Глава 2. Заговорщики из Ривхольма

К юго-востоку от столицы, вверх по течению реки Флог располагалось поместье Ривхольм. Хозяин навещал свои владения не чаще, чем раз в полтора года, но жизнь там текла своим чередом, без вмешательств извне, в согласии со сменой времён года. Её обитатели занимались овцами и лесом, как и все остальные жители горной части страны. В состав поместья входило несколько небольших ферм и лесопилка, а также господский дом, построенный недавно, чтобы обветшать, но чуждо-пустой, чтобы казаться уютным и гостеприимным.

Управляющий усадьбой Жоакин Мейер проснулся, как обычно, с рассветом. Был ранний апрель и двадцать седьмая весна его жизни. Лёд уже отпустил берега, и скоро должен начаться сплав брёвен, поэтому у Жоакина была масса дел. Он быстро, но аккуратно оделся в чистые брюки, свежую рубашку из жёсткого льна и бурую рабочую куртку. Густые чёрные волосы он нетерпеливо зачесал пятернёй назад и спрятал под кепкой. Сапоги были по обыкновению начищены до зеркального блеска, хоть он и знал, что чистота в деревне мимолетна, как бы он ни пытался её поддерживать.

Как и во все предыдущие дни, что он занимал свою должность, Жо Мейер начал обход поместья с дальней лесопилки. Он шёл по тропинке в гору, вдоль берега реки. Путь этот всегда был немноголюден, и даже если кто-то шёл ему навстречу, никто не осмеливался здороваться и прерывать ход его деятельной мысли – такая прогулка была неотъемлемой частью распорядка. Когда Жоакин, наконец, достигал лесопилки, в его голове выстраивался чёткий план действий на весь день.

Рабочие уже ожидали его, готовые к смотру. С тех пор, как молодой человек занял свою должность, он ввёл строгие порядки и расписание. Мужчины должны были быть на месте к его приходу. Без опозданий, без оправданий. Пьяные и похмельные отправлялись домой, не получив дневного жалованья, кроме, разве что, старого Юхана, который не делал без фляжки и шага вот уже тридцать лет, но сохранял кристальную ясность и живость ума. Удостоверившись, что всё на своих местах, и сделав пометки о необходимых новых верёвках из пеньки, Жоакин развернулся и пошёл в сторону усадьбы. Несмотря на утомительные расчёты, он не жалел о том, что ввёл ежедневную выдачу жалования рабочим – это не давало им расслабиться.

На обратном пути он посетил ферму и осведомился о том, кто из молодых пастухов поведёт стадо на горные пастбища через неделю. Ещё раз окинув взглядом ферму и произведя вычисления, ведомые только ему, он удовлетворённо кивнул своим мыслям и направился к заднему двору усадьбы, чтобы собрать всех горничных и объявить о начале большой весенней уборки особняка. Едва Жоакин вышел за ворота фермы, он резко остановился на вершине небольшого холма и уставился на дорогу вдали. По направлению к усадьбе двигались два экипажа, поднимая облака пыли. Он не получал никаких извещений о приезде графа, поэтому быстрым шагом устремился к подъездной дорожке, чтобы выяснить, что случилось. Издали заметив его движение, служанки гурьбой поспешили следом за ним, простодушно удивляясь перемене в его поведении.

Когда оба экипажа остановились у главных ворот, вся прислуга особняка в полном составе уже выстроилась у входа. Их возглавлял молодой управляющий, который, нахмурив густые брови, пристально разглядывал гербы на лакированных дверцах, обитых медью. Первый был ему знаком – он принадлежал графу Траубендагу, хозяину поместья Ривхольм. Второй был похож на государственный герб Кантабрии, насколько Жоакин его помнил.

Кареты остановились, и прошло не меньше минуты, однако, никто не показывался. Служанки любопытно вытягивали шеи и привставали на цыпочки, пытаясь хоть что-то разглядеть. Наконец, из второго экипажа вышли два констебля в васильково-синей форме и направились к графской карете.

– На выход, ваше благородие! Прибыли.

Спустя пару мгновений дверь открылась, и из экипажа выбрался сутулый, бледный и растрёпанный молодой человек в золотистом пенсне. Не глядя ни на кого, он направился к дверям особняка. Констебль остановил его, придержав за плечо.

– Напоминаем, что вам запрещено показываться в столице вплоть до специального распоряжения Его Высочества короля Иоганна Линдберга Четвёртого.

Юноша дёрнул плечом, освобождаясь от его из хватки представителя закона, продолжил свой путь, провожаемый удивлёнными взглядами служанок и, наконец, скрылся за дверями.

– Позвольте узнать, господа констебли, – обратился к ним Жоакин, дождавшись хлопка входной двери, – Что здесь происходит?

– А вы кто такой будете? – подозрительно прищурился тот, что помладше, тем временем как второй уже закурил папиросу и отвернулся в сторону дороги.

– Я являюсь управляющим этой усадьбы, а потому имею право знать.

– Что ж... извольте послушать. Попал ваш молодой господин в опалу, в столицу ему больше нельзя. Специальный указ. Пусть тут говорит и пишет, что захочет, а в город ни-ни, под угрозой расстрела. Вы ему почаще об этом напоминайте, – не желая продолжать разговор, констебль попрощался коротким кивком головы, и стражи порядка сели в экипаж.

Жоакин ещё какое-то время молча провожал взглядом удаляющуюся карету, прежде чем обернулся к служанкам, которые так и стояли толпой у входа и строгим тоном произнёс:

– Сейчас уже начало десятого, – он откинул крышку часов и развернул их циферблатом к женщинам. – А завтрак у нас ровно в девять.

Не дожидаясь продолжения, горничные и кухарки бросились врассыпную, готовые заняться каждая своим делом.

* * *

– Ты объясни мне толком, будь любезен, сымать чехлы или нет? Неделя как прошла! Разве ж можно? – допытывалась у Жоакина пожилая горничная, прикрывая бледный старческий рот платочком.

Управляющий раздраженно дёрнул подбородком. Эти чехлы у него уже в печёнках сидели, будто всем так не терпелось обнажить мебель, разбудить особняк и сделать его похожим на настоящий господский дом. Хотя с момента прибытия молодого графа его раздражало очень многое.

– Отдадут приказ – снимем, дело нехитрое. Меньше выгорит и пропылится. Может, ему и ни к чему все эти диваны. По крайней мере, он не покидает кабинета.

– И не ест почти! – обрадовано вступила на знакомую почву старуха. – Намедни ему девки обед приносили, а он только сыр и взял! Даже дверей им путём не открыл. Может, он умом тронулся? До чего человека жизнь-то довела!

