10. Игры с кольцом на ходулях

Гроб аккуратно опускают на ремнях, в сырую яму, а я стою у края могилы, и меня мутит. От собственной глупости мутит. Это отвратительно настолько, что я готов себя возненавидеть. Не вялотекущие похороны, ни лакированный до тошнотворного лоска гроб, ни фальшивые рыдания плакальщиц, ни это ужасающе изнурительное жаркое марево, будто липнущее на траурный фрак, который липнет к сорочке, которая липнет к коже: ни что из этого не столь неистово омерзительно — только мой непроходимый кретинизм. Почему бы мне было не задуматься об этом раньше? Задуматься в миг, когда мы вторглись в храм с вероломными помыслами. О том, что мир не принадлежит нам одним, что у него есть глаза. Я был слишком извращённо взволнован и ослеплён, затаившейся злобой, презрением, жаждой. Жаждой мести. Жаждой... справедливости. Воздаяния. Я уже чувствую, как теряю ощущения гнилой древесины под ногами — жестокой тверди плахи, омытой промозглыми дождями, измученной палящим солнцем, годами, реками крови приговоренных, и пота палачей, сменяющих один другого из поколения в поколение, предавая топор, как регалию, геральдику смерти. Проклятье.

Я как сейчас помню ночь, заявившую мне со всей решительностью, что я в очень глубокой заднице. На мою удачу, я уже не был столь безропотным, чтобы дать себя поиметь. Уже нет. Уже было это зверское вибивание из меня всего дерьма портовыми обсосками, была мучительная смерть отца, сладкое латентное полу-предательство Клэр, отравление насмерть матери, дорога к приюту. Словом, жизнь уже нагнула меня так жёстко и сильно, что я стукнулся лбом о земь, и не мог найти в себе сил разогнуться. Я, чёрт возьми, переплюнул своего папашу: он мотовствовал и развратничал годами, но даже он подох к сорока и в достатке, а же всё потерял уже к девяти. Я будто совершенно всерьёз расплатился за его грехи. И попав в приют, я сразу почуял неладное. Эти мальчишки, с первого взгляда до неправильного правильные, не пытались меня взгреть, не пытались даже как-то задрать, с состраданием относились к моему недугу... Но в их умиротворенных глазах было что-то сломанно. Стеклянные кукольные глаза. Безжизненные. Был один паренёк с обожженным лицом — Сато, — когда я прибыл, он как раз выписался из больничного крыла.

— Во дела, да ты прям чёртова находка, приятель, — высказал он приглушённо смеясь, впервые попытавшись со мной заговорить в спальне перед отбоем. — Смазливый и немой.

На моё молчаливое недопонимание, он моментально смолк. Пересел на мою кровать, рядом, и притянул меня за рукав ночной рубахи к себе; я чуть было не шарахнулся головой о его плечо.

— Не засыпай, — проговорил он четко, смотря мне в лицо.

Когда свет погас, и в липкой всеобъемлющей тишине меня дёрнуло за плечи, я конечно же подорвался. Сато поманил меня рукой, следовать за ним. Подстёгнутый любопытством, я воспротивился повсеместному недоверию и поднялся с постели. Мы миновали пару коридоров, на цепочках крадясь, как воры, и оказались у порога папской кельи. Дверь была заперта, но Сато многозначительно ткнул пальцем на замочную скважину. То что предстало мне в узкую щель навряд ли когда-либо сотрётся из памяти. Я видел многое, казалось, меня ничем уже нельзя удивить, но это был фатальный слом. В приглушённом свете свечей отец Плуто с одним из настоятелей нанизывали мальчишку лет десяти как на шампур, с двух сторон. Я мигом отпрянул от замочной скважины, не до конца понимая увиденное, но волосы уже встали дыбом. Это был слом мировоззрения на подсознательном уровне. Да, я знал, что дети могут трахаться, или имитировать плотские утехи, словно играя в запретную игру, подражая взрослым. Да, я знал, что между женщиной и женщиной, или меж мужчиной и мужчиной может возникнуть влечение, перерастающее в однополую интимную связь. Но такого я, клянусь, никогда не подозревал. Они, мать их Марию, насиловали детей.

