9. Её Величество Пятница

Наверное, глупо полагать, что она всесильна. Да, когда-то мне казалось, что для Вдовы не существует ничего невозможного. Так ли это? Разумеется, нет. Но кое-что она, конечно же, могла. «Проблема не в теле». Мадам пыталась научить меня говорить. Пыталась проникнуть в мою голову, и перевернуть что-то в моих мыслях. Шла на всевозможные психотропные уловки, заставляя меня ни то в себя поверить, ни то в свою невиновность. Но я был слишком мал, замкнут и твердолоб. С возрастом я стал гораздо смелее и раскованнее, но Вдова к тому моменту, прекратила любые попытки. Сомневаюсь, что она запамятовала, моя непроницаемая немота, достаточно приметная каверзь, — как-никак ежечасно сталкивается с этой стеной. Пророчить мне большое будущее, при моих-то изъянах, несколько лицемерно. Я быть может и не задумался бы над этим, но здоровяк не двусмысленно дал понять, что я недооцениваю возможности Вдовы. Откуда ему вроде знать, но он, сдается мне, в курсе дел, проворачиваемых Доктором Чумы. Оно и верно. Ничто не стоит на месте. И чую я, что Вдова ни только недалёко от него ушла, но и не отстаёт по части, с позволения сказать, научной деятельности. У всего этого есть и оборотная сторона. Там, где я, как показывает практика, готов рискнуть жизнью ради неё, она о моем благе, вполне может задумываться в последнюю очередь. Пожалуй, ведущая моя проблема, привязываться к людям, и лоб в лоб сталкиваться с завышенными ожиданиями. Неверно, может, строить псевдотеории на основе витиеватых намёков, но они строятся сами, вне зависимости от того, хочу я этого или нет. И тут лишь два варианта: либо медицина бессильна, либо ей просто наплевать, — единственные, на сегодняшний день, вразумительные обоснования бездействию Вдовы. Но и они сводятся лишь к одному, ибо словами древних: «Debes, ergo potes», — должен, значит, можешь.

Мрак в подвальной комнате с чёрными шторами становится гуще, по мере того, как догорает крохотный фитиль свечи, заплывший восковыми слезами. Вдова, вернувшись, готова чуть ли не наизнанку вывернуть здоровяка, дабы постичь его неординарную природу. Мой энтузиазм к этому делу, бесследно улетучился, и я просто стою подле стола, бесстрастно наблюдая за всеми манипуляциями.  Мадам отводит верзилу к стене, ставит под засечки; здоровяк вынужден пригибаться, потолки в подвале невысокие. Чтобы измерить монстра Вдове приходится прибегнуть к помощи деревянной портновской линейки, — в детине и впрямь больше восьми футов роста. Затем она ставит его на весы, быстро подставляя гири, — он весит не много не мало два с лишним центнера, что я и без того ощутил на своём горбу.  Я очнулся от поработившей меня путаницы мыслей лишь когда здоровяк на вопрос Вдовы:

— Что послужило таким физическим изменениям?

Уверенно ответил: 

— Время.

Он таким родился, это предельно ясно, однако Вдова никак не унимается, отказываясь верить в его естественное происхождение. Я же в этом не сомневаюсь. Здоровяк, конечно, изрядно уникален, но следов какого-либо хирургического вмешательства, нами обнаружено не было. Я могу даже не пытаться донести это до Вдовы, она неуёмно ищет ответы, которых нет, не видя, что ответ прямо перед её глазами. Не знаю кто он: просто ошибка природы, Бога, или же совершенно иной виток эволюции, — но таким он явился на этот свет, и таким он его покинет.

Меня же так и подмывает покинуть лабораторию, просто нет никакого желания здесь находиться. Огорчение, кажется, тягостнее вдвойне, когда преподносит его, тот, за кем ты слепо шёл полжизни. Это всё равно что идти под парусами на огниво маяка, в одиночестве, сквозь непроглядную ночь длинной в года, в поиске хоть одной живой души, а достигнув его, понять, что это не маяк вовсе, просто сороки свили гнездо на высоком обелиске, и огонь — не больше чем блики луны на краденных побрякушках. Игра света, тени, и воображения.