– Сплетни прекратить немедленно, не нашего ума дело. Сегодня солнечно, просушите все перины, до единой. В обед проверю.

Жоакин дождался, пока горничная удалится, а сам направился к хозяйскому кабинету, источнику всех его нынешних проблем и тревог. Он не опустился до подглядывания в замочную скважину, но встал у запертой двери и прислушался. Внутри можно было различить шлепки босых ступней по паркету, шорох бумаги и невнятное бормотание. Возможно, молодой граф и вправду безумен? Тут же, точно в подтверждение его мыслей, послышался внезапный звон стекла и дробь сыплющихся осколков. Из кабинета раздался крик отчаяния:

– Слепцы! Мещане, ублюдские закостенелые мещане!! – Вопли перешли в судорожные рыдания, каких Жоакин никогда не слышал от взрослого мужчины. – Я пуст, боги, я совершенно пуст! Мне даже сказать нечего...

– Как бы рук на себя не наложил, а? – громким шёпотом посетовали прямо у локтя Жоакина. – Что тогда старому господину скажем?

Он резко обернулся и увидел всё ту же горничную. Как только подкралась?

– Поди уже, бабка! – заскрипел зубами молодой человек. – Пьян он,– развернувшись на каблуках, Жоакин размашистым шагом понёсся вон из усадьбы.

Прочь, прочь отсюда! Ярость разрывала ему грудь и требовала немедленно выпустить её на волю. Никто не должен видеть его таким. Наконец, он достиг обрыва над глубоким оврагом, который обозначал границу поместья. Здесь он упал на колени, прямо на сырую землю, и глухо зарычал, ударяя кулаками по первой весенней зелени и мелким цветам. Он впился смуглыми узловатыми пальцами в молодую траву и принялся выдирать её с корнем, с налипшей почвой, и с силой швырять в овраг. Он бросал и бросал комья земли с травой, повторяя:

– Сдохнешь – туда и дорога! Сдохнешь – туда и дорога!! Сдохнешь – туда и дорога!!

Выплеснув свой гнев, Жоакин тихо прислонился к стволу дерева, растущего у обрыва. Приезд молодого Леопольда Траубендага побудил его к мыслям, на которые раньше не было ни времени, ни сил. Никто иной, как Жоакин Мейер, нищий сирота с южной кровью, что так бросалась в глаза, поднял усадьбу из дерьма и разрухи! После предыдущего управляющего – прощелыги и вора – здесь всё было в руинах, производство шерсти и древесины простаивало, а рабочие спивались и избивали полуголодных жён и детей. Граф заметил его, молодого, амбициозного и даже грамотного, дал ему эту должность, возложил на него обязанности по управлению хозяйством. И Жоакин оправдал его надежды. Всего за два года он отстроил заново флигель для слуг, три амбара и графский скотный двор. Новые порядки быстро стали приносить прибыль. Усадьба процветала, как никогда прежде.

Этот слизняк, этот жалкий пьяница Леопольд... Рождён в шелках, вскормлен на серебре! А теперь по ночам тайком таскает вина из подвала, будто крадёт их. Именно он станет обладателем этой земли, этих угодий и стад. Он не заслужил их, не заслужил ничего из того, чего добился Жоакин Мейер. Эти земли должны принадлежать именно ему. Но крестьянин Жо недостаточно хорош, и никогда не будет. Так устроен мир. Успокоившись, Жо направился обратно к особняку, чтобы проконтролировать сушку отсыревших за зиму одеял и перин. Пусть всё идёт своим чередом.

* * *

Через пару дней в особняке разыгрался скандал, который едва не выбил Жоакина из колеи. Спустившись в подвал за луком и уксусом, молодая кухарка обнаружила там спящего господина в одном исподнем. Тот очнулся, в пьяном бреду потянулся к девушке, схватил её за руки и понёс какую-то околесицу. Служанка, естественно, перепугалась, вырвалась и в слезах побежала жаловаться Мейеру, клянясь, что больше она в подвал ни ногой. Ненависть снова сжала голову Жоакина тисками, он боялся только одного – не сдержаться и придушить это ничтожество собственными руками.

Он тут же спустился в подвал и обнаружил там графа Леопольда, стоявшего в темном углу на четвереньках, в одной долгополой белой рубашке, довольно грязной и заношенной. Герцогу было дурно с перепоя и его тошнило прямо на каменный пол. Жоакина передернуло от омерзения. Он дождался, пока молодой господин откашляется, стиснул обеими руками кепку и обратился к нему:

– Герр Траубендаг, ваша светлость?

– Чего тебе, – сиплым голосом отозвался тот из угла.

– Позвольте сказать лишь одно. Вы граф и вольны делать со своей жизнью всё, что вам вздумается. Но не мешайте вашим людям спокойно и честно выполнять свою работу.

Леопольд осоловело уставился на дерзкого простолюдина. Вино ещё туманило его взгляд и мешало сосредоточиться. Наконец он разглядел Жоакина, его рослую фигуру и серьёзное лицо.

– Не угодно ли вам, чтобы я проводил вас в одну из верхних комнат? – сухо спросил Жоакин.

– Сам дойду, – прохрипел Леопольд, поднялся и шаткой походкой, цепляясь за полки с бутылками, двинулся к выходу.

* * *

Отары овец покинули, наконец, свои загоны, и их увели на ближайшее плато на весенний выпас. Теперь на их счет можно было не беспокоиться, пока не начнут снова ягниться. Жоакин отправил короткое деловое письмо управляющему соседнего поместья, располагавшегося ниже по течению, чтобы сообщить о начале сплава. Их хозяйства вынуждены были сотрудничать из-за особенностей реки: лесные угодья располагались на территории Ривхольма, поэтому брёвна заготавливали местные работники, обрубая ветки и сучья. Приготовив, их спускали на воду, но россыпью – течение было слишком бурным, с порогами, и не имело ни малейшего смысла вязать древесину в плоты. Ниже, в долине, лес почти не рос, зато река была более спокойной. Там вступали в дело опытные плотогоны, что связывали стволы между собой и плыли на них до самого морского порта, где к древесине приценивались покупатели. За это соседи получали щедрый процент от сделок. Молодой человек внимательно перечитал текст послания и поставил незамысловатую, без росчерков, подпись.