Обожжённое лицо парня перестало казаться несчастной случайностью. Он нарочно измордовал себя. Я подвергся попытке влияния, позже. Но после увиденного, конечно же, был крайне настороже, был непреклонен, я больше не верил ни единому слову, из уст настоятелей лились отборные помои:

— Низменное существование! Власть низменных инстинктов! Ты совершенно не способен постичь любовь Создателя, прикоснуться к высокому! Совершенно! — в своё время попрекал меня отец Плутò. Он агитировал скрыто, исподтишка, смывая границы понятий плоти и любви, то и дело пытаясь меня полапать. Он, порой оправляя мой пояс, касался промежности, вроде как невзначай, но у меня всерьёз сжималось очко от таких «случайностей». Я уже было подумал, что мне хана, что если я не сотру своё смазливое лицо, он насильно меня трахнет. Вдова появилась внезапно. Как статическое электричество. Она будто бы чуяла в этом храме гнилое гнездо ночных мотыльков. И однажды, когда мы работали в саду, таская вёдра для полива овощей на грядках, она вдруг нарисовалась у кованного забора. Просто стояла и наблюдала. За мной. Я чуть было ведро, еле наполненное (я жутко филонил) не выронил. От этого внезапного пристального внимания. От её облика, — она была идеальной и страшной. Как всегда. Ныне я пообвык, но ранее, мадам была другой моему взору. Была чертовски специфической, будто солнечное затмение. Я тогда ещё и не подозревал, что она — мой рассвет.

Вдова, почти неощутимо, дёргает меня за рукав. Служба окончена. Гизо в могиле, пора уходить, оставив гробовщикам, махая лопатами, засыпать оборвавшуюся жизнь — целую историю, сырой землёй.

Мне даже становится не по себе. Она мне нравилась. Раздражала, но было в Гизо нечто такое... какая-то неизвестная переменная. Или я мучаюсь от угрызения совести? Или яд всё-таки подействовал и поразил мозг?Голова кружится. Немного. И мушки в глазах. Немощь. Ноги слабые, и как поршни в коленях.

— Кто это? — забочусь я, увидев, как Вдова примыкает к какому-то незнакомцу в разбредающейся процессии уже у входа в церковь. Мужчина светел в лице, но в трауре, — то ли маска, то ли это состояние души. Ни каждый в чёрном может выглядеть столь позитивно притягательно. Я вопросительно гляжу на Вдову, стоит мужчине отвлечься.

— Старый знакомый, — отвечает она, потирая лоб. — Езжай домой, — распоряжается следом.

Бросаю короткий взгляд на месье в чёрном облачении и с рыжей бородкой. Болотного цвета глаза не кажутся опасными, их выражение скорее заинтересованное, обеспокоенное...

— Вы уверены? — спрашиваю я всё же, прикрываясь ладонью. Вдова не раздумывает, костенея в чертах:

— Да, поезжай.

Она указывает рукой на карету извозчика, вблизи, не проявляя эмоций.

— Как будет угодно.

Сказав так, я ныряю в бричку, чувствуя лишь потом, злобу в реплике. Вдова отдаёт монеты извозчику и мимолётно гладит пегого коня, роняя торопливое:

— Трогай.

Извозчик вздымает вожжи и экипаж срывается с места. Мне нехорошо. Я смотрю на Вдову с компаньоном, уходящих в точку... Мне неспокойно. Я чую подвох. Торможу экипаж стоит ему завернуть за угол. Снимаю цилиндр, фрак, сдёргиваю удушающий галстук. Взъерошивая волосы я иду к центральному входу в церковь. Но их там уже нет. Они прогуливаются по аллее, чуть севернее храма. Я нагоняю их шаг, стараясь быть незаметной тенью, хотя уверен, пряжки туфлей звенят как бубенцы скоморохов. И выжидаю момент когда они присядут на лавочку, наблюдая из-за дерева.