Движение воздуха позади заставляет меня оглянуться. В дверном проёме застыла тотемом пиратка. Таращиться на бугая, мирно переживающего кружения Вдовы вокруг своей оси, будто спутника вокруг планеты, но приковав свой взгляд к пиратке. Его лицо не выражает ничего, он просто смотрит на девицу, как на неодушевлённую куклу, но из-за своего пригнутого положения, кажется, что взгляд его исподлобья и очень грозный. Мари, в свою очень, кажется, напрочь позабыла на кой чёрт заявилась в подвал.

— Якорь мне в бухту!.. — вырывается у неё на выдохе. Флибустьерка усмехается, с ироническим удивлением взирая на здоровяка, увлечено осматривает его с головы до ног. — Ну и образина. Ему бы топор в руки, — говорит она Вдове, упирая руки в бока, — и к нам на борт. Боцман бы вышел на славу.

Это вряд ли, — думал я, заглядевшись на девчонку. В ней вроде нет ничего женственного, но она все же сногсшибательна. Просто так. Сама по себе. Дело в силе харизмы, наверное, в том, что её манеры оставляют желать лучшего, в экзотически шоколадной коже, в чёрном огне в глазах. Это так нетривиально, что воистину шокирует и завораживает. Вдова поравнявшись со мной плечами, хмурится.

— Кажется, я строго настрого наказала тебе не спускаться в подвал.

Фыркнув, корсарка скрещивает руки на груди.

— Не очень-то и хотелось. Снуёт кто-то вокруг хибары, — оповещает она следом, посматривая на «свирепого» здоровяка. — Да главно, тихо так, тише крысы в трюме.

Мадам, дублирует её защитный знак, и, задумавшись, таит улыбку.

— Кошка? — предполагает она манерно отставив руку, согнутую в локте.

Кстати, да, где эта мерзопакостная скотина? Который день уже на глаза не попадается. Надеюсь, её загрызли собаки.

— Я имею в виду, кого-то покрупнее и поразумнее, что не понятного, — в ответ на всеобщее молчание Мари раздраженно закатывает глаза к потолку. — И раз уж вы, все здесь... — разводит она руками более чем многозначительно.

Не хочу смотреть на Вдову. Прямо сейчас я сгораю от желания сомкнуть свои руки вокруг её шеи. Но всё же поворачиваю голову, и взгляд мой говорит лишь одно: я предупреждал Вас, мадам.

Похоже, причалили Спруты, в нашу гавань разбитых грёз. Вдова, конечно, теряет всякий интерес к бардадыму, однако держится отважно. Мне бы хоть толику смелости этой женщины. Честно, боюсь смерти. Мне просто кажется, я совсем ничего не успел. Думается такая отвага и гордость пред ликом хладной, присуща лишь тем, кто эту жизнь успел испробовать на вкус. Я не успел. И надежды неутолимо движут меня вперёд. Я не напился. Но взгляд Вдовы, становясь настороженным, отсылает меня в рейд. Воспротивился бы, но нет сил, — что-то пожирает изнутри, будто поганый червь поселился а голове. Нет сил. Я будто и не отошёл от яда, хотя сутки уже миновали. Поднимаюсь наверх, пиратка следом. Всматриваюсь в блёкло освещённые своды первого этажа. Не иначе звериные чутьё и зрение не дадут себя обмануть. Никого. Я вздрагиваю от лёгкого хлопка по плечу. Оборачиваюсь, и вижу как Мари взглядом кажет за окно. Снаружи. Она видела кого-то снаружи.