Теперь нужно было передать письмо с каким-нибудь мальчишкой из дворовых и проведать сплавщиков. Неподалёку от одной из ферм река делала коварный поворот, совсем не крутой, на первый взгляд, но брёвна там то и дело вылетали на берег. Туда вставали на вахту самые крепкие из мужчин и, стоя по бедро в холодной воде, длинными баграми отталкивали плывущие деревья, не давая им увязнуть в гальке и сцепиться между собой – это остановило бы весь поток. Нередки были случаи, когда кто-то получал травму, не удержавшись и оказавшись зажатыми между двух брёвен. Поэтому важны были все руки, на берегу тоже, если понадобится помощь. Жоакин чувствовал себя спокойнее, находясь рядом, а потому отправился прямиком к сплавщикам.

Он шёл привычной дорогой и заметил старого Юхана, прихрамывающей походкой спешащего ему на встречу. Зашевелилось нехорошее предчувствие. Работник издали завидел управляющего и замахал руками в знак того, что его-то он и искал. Жоакин прибавил шагу, чтобы не заставить старика бежать.

– Что случилось? Кто-то ранен? Кто-то из новеньких?

– Почти угадали, голубчик, только ещё хуже, – Юхан хрипло и прерывисто дышал, упершись ладонями в костлявые колени. – Молодой господин учудил, гад такой, прости меня небо!

– Продолжай, – помертвевшими губами произнес Жоакин.

– Пришёл на поворот и со всеми в воду полез! Вот как есть, с багром! Никого не слушает, выходить не хочет. А сейчас самый массив пойдет! Раздавит его, а заодно и тех, кто ему помогать станет! У него же ни сил в руках, ни опыта... Выручай, Жо, может, хоть ты с ним справишься, а? – старик поднял на Жоакина слезящиеся глаза, но тот его уже не слушал, он со всех ног бежал спасать Леопольда и других рабочих, что могли пострадать по его вине. Как бы он не презирал графа, он не желал ему такой гибели.

Уже шагов за пятьдесят он увидел, что происходит у берега: рабочие стояли в воде, готовясь к наплыву леса. Все выглядели растерянными и то и дело оглядывались на сутулую фигуру человека, стоящую чуть поодаль и совершенно не вписывающуюся в их ряды. Узнав Леопольда, Жоакин бросился к нему, вбежал в ледяной поток и, схватив за предплечье, потащил из реки. Тот был так поражен, что даже не сопротивлялся. Уже довольно далеко от берега, на лугу, Жоакин, наконец, отпустил его.

– Что вы себе возомнили? Вы хоть понимаете, что могли бы натворить?! – Жоакин и не старался соблюдать этикет.

Тот подавлено молчал, не поднимая глаз ни в сторону мужчин, которые радостно загомонили вдалеке, готовые начать свою трудную работу, ни на молодого управляющего.

– Похоже, вы не осознаёте последствий своих действий, – отдышавшись, он запасся терпением и начал объяснять. – Сейчас брёвен ещё мало, но через пару минут пойдёт основной поток, который снёс бы вас, несмотря на багор в руках. Преданные вашему дому люди... они бы бросились на подмогу, и кто знает, сколько жизней бы это унесло.

Всё так же молча, мокрый и потрёпанный граф сел на землю, сложив обмякшие руки на колени.

– Вы совершенно не приспособлены для этого дела. Оно требует рук крепких от постоянной тяжёлой работы, – продолжал втолковывать ему Жоакин. – Кажется, я уже просил вас не мешать честным крестьянам трудиться.

– Тогда мне казалось, что я понял вас, господин Мейер, – тихо отозвался Леопольд. – Я много думал над вашими словами и пришёл к выводу, что тоже должен работать, как и все. Сегодня я проснулся, умылся и почувствовал себя таким свежим, таким сильным. Мне хотелось сделать что-то полезное, – он уронил голову на руки.

– Если вам уж так захотелось испытать радости труда, то шли бы с пастухами в горы, – раздражённо ответил ему Жоакин, уже не сдерживая эмоции. – У них там спокойно и багром махать не надо.

– Я не знал дороги, а они уже ушли, – совсем убито пробормотал Леопольд.

– Так найдите себе другое дело, ваше, подходящее вашему положению.

– У меня было дело всей жизни, но теперь всё пропало...

– И что же это за дело? – спросил Жоакин, чтобы сгладить свою грубость.

– Я боролся с несправедливостью! – его собеседник отнял лицо от рук и взгляд его стал вдруг более собранным и осмысленным.

– Какого же рода несправедливость может коснуться такого человека, как вы, граф?

Леопольд расправил плечи, и, словно впервые, огляделся по сторонам. Жоакин заметил, как он защёлкал суставами пальцев, собираясь с мыслями,затем поднял на него взгляд и лёгким кивком пригласил сесть рядом. Управляющий уже пожалел, что задал свой вопрос, ему не терпелось вернуться на берег к рабочим. Он хотел было пресечь эту беседу, как и любые отвлечённые разговоры, что ему постоянно пытались навязать, но вдруг понял, что проигнорировать приглашение графа будет крайне неучтиво. Немного помедлив, Жоакин сел на траву возле него.

– Не меня, всю страну, – Леопольд вдохновенно начал, – наше общество прогнило, герр Мейер. Никто из имущих не заслуживает того, чем владеет, а достойные не имеют ничего. Я пытался бороться с этим... – он снова поник.

Жоакин с удивлением осознал: ему вдруг стало интересно, что может рассказать граф про положение дел в столице, а также про его мифическую «борьбу» с несправедливостью.

– Вот как... – протянул он, откидываясь на спину и глядя в ослепительное весеннее небо. – Не могли бы вы рассказать мне, почему у вас это не получилось?

* * *

Распорядок дня в поместье оставался неизменным, как и распорядок его управляющего. Изменилась лишь одна деталь: теперь он проделывал свой обход не один. Молодой граф тоже взял себе привычку вставать с солнцем, собирался и присоединялся к Жоакину. Поначалу это раздражало Жо, но постепенно он привык к постоянному потоку мыслей Леопольда, начал вникать в них и обдумывать, пропуская через собственный жизненный опыт. На самом деле, Леопольду даже не нужен был собеседник, ему нужен был слушатель, благодарный и вдумчивый. Понимание между ними росло.

– Наша основная проблема... в разобщённости общества... – задыхаясь после крутого подъёма, продолжал свою мысль Леопольд. – Аристократия даже не... понимает, как живёт народ, – его слабые лёгкие ещё не привыкли к постоянной ходьбе. – Мы принимаем всё как должное.

– А вы, значит, теперь понимаете?

– Отчасти, – решительно помотал головой молодой человек. – С трудом верится, что каждый хутор, каждая ферма работает на то, чтобы у графов и герцогов в столице на столе были масло и сливки, а перины набиты пухом. Я уже не говорю о работниках фабрик и заводов!.. А ведь все трудятся, как муравьи. Вы... знаете, герр Мейер, чем сейчас занимаются мои титулованные ровесники? Те, что остались в Хёстенбурге?.. Они спят! И пробудятся только лишь... к полудню, чтобы снова веселиться весь вечер и ночь.