— Я примчался как только смог, — уверяет незнакомец, рассыпаясь в сожалениях. — Мне так жаль.

— Вам не жаль, — отрезает Вдова. — Вы совсем её не знали, так к чему это.

— Я знаю Вас, она была Вам дорога, этого достаточно.

Вдова ничего не отвечает на это, не шевелясь и даже пальцем не дрогнув. Её осанка напоминает о том, что в этой женщине титанический стержень. Наконец, она вздыхает, на краткий миг становясь уязвимой, и бесстрастно справляется:

— Вы не получали письма?

Мужчина кивает, теребя чёрную манжету.

— Получал. Отчасти, потому я здесь. Не уверен, что это увенчается успехом, не буду лгать, но могу попробовать.

— Тогда не нужно, — идёт Вдова в отказ, и поднимается на ноги. — Мне необходимы гарантии.

Незнакомец подскакивает следом, и старается завладеть её вниманием:

— Никто не сможет дать Вам таких гарантий, мадам, как ни прискорбно.

Полностью игнорируя его слова, Вдова намеревается уйти держа безукоризненную осанку.

— Прощайте, — бросает она коротко, и развернувшись решительно шагает прочь. Я вижу как шевелятся её губы: — Проклятье, — и мимолётная искорка боли пронизывает лицо, исчезая так же внезапно, как появилась. Чувства тревоги и напряжения обуявшие меня усиливаются троекратно. «Что, чёрт возьми, происходит?» — внутренний голос впадает в паническое замешательство, и я засуетился как бес перед заутренней. Я пулей мчусь оттуда, ловлю экипаж; руки подрагивают, сопротивляюсь поиску мелочи по карманам. Обратный путь превращается в дистанцию от точки «А» до бесконечности, ибо точкой «А» явился вопрос без ответа. Что-то происходит, вне поле моего зрения, но что конкретно, не понять. Лишь докучающие подозрения, колеблют нервные струны всё с меньшей и меньшей амплитудой, вызывая мелкий тремор в груди.

***

Вдова по возращению, прячется в подвале. Меня она даже не пытается привлечь к работе, и ни к обеду, ни к ужину не является. Что она там мудрит в своей штольне, я могу лишь догадываться. Ещё до того как рассвело, она и вовсе покидает дом, я лишь вижу скользящую тень в окно. Намереваюсь проследить, но не тут то было. Вскакиваю с подоконника, и от резкого движения меня ведёт. Еле удерживаюсь на ногах, и чувствую себя крайне скверно: кружится голова и слабость в теле сковывает движения. Я ужасно хочу спать, но так и не сумел уснуть, бессонница держит веки отверстыми. Позавтракав, оставляя без внимание короткие взгляды Мари исподтишка, я баррикадируюсь в своей спальне, вплоть до полудня, то и дело поглядывая в окно. Я жду возвращения Вдовы, желая серьёзно поговорить, нам чёрт побери, есть что обсудить. В какой-то момент я просто отключаюсь, провалившись в сон, до тех пор пока мне в лицо не прилетает полотенце.

Подрываюсь и ловлю взглядом Мари в дверях.

— Ты что творишь, дикарка? — вырывается из меня немое возмущение. Швыряю в неё кухонное полотенце, она его ловит и морщится, силясь понять что там беззвучно ворчит мой рот, догадываясь скорее по злобе на моём лице.

— Так до тебя не докричишься, медуза, хоть из пушек пали. Там к тебе... Солёный кракен!.. — сокрушается она, вскинув руки, и определённо переходит на крик: — Вниз спустись! Вниз!

— Что орёшь-то, бестолочь, — попрекаю, вставая с постели, — я и так прекрасно тебя понимаю.