Мысленно, совершенно непроизвольно выстраивается картина. Над нашими головами две чаши гнева: Пиратское братство Португских Спрутов и Доктор Чумы. От первых, у нас кроется пиратка-предательница, от второго мы укрываем краденного подопытного. Нами же, собственно, и краденного. Зная Вдову, я могу предугадать, что Доктор Чумы, весьма и весьма непрост, он хитёр, и не полезет на рожон. Он бы не явился сюда. Не убедившись, что мы — не помеха. А мы не спим. А пока мы не спим, мы способны на многое. Вам здесь не научное сообщество гильдии. Мы и врачи и палачи — два в одном. Я смело пересекаю холл, и выхожу на улицу. Спускаюсь с крыльца, изымая кортик из ножен.

Взгляд сиюсекундно осматривает местность: тополя, дорога за ними, кустарники в палисаднике. Ни души. Отхожу дальше, бросив взор на крыльцо. Дверь заперта, и Мари за мной не пошла. Что ж, умная девочка.

Обхожу особняк, но так никого и не примечаю, пока не выхожу на задний двор. Я отчётливо вижу, как волнуются колосья пшена внизу холма. Ушёл по низине, и следует к озеру, к пещерам, к шахтам... Интуиция пинает под дых, и вдох спотыкается в груди. И будто бы жжёт затылок. Обернувшись нахожу пиратку, высунувшуюся из окна. Дура целится в ускользающего незваного гостя из испаньелского мушкета. Далеко! Чем только думает бестия?! Даже будь у меня при себе пистолет, я бы не выстрелил, ибо только шум поднимем. Кремнёвый пистолет длинной без малого девять дюймов в стволе, а на дальность бьёт, как девчонка. Да и вблизи, кортик метнуть, как-то сподручнее. А она мушкетоном целит, лярва палубная! Точно соль морская мозги проела. Я машу ей руками над головой, призывая включить свой умишко, но она хладнокровно провожает взглядом беглеца не снимая с прицела.

— Только не стреляй! Только не стреляй! — я буквально читаю мантру одними губами. Откуда вообще у неё пистолет? При ней же не было оружия, когда она вломилась в дом прошлой ночью. Когда только успела раздобыть, казалось бы, но огнестрел явно бывалый, пиратский, инкрустирован позолоченными накладками. Зараза, неужто припрятала загодя. Хотя, я её не обыскивал, мушкетон вполне мог уместиться в голенище сапога. И она вполне могла меня пристрелить в упор. Но не сделала этого, умыкнув у меня кинжал. Значит сознаёт, что шороху наводить — не лучшая затея. Наконец, девица, отведя большим пальцем затвор, опускает руку с оружием, и роняет на меня свой холодный чёрный взор. Неужто дошло, чёрт возьми! Переведя дыхание кручу пальцем у виска, совсем, мол, ополоумела?..

— Пятница, — качает она головой и прищуривается, смотря вдаль. — Дрянной денёк для выхода в море...

Я не до конца понимаю к чему она это, но Мари скрывается в комнате и запирает окна, так что если и была возможность узнать, то она бесследно исчезла. Может, дело в пиратских суевериях. Да, определенно есть такое, только дурак, не соблюдает приметы в царстве вод и опасностей, так, как только дурак выходит в море в пятницу. Причин много, хотя бы то, что в этот день был распят Христос, и в этот же день Ева соблазнила Адама в райском саду. Бритальский флот попытался преодолеть этот предрассудок, спустив на воду корабль Её Величества «Фрайди», что означает Пятница. Он был заложен в пятницу, капитана звали Джим Фрайди. Корабль отплыл в пятницу и больше его никто ни когда не видел. Ох, уж мне эти мистические предрассудки. От вмиг отхлынувшего нервного напряжения двоится в глазах. Одно радует, то были не Спруты по душу некоторых флибустьерок, иначе бы мы уже полегли здесь костьми. Выходит, я просчитался по поводу Доктора. Или о чём-то не знаю. Каждый прожитый день здесь становится всё опаснее и опаснее.