– Вы хотели бы сейчас быть там? – уточнил Жоакин, не прерывая движения.

– Нет... Ни за что! – убеждённо заявил собеседник, валясь на землю.

Жо остановился, чтобы дать ему перевести дух.

– Суть в столпах, ведь рыба гниёт с головы. И люди растут несвободными, изначально... – взглядом Леопольд отслеживал неспешное движение облаков. – Будто должны горбатиться всю жизнь ради... бездельников, которые требуют всё больше, словно идолы прошлого! Каждый должен получать то, чего достоин, а если тебе что-то нужно – так сделай это сам!

– Вы это уже говорили, – отметил Жоакин.

– Да, ведь это правда! – Леопольд рывком принял сидячее положение. – Если ты хочешь, чтобы люди трудились для твоего блага – встань рядом с ними, плечом к плечу!

– Было б хорошо, если бы господа действительно брались за второй конец пилы... – задумчиво промолвил молодой управляющий. – А ещё лучше, чтобы господ вовсе не было... – тут он оборвал себя, вспомнив, с кем говорит.

Но Леопольд не воспринял это как оскорбление, даже наоборот.

– Действительно! К чему эти дикие древние условности? Мы ведь не больше, чем землевладельцы. Разве землёй не должны владеть те, кто её обрабатывает? Разве не должны владеть скотом те, кто его пасёт и выращивает?

– Владеть результатом труда должно государство. Но государство – это не король со своей свитой, так же как хозяин поместья – это не само поместье. Государство – это весь народ, каждый житель страны: как те, кто производит, так и те, кто следит, чтобы это производство было эффективным. Но управлять честными трудящимися должны достойные люди, знающие дело и способные, при необходимости, встать рядом и работать наравне с остальными. А не какое-то там... дворянство, деградирующее из поколения в поколение, – выдав эту тираду, Жоакин смущенно нахмурился.

– Не знал, что ты такой талантливый оратор, Жоакин, – ошеломлённо выдохнул Леопольд. – Тебе только на трибуну! – он звонко, совершенно беззлобно расхохотался.

* * *

Хотя бразды правления хозяйством и остались в прежних руках, молодой граф всё же стал вводить некоторые новые обычаи. Одним из них стал совместный ранний завтрак управляющего и графа на кухне. Кухарки, не переставая, судачили о том, что же общего может быть у двух таких непохожих друг на друга людей: один благородный, с мягкими чертами лица и светловолосый – настоящий сын Кантабрии, второй же смуглый и угрюмый южанин-полукровка, выращенный суровым дядей и выбравшийся из грязи только благодаря упорному каждодневному труду. Но, тем не менее, они сходились на том, что общение пошло обоим на пользу: Леопольд посвежел и начал нормально питаться, каждое утро уписывая за обе щеки кашу с варёными яйцами, а Жоакин стал чуть чаще улыбаться. Изумив всех окружающих, эти двое перешли на «ты» и постоянно говорили, обсуждали и спорили о каких-то совершенно непонятных вещах. В их речах постоянно звучали такие слова как «правление», «аристократия» и «власть народа». Граф выдавал целые монологи, наполненные изящными оборотами и сравнениями, а управляющий Мейер выражался гораздо короче и не в пример понятнее, но в результате они всегда соглашались и приходили к единому мнению.

Однажды Леопольд опоздал к завтраку, и никто в особняке не знал, где он может быть. Это заставило Жоакина забеспокоиться, ведь он ещё помнил случай с рекой и опасался очередных причуд графа. Он вышел на улицу и осмотрелся, но нигде не увидел пропавшего товарища. Обойдя двор и сад, Жо направился к главным воротам, где ему навстречу уже спешил довольный и радостный Леопольд.

– Я уж думал, ты снова за свои старые безумные фокусы взялся! – Жоакин с облегчением выдохнул, но тут же снова напрягся, – Или в деревню бегал девок портить?

– Да нет же! Я, может, и спятил, но совсем в другом направлении! – улыбка растянула его ребячески пухлый рот. – Наслушавшись тебя, я понял, насколько свежи твои мысли. Это же совершенно новая концепция, с ней мы можем горы свернуть!

– Что ты имеешь ввиду, Леопольд? – насторожился Жо.

Они вместе двинулись в сторону особняка.

– Пока я жил в столице, я писал для газеты, – начал объяснять граф, – ничего особенного, конечно, но у меня была своя колонка, где я изобличал пороки общества. Тогда мне казалось, что я делаю что-то стоящее, а это было всего лишь жалкое тявканье на власть. Но даже за эту малость меня упекли сюда, в то время как мои братья по идее вышли на площадь и протестовали. Зачинщики были расстреляны на месте... – тут он сильно помрачнел. – Но это значит, что даже такая мелочь как мои статейки способна повлиять на ход событий. А ты, Жоакин... У тебя светлый, незамутнённый условностями ум, а идеи идеально выстроены, словно ты получил учёную степень философа.

Они остановились у людской, вместе наблюдая за работниками, которых Жо отрядил развесить новые бельевые верёвки.

– В столице и в других поместьях у меня остались ещё друзья со схожими мыслями. Собственно, я отлучался, чтобы отправить им письма. Я пригласил их сюда, чтобы они выслушали тебя. – Леопольд положил ладонь на плечо друга, который весь сжался от этих слов. – Тебя должны услышать, Жоакин, ты не для того рождён, чтобы тут состариться и умереть среди людей, которые никогда тебя не поймут.

– Не совсем с тобой согласен, но... Когда приедут эти твои друзья-аристократы?

– Думаю, через пару дней.

– В таком случае, пора снять с мебели чехлы, – констатировал Жоакин, и они скрылись в особняке.

* * *

Дом ожил. В дни ожидания гостей, Жоакин изо всех сил старался не быть более требовательным, чем обычно, чтобы не выдать своего напряжения. Но, завидев его, горничные всё равно разбегались, как мыши, и работали не покладая рук, наводя лоск на серебро и старую мебель.

Жоакина раздирало внутреннее противоречие: с одной стороны, он не хотел говорить перед всеми этими баловнями судьбы, но с другой ему было любопытно, поймут ли его на самом деле, возымеют ли какое-нибудь действие его слова. В любом случае, у него не было особого выбора, ведь если бы он отказался, то выставил бы Леопольда лжецом.