Мари закатывает чёрные глаза в потолок, едва ли сумев разобрать мой немой диалект.

— Карамба... — отмахнувшись она удаляется из моей спальни, с силой захлопнув дверь.

Сказанное ею тогда лишь достигает осознания, и в мою кровь выбрасывался не меньше литра адреналина. И я впадаю в ступор. Кого там ещё черти принесли?

В невозможности отделаться от мысли, что все мы в полном дерьме, я еле нахожу в себе силы пошевелиться. Наспех оправляю сорочку и брюки, позабыв даже набросить халат, спускаюсь вниз. Мари с большой корзиной на перевес выходит из дому, собравшись видать на рынок, только наскоро указав в направлении гостиной. Когда я захожу туда, вмиг леденею и вспыхиваю раз триста подряд. Внутри от этих резких перепадов температур обрывается трос.

И кажется мне, что лучше б к нам нагрянули жандармы. На софе перед камином сидит Клэр, спиной ко мне, но я знаю, что это она — подсознательное узнавание. Девушка оборачивается, по-видимости, заслышав шаги, и обрывается второй трос.

— Ты жива... — роняю я реплику, звучащую в голове, чем вызываю искреннее удивление девушки.

— Это... неожиданно? — немного криво улыбается девушка, поднимается на ноги и оправляет юбку изумрудного платья. Смотрит на меня весьма заинтересованным взглядом, а на дне её голубых глаз клубится беспокойная печаль.

— Как ты меня нашла? — тут же требую ответа, не сдвинувшись с места. Клэр делает первый шаг ко мне, обрывая ещё один трос внутри меня. Я даже не знаю, что рухнет вниз, коли оборвётся последний.

— О, это оказалось сложнее, — игриво посмеивается девица, подступая ближе, — чем я полагала. Но не могла же я ошибиться.

Ухожу в сторону, словно убегая от неё, и Клэр застывает на полшаге. Следя за мной настороженным взглядом, она прячет разочарование за милой улыбкой:

— Хотя, тебя не узнать.

— Но ты узнала.

Легко пожав плечами, Клэр отводит взгляд.

— Я спрашивала в приюте, но сказали, ты сбежал много лет тому назад. В Скитье говорят, ты — кровный сын вдовы Дайон, — взгляд голубых, точно аквамарин, глаз столь многозначителен, что я не удерживаюсь от насмешки.

— Ничего-то они не знают.

— Ничего, — качает девушка головой, вторя моей насмешливой манере.

Так и есть. Все знают Себастьяна Дайон. Де Роя, никто не знает, его уже и след простыл. Не существует. Наблюдая за Клэр лишь искоса, я ретируюсь к роялю, подальше от неё, и сам себе не могу толком объяснить такой реакции. Я словно боюсь её, или боюсь себя рядом с ней.

— Она... неплоха, — констатирует Клэр, тут же подчеркивая: — Особо, для своих лет.

Моргнув пару раз, я вникаю в её слова, и их контекст меня поражает, так что я аж теряю контроль над мимикой и мои глаза округляются до размеров двух планет.

— Что? Мы не любовники! — опровергаю я тут же странные предположения между строк.

— Я и не имела в виду...

— В самом деле? — перебиваю я слабую попытку оправдаться. Клэр сдаётся незамедлительно, хоть и неохотно.

— Хорошо, имела. Просто, слуги обычно неподходящий экспорт, а сын ты блудный и не её, — аргументирует девушка, ложно сложившееся мнение. Мне нечего на это сказать.

— Такова жизнь.

От наложения картин её облика таких похожих, но разных, рябит в глазах. Она юна, но я помню её совсем иной, и хотя, черт её подери, всё так же хороша, и даже лучше прежнего, эта взрослость словно бы ей ни к лицу. Поймав взором перстень красующийся на её руке, я на кой-то чёрт спрашиваю:

— Выдали замуж?