Набираю полную грудь воздуха и устало приземляюсь на ступень. Промозгло так, что аж пар валит изо рта. Чувствую до боли знакомый запах осени. Близится время тёмных зонтов, кровавых клёнов и молочных туманов. Кажется каждый мой год находит своё завершение отнюдь не в декабре, а именно осенью. Постепенно. Это происходит медленно, осторожно, как листопад, и однажды, наблюдая за падением багряного листа, вдруг осознаёшь, что вот и всё — подошёл к концу ещё один год. Древние, отмечающие смены циклов по дням равноденствия, зрели в корень — лето умирает с листьями, там же год уходит на покой до весны. Осенний день еще хранит тепло, а ночи уже холодные, звёздные... Звёзды становятся ближе и яснее, в небе над полями можно полюбоваться созвездием Девы, украшением звездного неба осени, звездой Спика. Кажется, можно дотронуться до этих манящих звёзд. Но это не так, нет. Это как со стремлениями: кажется, вот оно, вот он всего-то один единственный шаг, — и ты достигнешь желаемого. Кажется. Только голые, хладные стволы, безразличные к твоей жизни, ибо их собственная сама засыпает — вот, что такое осень.

На крыльцо выходит Вдова, подбирает юбки и усаживается рядом. Смотрит на звёзды, нарочно выпускает облако пара одним выдохом, и поворачивается ко мне вполоборота.

— Кто это был?

— Не Спруты, очевидно.

Она кивает несколько раз подряд, прибывая в раздумьях. Очень внимательно всматривается в моё лицо, находя, по всей видимости, что-то интересное в моём угрюмом настрое.

— В чём была причина болевых ощущений? — интересуюсь я, лишь бы отодрать от себя этот проницательный взгляд.

— Защемление нервов меж позвонков, — отвечает Вдова, делая вид, что попалась на мою отвлекающую уловку. Как бы не так! По крайней мере, она поняла, что я не в духе, и докапываться до меня с деликатными расспросами бесполезно.

— Чем вызвано?

— Видел растяжения кожного покрова в районе поясницы?

— Признаться, я вообще мало что видел в тот момент.

— Непропорционально ускоренный рост, — отвечает Вдова, — это и вызвало защемление.

— Каков вердикт?

— Он разумен, крепко слажен; серьезно повреждён мозг, видимо, ещё в утробе. Но назвать его выродком, язык не поворачивается, — она долго блуждает в моих глазах, прежде чем спросить: — Ты чем-то расстроен, Себастьян?

Вопрос риторический. Но ей об этом знать необязательно. Напуская на лицо морок подоброжелательнее, я с улыбкой отвечаю:

— Ну что Вы, мадам. Что-нибудь ещё?

Но она чувствует эти грозовые тучи, растущие в моей груди. Всё-то она знает, ведьма, её не провести. Догадывается ли о сим антецеденте, — какая, впрочем, разница. Мадам уходит, сказав напоследок лишь остерегающее:

— Не засиживайся — холодно.

[...]

— Кто обучал Вас медицине? — спросил я однажды. То был один из обыкновенных вечеров в библиотеке, где Вдова забивала мою голову теорией. Она нескоро нашлась с ответом, поддаваясь, видимо своим воспоминаниям и отрадным и горьким.

— Традиционной — отец, — встретив мой зачарованный взгляд, предвкушающий рассказ, Вдова, немного подумав, продолжила: — Он был доктором. Сперва, отец и не полагал, что моя тяга серьёзна, считая, что это просто детское подражание. Но годы шли, а интерес не исчезал. Вскоре, он взялся меня обучать.

— Зачем? — удивился я тогда. — Разве он не понимал, что Ваше рвение к науке... бесплодно?

— Он так же понимал, что моё замужество бесплодно, тем паче.