Ответные письма начали приходить уже на следующий день. Первыми отозвались молодые помещики, чьи владения были неподалёку. Последним пришло письмо из столицы. Оно было написано строгим почерком на дорогой плотной бумаге, и его отправитель вызывал наибольшие опасения у Жоакина. Человек, написавший письмо, был государственным служащим. Хоть у него были какие-то рычаги, что могли бы быть полезными, с тем же успехом он мог донести королю на «деревенских анархистов». И если в первый раз Леопольда пощадили, то во второй этого может и не случиться. Но молодой граф был почему-то полностью уверен в этом человеке.

Гости, как и ожидалось, прибыли в четверг. Но не вместе, а по одному, растянув, таким образом, церемонию встреч, обмен любезностями и новостями на целый день. Последним, как и его письмо, на поезде прибыл столичный гость. Кучер встретил его на станции.

Наконец, все собрались в гостиной с ореховым паркетным полом и простой, но изящной мебелью времён молодости отца Леопольда. Жоакин целый день занимался, по обыкновению, хозяйственными делами, а потому был до сих пор не представлен прибывшим господам. Теперь он стоял в тени у камина и беспрепятственно разглядывал собрание «единомышленников». Все пятеро, не считая Леопольда, выглядели разношёрстно и не совсем вписывались в представления Жо о молодых аристократах. Один из помещиков, Петрик, был на удивление малого роста,с треугольным обезьяньим личиком, да вдобавок весь покрыт веснушками, что вовсе не придавало его облику благородства. Двое, Якоб и Борислав, перетащили круглый стол в центр под люстру и тут же накрыли его непонятно откуда взявшейся плотной зелёной скатертью – видимо, для игры в карты. И если Якоб был полным, со слегка одутловатым лицом, кучерявым малым и более всего походил на пекаря, то плечистый и рослый Борислав со своими густыми бакенбардами и гулким басом скорее напоминал Жоакину какого-то разбойника или моряка. Юстас, тот самый чиновник, выглядел старше своих лет и носил такие же усы, как и Жо. Управляющий отрастил их, чтобы подчеркнуть свой авторитет среди рабочих; возможно, Юстасу они служили для той же цели. Чиновник был среднего роста, русоволос и очень бледен, а одет изысканнее, но строже остальных. Пятый гость, Фабиан, такой же вычурный, как и его имя, носил длинные каштановые волосы и свободную белую блузу.Он был похож скорее на картину, чем на живого человека. Возможно, поэтому белобрысая горничная, передавая ему бутылки с вином, залилась румянцем от лба до подбородка и глупо захихикала. Нахмурившись, Жоакин про себя отметил предупредить её, чтобы была поосторожнее с этим щёголем.

– А вы, любезный Якоб, не собирались ли жениться этим летом? – осведомился Петрик светским тоном, продолжая общую беседу.

– Разумеется, между нашими семьями старый уговор, – подтвердил Якоб.

– А красива ли ваша невеста? Должно быть, она молода и прелестна!

– Не мне об этом судить, друг мой, а её будущему любовнику!

Мужчины расхохотались, кроме, пожалуй, Юстаса, который занялся изучением коллекции бронзовых бюстов, и Леопольда, который растерянно крутил головой, глядя то на одного, то на другого гостя. Жоакину стало не по себе. И с этими людьми ему предстоит говорить? Выкладывать свои тайные мысли о государстве, людях, об их месте в этом мире? Они совершенно не походили на Леопольда, к которому он едва привык. Управляющий ощутил свою неуместность в этой компании.

Господам подали чай. Было очевидно, что все знакомы не только с Леопольдом, но и между собой, поэтому их развязная, бессмысленная болтовня лилась без каких-либо пауз. Кто-то из присутствующих, кажется, Якоб, обратился к хозяину дома:

– Дражайший Лео, я не представляю, нет, все мы не представляем, как вы, после такой бурной и насыщенной светской жизни в столице смогли протянуть всю весну в такой глуши. Мы, конечно, живём в наших усадьбах, но только время от времени, – молодые люди согласно закивали в ответ. – Хотя, нам известно, что вы пострадали за высокие идеи. Мы их разделяем и сочувствуем вам.

– Поначалу мне и вправду было тяжело, друзья. Стыдно признаться, как низко я пал от отчаяния, едва приехав сюда.

– Да полно, вы – и опуститься? С вашим благородством мысли и духа? Я бы скорей поверил, что вы, прибыв в родовое гнездо, снова взялись за перо, чтобы и отсюда разить всех словом! – недоуменно прогудел Борислав. – Все мы скорбим о наших братьях по клубу, что погибли от рук властей зимой. Порой стыд терзает меня за мою трусость, ведь я не был таким уж активным участником движения. Но не вы, нет, вы не могли опустить руки!

– Но это так, – Леопольд встал и повернулся лицом ко всем гостям. – Вы своими средствами сделали и то более меня как меценаты, вкладывая средства в работные дома и сиротские приюты. Оказавшись в Ривхольме, я не смог выдавить из себя ни строки. Каждое слово казалось мне пустым и бессмысленным, а идея – лишённой силы. Я страшно запил, не выходил из комнаты, потом начал дебоширить. И только один человек смог вытащить меня из этой бездны, поставил на ноги и понял, как брата.

Гости во все глаза смотрели на Леопольда, который, говоря, нервно сцепил пальцы.

– Вы сейчас говорите о своём управляющем-философе, верно? – тихим мелодичным голосом уточнил после небольшой паузы Фабиан. Он встрепенулся в кресле, где до этого сидел совершенно расслабленно и корпусом подался вперед. – Ведь именно он был причиной, по которой вы выписали нас к себе в гости?

– Именно о нём. Друзья мои, этот человек уникален. Позвольте мне представить вам моего друга и идейного вдохновителя, человека без наших столичных иллюзий и знающего народ изнутри.

Тут Жо понял, что речь идет о нём, и что больше нет смысла скрываться в тёмном углу, а потому сделал несколько шагов вперёд и встал рядом с Леопольдом. Лёгким кивком головы он приветствовал друзей графа.

– Жоакин Мейер, – представился он.

Молодой человек понимал, что его следующими словами должны быть «к вашим услугам», но это бы противоречило всему тому, что он собирался выразить сегодня вечером, а потому ограничился только своим именем. Этого было достаточно.

Какое-то время гости молча его разглядывали. Жоакин знал, кого они видят: высокого деревенщину в простой одежде, иберийского выродка.Его волосы без кепки приняли свой естественный непокорный вид, а лицо, по мнению многих, было похоже на сжатый кулак, с выпирающими костями надбровных дуг, скул и квадратного подбородка.

Первым навстречу Жоакину встал Борислав и приветственно протянул руку.