Это и отдалённо не звучит как вопрос в утробе моего разума. Девушка улыбается, но уголок губ дрогнул на миг от угрюмости и холода на моём лице.

— Весьма удачно, — отвечает она тем не менее, и стремится подойти ближе.

— Я заметил...  — отзываюсь, вскинув бровь. — Как погода в столице?

— Говорят, жаркая. У нас в Шатли дожди, да туман, — недвусмысленно даёт она понять, что так и осталась жить под тем флагом, под которым родилась. Надолго ли она здесь, хочется мне знать, но я задаю вопрос который шокирует даже меня самого.

— И как ты объяснила перформанс исчезновения целомудрия?

Шок на миловидном лице останавливает время вокруг. Этого она не ожидала. Я сам не ожидал. Но это была бы не Клэр, если б оскорбилась даже на столь щекотливый вопрос. Она качает головой, поглядывая на меня лукавым искрящимся взглядом и разводит руками подступая всё ближе.

— Как есть. Для него это не имеет значения.

— Ну, да, ему ли жаловаться... — не преминул я отпустить колкость, помня прекрасно этого борова. Но Клэр не растерялась.

— Тебе ли не знать.

Смех подорвавший мою грудь, нещадно разрывает клетку рёбер, самым ужасающим образом. Беззвучно и больно. Это дерьмо напоминает собой старую добрую игру с кольцом на ходулях. Игроки выстраиваются на линии, в десяти метрах перед которой между двух столбов или деревьев натянута веревка, с нанизанным кольцо. По знаку игроки на «одной ноге», то есть на ходуле, приближаются к кольцу и стараются другую ходулю — «копье» просунуть в кольцо, между тем, разумеется, оттолкнув «копье» другого игрока. Выигрывает игрок, который сумеет просунуть одну ходулю в кольцо, оставшись стоять на второй. Соперничество. Любая борьба пропитана этой идеей. И борьба за девушку — не исключение. То есть, мало успеть первее всех присунуть, ибо я-то вроде успел. Но в падении. Не удержал равновесия, и рухнул. Я просто выпал из игры, как звено из цепи, давая дорогу кому-то другому. Стоит признать. Когда она была дальше, я хотя бы её не ненавидел. Моя ладонь с силой приземляется на бликующую поверхность рояля. Любой намёк на смех исчезает под ударом. Клэр вздрагивает, но не отшатывается. Я впиваюсь взглядом в её глаза, и вижу свою звериную ярость в их отражении.

— Зачем. Ты. Сюда. Явилась, — чеканю я вопрос, скрыто терзающий меня с первого взгляда. Прямо сейчас я кажется готов убить её к чёртовой матери, и сбросить в топь. Проблема в том, что память о ней бессмертна. — Расшатывать мне нервы, соблазнять, вильнуть хвостом напоследок? Чего ты хочешь, чёрт возьми?

Клэр бесстрашно покрывает мою ладонь своей, становясь, пожалуй, слишком близко. Порочно близко для замужней дамы. Опасно близко для меня.

— Искупления.

И я бы рад отстраниться, оттолкнуть её, прогнать прочь, но не могу даже шевельнуть рукой. Она меня парализовала: она, этот взгляд, полный неведомых мне надежд, и губы дрожащие от чистого сожаления.

— Боюсь, ты ошиблась адресом, — произношу я, но чувствую, как дрожь порабощает моё предательское тело. — Церковь в пяти кварталах отсюда.

— Я не могу повернуть время вспять и всё изменить...

Закрываю глаза; мне буквально невыносимо видеть её лицо, мне претит это щемящие чувство горечи и боли в её чертах. Я хочу распознать в них ложь, распознать и порвать удушающую ауру, объявшую меня, от её присутствия.

— Остановись, — прошу я, прерывая этот поток сожалений, в поиске прощения, и быть может былого тепла. — Не надо ничего поворачивать. Просто остановись. Я знаю, пожалуй, всё, что ты скажешь. Не знаю лишь, зачем.

