопроса, лишь глубокое, печальное понимание, от которого у меня защемило сердце. Казалось, он услышал моё безмолвное желание.

Мы стояли, запрокинув головы, пока последняя искра не растворилась в холодной бесконечности, оставив нас наедине с темнотой и снегом.

Обратный путь до гостиной факультета мы проделали в молчании, но это была не та напряжённая тишина, что царит перед бурей, а уютное безмолвие двух людей, разделивших важный момент.

Когда тяжёлые дубовые двери захлопнулись за нашими спинами, отсекая ледяное дыхание ночи, я едва сдержала стон облегчения. Гостиная встретила нас запахом старого дерева, книжной пыли и остывшей золы. Она была тёмной и пустой — студенты разъехались, и некому было поддерживать жизнь в этом огромном зале.

Брайан, не снимая пальто, прошёл к камину. Щелчок пальцев — и сухие поленья, сложенные в очаге, вспыхнули жадным, весёлым пламенем. Оранжевый свет разлился по коврам, выхватывая из темноты глубокие кресла и гобелены на стенах, прогоняя мрачные тени по углам.

— Тепло — это жизнь, — философски заметил он, отряхивая снег с плеч.

Я забралась в самое большое кресло у огня, подтянув ноги к груди и укутавшись в плед, который кто-то забыл на спинке. Огонь начал свою гипнотическую работу: жар проникал сквозь одежду, размораживая онемевшие пальцы и наполняя тело свинцовой, сладкой усталостью. Весь этот бесконечный день — от утреннего пробуждения до ночного ритуала — навалился на меня разом.

Брайан устроился в кресле напротив. В отсветах пламени его лицо казалось расслабленным, почти мягким. Он смотрел на огонь, и я гадала, о чём думает демон, когда никто не видит. О доме? О войне? Или просто наслаждается моментом, когда не нужно притворяться и держать лицо?

— Спи, Хэйли, — тихо произнёс он, не поворачивая головы, словно прочитав мои мысли. — Сегодня никто не придёт. Ни враги, ни призраки. Я посторожу.

Его голос звучал надёжнее любой крепостной стены. В этом и была его странная магия: рядом с демоном я чувствовала себя в большей безопасности, чем в храме.

Я повернула голову к высокому стрельчатому окну. Снаружи, за толстым стеклом, снова начал падать снег. Белые хлопья медленно кружились в черноте, вспыхивая искрами в свете, падавшем из окна. Это было похоже на бесконечный, беззвучный сон мира.

Мои веки тяжелели. Я неосознанно потянулась рукой к шее, нащупывая под свитером прохладный обсидиан кулона. Гладкий камень в моих пальцах был единственной связью с тем, кто сейчас был где-то далеко, под тем же самым снегом.

«Пусть это будет последняя жизнь», — снова пронеслось в голове, но теперь эта мысль не колола болью, а убаюкивала, как колыбельная.

Глаза закрылись. Треск поленьев превратился в ровный шум дождя, а потом и вовсе исчез, уступая место глубокому, тёмному сну.