И оказался безошибочно прав. Дело не в вере, не в набожности, — отъезд в монастырь случился много позже. Просто не создал ещё Вседержитель того мужчину, который стал бы терпеть её нрав, как и того, которому бы она подчинилась. Отец, сознавая, что его дочери уготована доля не из лёгких, во времена, где женщина полностью зависит от мужчины, и без него по определению обречена вести нищенское существование, оставил ей богатое наследство. И вот уже около двадцати лет, оно держит её на плаву. Однако даже с учётом того, что мадам не имеет привычки жить на широкую ногу, она тем не менее ни в чём себе не отказывает. Подобные расходы, в расчёте на года, неминуемо бы её обанкротили, — я очень сомневаюсь, что доктор наук, без каких-либо сопутствующих титулов, успел нажить миллионы. И всё же она не лукавит. Она унаследовала главное богатство своего отца — его ум. Вот оно её наследство. Загвоздка лишь в том, что Вдова никогда не имела возможности заниматься медициной открыто, — её бы подняли насмех.

— Я не имею полномочий выдать тебе диплом. Но знаю того, кто имеет, — таковы были её слова. Ей не посчастливилось родиться в эпоху мужчин. И хотя она не желала подчиняться, она и не восставала; не желала становиться чьей-то собственностью, но и не принадлежала всецело сама себе, ибо действовала в чьей-то тени. Кто он, отбрасывающий эту тень? Возможно, когда-то им был Доктор Чумы, этот сеньор Тьеполо. Но их сотрудничество явно давным-давно прекратилось. Есть кто-то ещё в этой комбинации. И это не я. Не сейчас. Вероятно, в перспективе, но ещё не время. Есть кто-то третий. Она должна иметь стабильный доход от научной деятельности, пусть даже это какая-то доля от гонораров, и всё же. Чьим именем она прикрывается всё это время? Именем отца? Но он мёртв, и всем это известно. Зато ей известна вся богема и поимённо и в лицо, при том, что никто из них её не знает. Впрочем, это вполне в духе Чёрной Вдовы, — знать всех и оставаться неизвестной переменной.

Все эти мысли, как наваждение нахлынули, стоило мне только сообразить, что Мари, ни за что бы не услышала поступь Доктора Чумы, ибо даже поступь его протеже, мягче кошачьей. Кто-то откровенно шарился вокруг дома, наверняка заглядывал в окна, и может бы даже решился войти, но Мари его спугнула. Он, кем бы он ни был, видел её впервые. Или я переоцениваю возможности Доктора, случается ведь, что ученик превосходит своего учителя. А он им был, вне всяких сомнений, слишком уж у них много общего, что присуще либо супругам и близким друзьям, либо наставникам и подопечным, либо любовникам. Последнее Вдова яро отрицает, а первое невозможно, так что вывод напрашивается сам собой. Не отец учил её класть жертву за жертвой на алтарь науки, о, нет. Доктор Дайон по слухам, был славным мужиком. Хотя Вдова по слухам, та ещё праведница, однако...

Можно было бы спросить её об этом прямо, а не воображать себе чёрт знает что, но я всё ещё не готов придушить проснувшуюся гидру внутри. И вроде понимаю, что ждать  от неё чего-то большего, а поняв, что это априори было глупо, злиться, совершенно по-детски, не зрело, но я и не бьюсь об заклад, что повзрослел. Ни черта подобного. Я промежуточная форма жизни: уже не ребёнок, но ещё не мужчина.

Перерываю ящики комода в поисках чёрного галстука, ибо грёбанное искусство «де се дэветир». Светская жизнь требует от тебя костюма от кутюр, даже если траур, и тебе абсолютно наплевать, ежели не на этикет, то на усопшего.    Портные, обихаживающие потребности знати, столь востребованные сукины сыны и уважаемые члены общества, что вхожи даже в тот светский круг, в который представители иных слоев буржуазии смогут попасть только лет через пятьдесят. Чёртова иерархия. Вдова войдя в мои покои, застаёт меня в одних портках. Всплеснув руками, она пересекает душную комнату, и распахивает тяжёлые шторы. Полуденный свет вырезает мне глаза, а Вдова, как ни в чём не бывало, подцепляет с постели мои  узкие кюлоты, и швыряет мне в руки. 