Но когда я открываю глаза, встречаю всё ту же щемящую боль, маской покрывающее девичье лицо.

— И я не знаю.

Маленькая тёплая ладонь поднимается вверх по моей руке, осторожно, очень боязливо, достигает плеча, ложится дрожащим теплом на щеку. То, что происходит с моим телом не поддаётся вообще никакому разумному объяснению. Я всё ещё дико зол, но плоть пробуждается вопреки или заодно. Чёрт его разберёт. Я хочу чтобы тот час же эту мучительную мизансцену разбило появление Вдовы, или Мари, или кого-угодно ещё: Бога, чёрта, жандармов, — наплевать! Кто угодно не дайте мне наделать глупостей! Кто угодно! Но как на зло ни души вокруг, и я просто не в силах сопротивляться этим рукам. То был последний оборванный трос. К чёрту! Я подхватываю её за талию и бросаю на софу. Нависая над ней, задираю юбки и впиваюсь в губы, так неистово, словно хочу разорвать её на куски и сожрать. Ей не стоило меня провоцировать, или, по крайней мере, стоило догадаться, что безропотного мальчика де Роа, больше не существует. Может она и понимала это, даже не пытаясь сопротивляться, не менее яростно срывая с меня сорочку, словно в ней таилась та же животная страсть, как в мешке, подвешенном на тросах над пропастью, копившаяся годами вдали друг от друга. И вот мешок, сорвавшись вниз, рухнул на дно пропасти, и всё это взорвалось к чертям.

***

Где-то на скрытом уровне разумного я, конечно же, понимал, что вляпался в серьёзные неприятности. Что это будет больно. Но череда тайных встреч стала, пожалуй, лучшим, что случалось со мной за последние годы. И всё, чего я по-настоящему возжелал, это продлить этот момент, настолько насколько это вообще возможно. Может даже сбежать. Эгоистично бросить всё и сбежать вдвоём куда глаза глядят. Глупые грёзы, казалось бы, но они не были столь уж нереальными. А всё из-за нежданной находки.  Ночью, когда Вдова вновь слиняла из дома, оставив меня в неведении куда и зачем, я решился проникнуть в её покои. Желая понять что происходит, что она тщиться скрыть от меня, почему вдруг стала избегать! А именно так это и выглядит: я за две недели видел только её скользящую тень, бегущую прочь из дома среди ночи. Пытаясь найти письма, может журналы, я как ни странно из действительно интересного нахожу лишь завещание Гизо. Я обомлел, когда в списке, состоящего из единственного, к слову, наследника, увидел имя: Себастьян де Роа. Ни Дайон, а именно де Роа, — моя истинная фамилия. Вопрос даже не в том, почему она отписала всё, что успела нажить мне (а сумма оказалась весьма приличной), и откуда знала моё настоящее имя, а почему именно по нему я мог получить наследство мамаши Гизо. К завещанию прилагалось письмо, предназначенное мне, вскрытое письмо, или же оно и вовсе не было запечатано, я не знаю. И всё что запечатлено в письме, одно единственное: «Начни всё сначала». С какого, к чёртовой матери, начала, думается тут же. Я не могу ничего вернуть. Разве что своё имя. И тут я понял: Гизо прекрасно знала обо всём, о Вдове, и наверняка поболе моего. Она знала, что Вдова давно и крепко спятила. И кажется вовсе не хотела, чтобы меня настигла та же участь. А старуха-то и впрямь оказалась с сюрпризом.

Казалось, то и есть мой шанс всё изменить. Подобные выпадают крайне редко. Я можно сказать, долбаный счастливчик.

У меня появился план.

Той же ночью я встречался с Клэр в одной из гостиниц на Малой Аллее. К несчастью она едва не разрушила этот мой план, одной лишь фразой:

— Завтра утром, я возвращаюсь.

Первое мгновение я не могу понять о чём она толкует, но сообразив, что речь о возвращении домой, не стал медлить.