– Друзья Леопольда – мои друзья. Будем знакомы. Борислав, маркграф.

За ним, называя себя, последовали и остальные. Молодому человеку предложили сесть, и он выбрал свободный стул с прямой спинкой. К нему обратился Фабиан, всё так же мягко и вкрадчиво:

– Послание графа заинтриговало нас, как заинтриговала и ваша неординарная личность, герр Мейер. Лео писал, что у вас есть свежие, революционные идеи, способные вдохнуть новую жизнь в наше движение за народные права, которое сейчас находится в плачевном состоянии, – он закинул ногу на ногу и откинулся в кресле. – Не изволите ли посвятить нас в свои мысли? И если восторги Леопольда были небезосновательны, то, возможно, вы сможете пронести свои слова далее, за стены этой гостиной.

– Тогда позвольте спросить вас, – обратился Жоакин ко всем шестерым, – что такое государство? Выразите свой ответ одним словом.

Все загудели, никто не ожидал, что этот выскочка начнет задавать вопросы. Да ещё и с философским смыслом. Подумав пару мгновений, они начали наперебой высказывать свои версии:

– Земли!.. Границы!.. Люди!.. Богатства!..

Один лишь Юстас молчал, внимательно наблюдая за остальными. Жоакина это заставило снова вспомнить о его должности и связанной с ней опасностью. Но управляющий продолжил:

– Заметьте, ни один из вас не сказал ни «король», ни «аристократия», а значит, мы поймём друг друга, – тут он снова встал и начал ходить по комнате, как всегда делал, собираясь с мыслями. Присутствующие впились в него взглядами.

И Жоакин сказал им всё, что думал. Обо всём, что они так увлечённо обсуждали с Леопольдом, обходя поместье акр за акром. Он говорил о несоразмерности потребления ресурсов высшим классом, о тяжёлом, малооплачиваемом труде, о несостоятельности людей, стоящих надсмотрщиками, о незаслуженных благах. Слова легко связывались во фразы, а фразы сливались в одну стройную, пламенную речь, и тугой узел в груди Жоакина понемногу распускался.

Говоря, он обходил гостиную по кругу, не считаясь с тем, что благородным господам приходится выворачивать шеи, чтобы уследить за ним. Он ещё не знал, как его личность уже приковывала внимание и взгляды, как заставляла прислушиваться к каждому слову.

К концу выступления он приберёг свой главный довод: необходимым условием искоренения несправедливости является уничтожение границ между высшим и низшим классом, а значит, уничтожение таких понятий, как монархия и аристократия.

Закончив свою речь, он встал на границе света у окна, за спиной у него была ночная тьма. В гостиной царила тишина. На лицах молодых людей он наблюдал борьбу. Да, он предлагал выход, предлагал, как изменить жизнь народа, но для этого им бы пришлось пожертвовать собственным привилегированным положением. За пару мгновений он успел отчаяться и пожалеть, что они всё это затеяли, что он выложил всю свою подноготную и теперь будет осмеян и унижен. Но тут Петрик подскочил со своего места и принялся так яростно аплодировать, что полы его зелёного пиджака захлопали, как крылья.

– Браво!! Воистину, браво! – верещал он.

К нему, нестройным хором присоединились и остальные, даже Юстас несколько раз скупо хлопнул ладонью о ладонь.

– Вот он – голос настоящей революции, которого нам так недоставало! Наш пророк из пустыни, – горланил Якоб.

– А вы и вправду владеете словом, герр Мейер, – благодушно протянул Фабиан.

Борислав подскочил к Жоакину и сильно потрепал его за плечо.

– Не знаю, что скажут остальные столичные лежебоки, но мне наплевать! Мы с вами, Мейер, а за нами пойдёт весь народ! Вся Кантабрия! Теперь мы способны расшевелить это сонное болото!

Леопольд сиял – это была и его победа. Наконец, вперёд вышел Юстас. Восторженный гомон стих, и стало ясно, чьё мнение в этой компании действительно имеет вес. Он заговорил:

– Я рад, что не зря прибыл сюда по первому зову своего старого друга. Хочу лишь спросить: вы действительно настроены столь же решительно, как говорите, или это всего лишь клубные разговоры, повод собраться и поболтать о судьбах мира? Подумайте, герр Мейер, от ваших слов сейчас зависит многое, – он вопросительно посмотрел на Жоакина, слегка склонив голову на бок.

– Не люблю ничего говорить зря. Обычно я не столь многословен, как сегодня.

– Надеюсь, что это правда. Теперь прошу меня извинить, мне пора возвращаться в Хёстенбург. Завтра меня ожидают на службе, а путь неблизкий.

– Что вы намерены предпринять? – выступил вперёд Леопольд, в его голосе впервые прозвучала тревога.

– Не извольте беспокоиться, господа. Тайна этого собрания не коснётся лишних людей. Но теперь вам всем нужна помощь, без которой вы так и останетесь кучкой болтунов. Я знаю людей, которые смогут помочь вам деньгами и человеческими ресурсами. Эти люди будут весьма заинтересованы в вашем успехе. А сейчас, позвольте откланяться.

Попрощавшись коротким кивком, Юстас покинул комнату. Леопольд вышел следом, чтобы проводить его.

– А теперь мы просто обязаны выпить за успех наших начинаний, – провозгласил раскрасневшийся Якоб, поднимая бутылку с вином к потолку. Ему в ответ снова радостно заголосили. – Жоакин, друг, бокал вина!

– Не пью. Мне тоже пора идти, – ответил Жоакин.

Не дожидаясь, пока его начнут уговаривать, он вышел из гостиной и направился во двор, чтобы подышать свежим ночным воздухом и остудить разгорячённую голову. На улице он не встретил никого и был этому рад. Он не смел надеяться на такой успех и пока слабо представлял, к чему могут привести события сегодняшнего вечера.

Из окна на втором этаже лился свет и раздавались ликующие крики.

* * *

Даже старожилы поместья не могли припомнить времени, когда в усадьбе было так же шумно и многолюдно, как теперь. Почти все участники того вечернего собрания остались погостить в Ривхольме и теперь кутили каждый день, ожидая новостей из столицы. Однако больше они пока ничего не предпринимали. Этого Жоакин и боялся после их первой встречи и не хотел оставлять просто так.

Устав от их праздности, которой не было конца, он хотел просто ворваться к ним в разгар пирушки и, сметя со стола бутылки, призвать их к ответу за свои слова о борьбе. Но осознав, что так он сделает только хуже, решительно отбросил эту идею. Поэтому, выжидая нужный момент, поговорил с каждым с глазу на глаз и распределил «обязанности». Он предположил, что если это работает с неграмотными деревенскими увальнями, то сработает и с дворянскими отпрысками. Кто-то в этот момент был трезвым, кто-то пьяным, а кто-то сонным – на каждого его слова возымели должное действие.