— Пошевеливайся, — проходя мимо, вытаскивает серебристый муслиновый галстук из ящика, и кладёт мне на плечо. — Одень этот, и побыстрей, что как барышня, ей богу.

— Серый? Чтоб потом до скончания века шептались, дескать это я Гизо со свету сжил? — намекаю я на этическое нарушение скорбящего образа. Вдова усмехается, смотрясь в высокое зеркало около гардероба.

— Загадка, разгадка, и семь вёрст правды...

— Я бы попросил, — бормочу я с укоризной.

— Поживее, Себастьян, — распоряжается мадам, прежде чем выйти.

Уже внизу перед выходом, она поправляет мне чёрный фрак, с высокой застежкой.

— Надо же, маловат стал в плечах, — её руки слабнут, и скользят на воротник; глубокомысленный взгляд, проникает в мои глаза, как золотой песок. Горький взгляд. Что ж, мамаша Гизо значила для неё куда больше, нежели для меня.

[...]

Пряжка на туфлях, наверняка бренчит, как шаманский бубен, прям чувствую. Капелла при церкви Святого Иосифа, сооружение лучшей школы архитектуры ушедшего столетия. На самом деле ничего красивее ансамбля собора в Скитье нет. Ни ратуша, ни самое роскошное поместье не сравнятся с этими зданиями, низошедшими словно бы прямиков с Геликона. Купол капеллы покоится на цилиндрическом барабане, пронизанном четырьмя большими арками. Белокаменный свод округлой формы, подчёркивает оконные стрельчатые проемы, освещающие живопись стен. Опорные колонны вынесены наружу, и выстроены по всей линии фасада, подчеркивая силуэт здания, поражающего своим изяществом и величием.

Я поднимаюсь по ступеням, не чувствуя ног, — они помнят это место излишне хорошо, они считали эти ступени буквально намедни.

В конце прохода на постаменте перед алтарём расположен гроб из дорого чёрного дерева, отполированный до блеска водной глади, декорированный серебряными ручками и деталями. Внутри обит сумаркандским красным шёлком. Вдова никогда не падёт в грязь лицом, когда дело касается вкуса. Несколько зловеще, но право, красиво и утонченно. В эпоху изысканного рококо, она тяготеет к мёртвой викторианской готике, но эта тяга выделяет её на фоне прочих. Вдова. Все и впрямь думают, что она вдова, думают, была замужем, думают, что я её сын, — дьявол, как просто напустить пыли в глаза. Как это просто, оболгать каждый свой шаг, и как тяжело, каждый свой шаг оправдать.

Служба вот-вот начнётся, мы устраиваемся на лавке в первом ряду. Расписанный купол давит на темя библейскими картинами.

Вдова договорилась о захоронении рядом с отцом на старом кладбище за церковью. У Гизо никого не было, и мы с Вдовой единственные близкие ей люди, остальные, пришедшие проститься, с нашей и окрестных улиц, и просто все, кто знал её на протяжении долгих лет: ростовщики, торгаши, портной с женой, доктор с семейством. Своды наполняются людьми. Священник начинает читать. Мне неуютно. Из кожи готов вылезти, только бы всё поскорее закончилось. Меня, что-то очень тревожит в последнее время. Будто сам не свой. Я всегда так просто относился к устоявшемуся образу жизни, но стоило руслу разлиться, стоило вклиниться чему-то новому, неожиданному... Я этого не предвидел, и не хотел. Я лишь сейчас по достоинству оценил наше уединение. Те времена, когда существовали только я и Вдова. И Гизо, но к ней я хотя бы привык. А вот пиратка может откинуть фокус в любой момент. Впрочем и Гизо, как оказалось не верёвкой была подпоясана... Вдова немного склоняется, привлекая моё внимание.