— Завтра утром, я уезжаю.

Наблюдаю за всполохами непередаваемого чувства в её глазах, дыхание затаив. Это чувство трансформируется до состояния близкого к окрыляющей свободе. Эта птица никогда не была рождена для золотой клетки, я знал, чем её соблазнить, я знал, что в это путешествие мы отправимся вместе, и отчего-то был до невозможного уверен, что вскоре третье звено вылетит из этой цепи.

Всё, что мне требовалось, воскресить своё имя, наведаться к нотариусу и, получив заветный чек, бесследно исчезнуть из этого проклятого города, оставляя на перроне весь свой багаж, что я годами влачил за плечами.

На это у меня имелись всего лишь сутки.  Да здравствует, коррупция! Обожаю нечистых на руку чиновников и бюрократов. Я сгрёб все свои сбережения, всё чем обладал, драгоценности: запонки, часы, и прочий ювелирный хлам. Заложил в ломбард и давольно скоро умаслил шестерёнку бюрократического строя, напев про потерю документов. Я воскресил имя, которое желал забыть. К пяти часам по полудню я уже обивал порог банка. Без десяти восемь по полуночи, я спокойно покупаю газету у чумазого мальчишки в порту, и билет на восемь ровно. Усаживаюсь на лавочку на причале, поверх газеты наблюдаю за прибытием массивного трёх-палубного парохода, сотрясающего воздух гудками, что даже я отчетливо чувствую вибрации, и коптя небосвод. Краем глаза примечаю Клэр в сопровождении своего толстосума и горстки лакеев, занятых багажом. У меня из багажа только газета. Сначала, так сначала. Налегке.

Краем глаза поглядываю за тем как Клэр с сопровождением поднимается на борт. Рядом на лавочку приземляется объёмная тень. Газета вмиг исчезает из моих рук.

Вдова перелистывает пару страниц, чисто автоматически и складывает на колени. Ловит мой потрясённый взгляд.

— Я знаю, о чём ты думаешь.

— Так очевидно? — произношу я еле-еле, про себя изощренно ругаясь. 

— Это, знаешь ли, крайне глупо и недальновидно с твоей стороны. Ты становишься до ужаса мнительным, когда дело касается тех, кто тебе небезразличен, — изрекает она, мёртвым взором посматривая прямо на Клэр у парапета судна. — Хочешь вычесть третьего лишнего из уравнения? Так подумай, кто на самом деле лишний.

Клэр находит меня взглядом, и в её глазах читается паническое беспокойство. Я готов провалиться сквозь землю.

— Позволь, — привлекает внимание Вдова, — я скажу тебе кое-что, исключительно как женщина, приложившая руку к твоему воспитанию.

— Тяжёлая, надо отметить у Вас рука, мадам.

— Не спорю, и всё же. Что будет, ежели ты предваришь свою затею в жизнь? Что ты можешь дать ей? И примет ли она тебя такого, каков ты есть?

— Я легко могу оставить прошлое в прошлом, разве нет?

— Разумеется. Да только вот я, мальчик мой, не о том, что ты делаешь, я о том, на что ты способен. Ты очень похож на своего отца, Себастьян. Как бы ты не тщился вырезать из себя эти черты, как бы не бежал от этого, ты хитёр, изворотлив и полигамен. Так что ты можешь ей дать? Кроме разочарования. Не стоит думать, что один единственный человек, пусть даже очень дорогой и милый сердцу, сумеет тебя изменить. Это не так. Если она действительно что-то значит для тебя, вспомни свою мать, и хорошенько подумай.

Вдова поднимается на ноги и уходит прочь с причала, скрывшись в толпе пассажиров спешащих на борт и провожающих. Я ни жив ни мёртв нахожу взглядом встревоженную Клэр. Время до отправления — минута. Встав с лавки, я шагаю по причалу, вдоль корабля, и замираю у трапа.