Все получили задачу в соответствии со своими связями и склонностями. Семья неказистого Петрика возглавляла одну из семи гильдий Хёстенбурга и владела несколькими заводами в разных городах, а также поддерживала связи и с другими деловыми людьми, поэтому ему в обязанности вменялось посетить производства и собрать информацию о настроениях среди рабочих и об их условиях труда. Якоб и Борислав, завзятые картёжники, получили миссию опасную и деликатную: налаживать контакты с отдыхающими чиновниками и другими важными лицами в клубах и престижных игорных домах, приглашать их перекинуться в штос или преферанц, а ободрав до нитки, предлагать забыть долг в счёт неких услуг. Когда будет разработана политическая программа, им придётся подписывать различные петиции заговорщиков или платить немалые деньги. Фабиан, как бы вскользь, упомянул, как много средств он вложил в организацию общежитий для работающих девиц, а потому имел доступ к довольно большой части населения, которую не стоило игнорировать. Жоакин, скрепя сердце, пошёл ему навстречу и поручил заниматься вопросом трудящихся женщин и узнать, чем они живут и дышат. От загадочного Юстаса пока не было ни письма.

Когда все, наконец, разъехались выполнять свои миссии для общего дела, Леопольд почувствовал себя ненужным и неприкаянным. Он напрямик сообщил об этом Жоакину и спросил, чем может бедный узник помочь движению. Но у управляющего уже был готов ответ на его вопрос:

– Занимайся тем, чем умеешь, чем занимался до ссылки. Пиши. Нам нужны призывы, программы, петиции и листовки, которые тронут каждого жителя и привлекут его на нашу сторону. Или её, – он вспомнил про «женский вопрос».

– Думаю, я справлюсь. Теперь справлюсь,– уверенно ответил опальный журналист.

Спустя некоторое время Леопольд принёс Жоакину на рассмотрение целую кипу исписанных бумаг, но ему хватило беглого взгляда, чтобы убедиться, что его тексты, к сожалению, никуда не годятся.

– Леопольд, для кого ты это писал? – удручённо спросил управляющий. – «Разнузданный гуманизм»? «Созерцательное прозябание»? Поймут ли все эти машинисты и кухарки хоть слово?

Герцог взглянул на него, будто очнувшись, обхватил руками голову, а потом сгрёб все бумаги и быстрыми шагами вновь удалился к себе в кабинет, где заперся до самого вечера, усердно переделывая работу. Спустя ещё несколько попыток у него начало получаться.

* * *

В начале осени, в назначенный день все вновь собрались в Ривхольме, однако же, количество участников их «клуба» возросло почти вдвое: Якоб и Борислав умудрились привезти с собой группу студентов, которые то ли горели желанием влиться в работу организации, то ли попросту хотели перекинуться в карты в интересном окружении. Поначалу Жоакин был возмущён таким самоуправством, но быстро пришёл к выводу, что новобранцы могут быть очень полезны, распространяя листовки среди просвещённой молодёжи. Кроме того, объявился и Юстас.

К вечеру все собрались в той же гостиной и были готовы предоставить отчёты о проделанной работе. Почти все участники первого собрания заняли свои прежние места в комнате, только Петрик остался стоять, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и теребя крупный перстень на пальце. Студенты всей толпой встали у распахнутого окна и курили, переговариваясь о своём. Пора было начинать.

– Итак, господа, – начал говорить Жоакин, встав в центре комнаты, – все вы проделали огромную работу, каждый на своём поприще, и, как я заметил, ваши старания принесли некоторые плоды, – тут он повернулся в сторону Петрика и жестом пригласил его говорить первым.

– Собственно сказать, д-да... – запинаясь, начал тот, – Мне есть, что сообщить собранию. Ситуация в рабочей среде с одной стороны тревожная, а с другой – вполне благодатная для нашего дела: недовольных очень много, зарплат едва хватает на жизнь, плюс ко всему, часты случаи производственных травм от несовершенных машин и ожогов от паровых котлов, которые никак не возмещаются пострадавшим. Статистика заболеваний, которыми страдают люди на кожевенных и прядильных фабриках ужасает! К тому же, наблюдается отток рабочих обратно в деревню, а коренные горожане молчат, боясь потерять работу. Одним словом...

– Одним словом, ничего нового, – насмешливо перебил его Фабиан, вращая бокал вина в длинных пальцах. – Мой добрый друг Петрик, неужели вы рассчитываете, что ваши «хождения в народ» растормошат страну?

– На заводских рабочих сейчас держатся и казна, и все частные капиталы, – решительно возразил Жоакин. – Если они откажутся работать, даже на время, вся страна будет парализована. И, чтобы восстановить поток денег, гильдии и богачи пойдут на какие угодно условия. На наши условия. Поэтому, – он оглядел всех присутствующих в комнате, – что бы вы ни думали, а успех всего нашего плана держится именно на этом человеке, – он положил руку на плечо коротышки-Петрика, отчего тот вздрогнул.

Все уставились на Петрика, удивлённые словами Жоакина, и, спустя мгновение, на лице каждого отразилось понимание и согласие с этим мнением. Сам Петрик немного стушевался, а затем, решив, что его речь окончена, опустился на свободный стул. Не дожидаясь приглашения, Юстас резко поднялся с кресла и выпрямился, как при официальном докладе, тем самым подчёркивая исключительную важность того, что он собирался сообщить.

– Я навёл справки... В государственном аппарате, хоть и немного, но присутствует хаотичная обстановка. После первых волнений среди благородной молодёжи, – он бросил мимолётный взгляд в сторону Леопольда, – полетели головы, и приличное количество чиновников были отстранены от должности. Некоторые места до сих пор остаются незанятыми, и, как вы уже поняли, это не способствует стабильности ни законодательной, ни исполнительной власти. Таким образом, путь к местам в правительстве относительно свободен... По крайней мере, для некоторых из нас, – он усмехнулся. – А теперь к самому главному: в высших кругах я заручился поддержкой одной очень важной персоны, которая может поспособствовать успеху изменений, что мы хотим привнести в жизнь нашей страны. Пока я не могу сообщить ни его имя, ни должность, всему своё время, – и он сел в кресло так же резко, как и поднялся с него.

– К чему же все эти секреты, мы ведь все здесь заодно, – оскорбленно отозвался Борислав.