— Знаешь, я сегодня совсем не спала, — признается она, чем повергает меня в шок. Не к добру эта откровенность. Люди странно реагируют на односторонний диалог Вдовы, как вдруг я понимаю... она не говорит. Она делает ровно тоже самое что и я, просто открывает рот. Часто ли она так делает? — зачем? — дабы не быть услышанной, или же я тому причина?.. — Я заметила это сразу же, но отвлеклась. Услышав сердце справа, я было подумала, что у него органы расположены зеркально. Это редкая аномалия, но встречается. Однако прослушивая грудную клетку, я услышала стук и слева, — тогда лишь понимаю о ком она говорит. Здоровяк. И Вдова, изрекает мысль зародившуюся у меня с её слов: — У него, мне кажется, два набора органов.

— Это уже любопытнее. Вскроете? — интересуюсь я, озираясь по сторонам. Чёрт возьми, она и впрямь говорит со мной лишь губами.

— Нет. Живой, он представляет куда больший интерес. За сколько ты собираешь ту мандаринскую головоломку? — интересуется она внезапно, начисто меня огорошив.

— Полминуты, плюс-минус

— Десять, — выкладывает она результаты здоровяка. Так вот чем она занималась всю ночь...

— Неплохо, согласен.

— Секунд, — уточняет Вдова, и я на какое-то мгновение теряю границы реальности. Не вяжется это в уме, не... невозможно! Разум бунтует, но она спокойно выдерживает мой потрясённый взгляд. И без особого энтузиазма говорит мне:

— Если тебе это польстит, он не может концентрироваться на нескольких задачах одновременно.

— О, это, конечно же, всё меняет, — бормочу я с кислой миной. Не то чтоб я мнил себя сверхразумом, но я надеялся на лучшее.

— В корне, — подчеркивает Вдова, и я замечаю ухмылку, которую она скрупулёзно кроет за вуалью. — У тебя есть задача и множество путей её решения. Из множества ты выбираешь максимум, и продумываешь каждое наперёд. Какое-то из них так или иначе окажется верным, и уже тогда ты сосредотачиваешься на нём, и решаешь задачу. Потому ты затрачиваешь больше времени, он затрачивает меньше, ибо из множества сразу же выбирает одно, сосредотачивается на нём, продумывает, отметая прочие пути решения. Но если он ошибётся в выборе пути и зайдёт в тупик, ему придётся начать всё сначала. Ты же в любой момент можешь избрать из максимума, и изменить направление, опять же не упуская из виду всех альтернатив. И это в разы надёжнее, будучи всегда готовым к любым поворотам ты защищён в форс-мажорных ситуациях, что даёт тебе возможность импровизировать. А дабы следовать скорым путём, избегая ошибок, нужно быть гением, кем он не является. Эта модель была ему привита. С головоломкой, которую ты даже на первых парах собирал за считанные минуты, он возился без малого четверть часа, то и дело попадая впросак.

И тут я понял. Я рассмотрел не все варианты. Я был так ослеплён, чередой случайных событий, что позабыл о главном. В этом проклятом городишке постоянно кто-то дохнет и пропадает. С таким постоянством, что это стало нормой. Но когда преступление не ограничивается крестьянской девкой, торгашом, или ещё кем из низшего сословия происходит следующее: отклонение от нормы, как следствие, преступление выходит в свет и это замечают. И как ни абсурдно, второй по значению и влиянию инструмент власти после короны — церковь.

— Пастер, — доходит до меня, наконец. Вот кто следил за домом, следил за нами... Нет, не сам отец Плуто, этот старый мужеложец, припрятан в ларчике Вдовы, уж не знаю, что она собирается с ним сотворить, но он в дальней серой комнате подвала, и покамест жив, ибо я не отвозил его останки в топь. Кто-то явно прищемил нам хвост, какой-то комиссар, расследующий исчезновение Пастера. Проклятье! Да мы же одной ногой на плахе! Вдова, между тем, облегчённо вздыхает, при том что вообще-то находится на месте преступления!

— Слава Богу, — окинув меня взглядом гордого учителя, мадам похлопывает меня по колену. — Я уже начала опасаться, что ты так и не сообразишь.

Кстати, я родился в ночь на пятницу.