– Видимо, вы многое упускаете из виду, – процедил Юстас, – а именно моё положение. Оно предполагает как свои бесспорные преимущества, так и большой риск, гораздо больший, чем у кого-либо из присутствующих.

После этих слов никто более не осмелился комментировать речь Юстаса. Жоакин сохранял молчание: он был сосредоточен, обдумывая полученные сведения. Наконец, он поднял голову и обратился к неразлучным картёжникам:

– Якоб, Борислав, прошу вас.

– Мы тоже дурака не валяли, – сложив руки на груди, заявил Борислав, его напарник согласно закивал головой. – Сделали, как и было уговорено.

– Закинули удочки, где только можно, – подмигнул Якоб, – и немало рыбок поймано... В том числе несколько особо крупных.

– Конкретнее, – потребовал Жоакин.

Вместо ответа, Борислав подошёл к нему, вытащил из-за пазухи несколько сложенных листков, исписанных именами, и протянул их лидеру собрания.

– И много ли вам должны? – осведомился Жоакин, пробегая глазами внушительный список.

– Следующий листок ответит вам, – хохотнул Якоб. – Хватит на небольшой дворец, я думаю.

Закончив изучать бумаги, Жоакин удовлетворённо кивнул и сложил их в карман. В этот момент раздалось деликатное покашливание. Все повернули головы в сторону Леопольда, который стоял, прижавшись к стене с толстой папкой бумаг, поправляя пенсне. В его глазах читалось недовольство собственной непричастностью к общей беседе.

– Конечно же, друг мой, сейчас самое время дать тебе слово, – незамедлительно отреагировал Жо. – Возможно, вы не обратили внимания, но здесь, в главном «штабе» нашей организации мы, а в первую очередь Леопольд, разрабатывали то, с чем мы обратимся к людям, заставим их услышать нас. Прошу, зачитай то обращение к рабочим доков, которое ты написал два дня назад.

Леопольд отстранился от стены, на его лице промелькнула гордая улыбка. Ловко достав нужный листок из папки, он принял позу более подходящую поэту, декламирующему оду, а не журналисту-оппозиционеру, и стал проникновенно зачитывать. Нужно отдать должное, его речь с первых слов и до самого конца удерживала всеобщее внимание: даже студенты у окна, до которых до сих пор долетали лишь обрывки беседы, прекратили переговариваться и вслушивались в звучный манифест, искусно составленный Леопольдом. Никто даже не подозревал, скольких трудов ему это стоило – так естественно звучало каждое предложение. Наконец, он закончил, и по комнате прокатилась волна аплодисментов.

Когда всё стихло, Жоакин обратился к Петрику:

– А нет ли среди Ваших предприятий типографии? Нам необходимо набрать и размножить все материалы.

– Эм... сейчас вспомню... Кажется, одна имеется, но только не в столице, – замялся наследник многомиллионной индустрии.

– Тем лучше, – одобрительно кивнул Жоакин.

Фабиан же всё это время сидел молча, разглядывая картины на стенах и собственные ногти. Он уже успел осушить более половины бутылки красного вина из погреба Ривхольма и, слегка захмелев, держался отрешённо. Его раздумья прервал закономерный вопрос Жоакина:

– А как обстоят дела с вашей областью? Заинтересована ли женская часть рабочих в переменах?

– Заинтересована, – небрежно бросил Фабиан и потянулся к бутылке, но, уловив на себе строгий и раздражённый взгляд управляющего, опомнился и продолжил говорить. – Жаль, но многие вообще недооценивают прекрасный пол... а ведь они способны на многое... даже выйти на баррикады... если потребуется, с обнажённой грудью.

– Прошу без сальностей, – скривился Жоакин.

Тут студенты переполошились и стали, толпясь, выглядывать в открытое окно. Петрик и Якоб тоже прильнули к соседнему окну.

– Едет. Карета едет! – произнес самый говорливый из юношей.

– Мы... кого-то ждём? – севшим голосом спросил Юстас, до этого пребывавший в невозмутимом состоянии.

– Ага, герб-то гвардейский, – потускневшим тоном добавил другой студент.

Уже никого не слушая, Жоакин чуть ли не бегом устремился вниз по лестнице, к выходу из особняка. Его сердце бешено колотилось, предчувствуя беду, которую он не знал, как отвести. Оказавшись на улице, он обнаружил нескольких встревоженных служанок, уже стоящих у главных ворот. Их испуганные глаза обращались то к приближающейся карете, то к управляющему.

Гвардейский экипаж остановился у самой ограды поместья, и из него вразвалку вышел единственный мужчина в военной форме, которую довершала фуражка с начищенным до блеска черепом. Жоакин решительно двинулся ему навстречу, словно на расстрел.

– Добрый день, господин капитан. Чем обязан...

– Ты кто? – резко прервал военный, даже не глядя на Жо. – Это здесь же проводится собрание? – не дожидаясь ответа, он зашагал к особняку. Жоакину оставалось только последовать за ним внутрь.

Гробовое молчание в гостиной второго этажа нарушилось треском распахнувшихся дверей. Капитан зашел в комнату, саркастично оглядывая всех присутствующих.

– Что, обмочили штаны, господа заговорщики? – паскудно улыбнулся гвардеец. – А я к вам с миром, – ему никто не ответил, и он продолжил, как ни в чём не бывало. – У меня тут есть несколько бумажонок, которые должны вас заинтересовать, – он приблизился к столу и широким жестом бросил на него пачку запечатанных конвертов. – Вот, полюбопытствуйте.

Никто не шелохнулся. Тогда Леопольд медленно подошел к столу на ватных ногах и взял верхний конверт. Так и не решившись открыть его, он поднял взгляд на капитана и тихо спросил:

– Что в этих конвертах?

Военный громогласно расхохотался, чем поверг окружающих в ещё больший ужас.

– И эта кучка трусов собралась устроить переворот? Глазам не верю! – отсмеявшись, он снизошёл до ответа. – В этих конвертах: освобождение господина Траубендага от всех обвинений в преступлениях против Короны; освобождение господина Йохансона от всех обвинений в преступлениях против Короны; освобождение господина Дюпона... кхм, ну, вы поняли. Кроме того, здесь разрешение на учреждение комитета по правам рабочих при Судебной Коллегии Его Величества.

Юстас, до сих пор сидевший, вжавшись в кресло, наконец, понял, кто их внезапный гость. Тогда он встал и обратился к гвардейцу:

– С чего бы всё это, капитан Вульф?

– Привет от Верховного Судьи Спегельрафа, – снова ухмыльнулся вояка. – Пакуйте вещички. Вам освободят помещение к концу недели, так что не тяните со сборами, дамочки.