6| Монстры и люди

One Republic — ApologizeOh Wonder — White blood

ДЖЕЙМС ГРАНТ

Монстры никогда не были под моей кроватью,Но они всегда были в моей голове.Я не боюсь их, ведь никаких монстров я не вижу,Потому что все это время монстром был я сам.

Никита Гилл

Все, во что я верил, все, что я любил, исчезало у меня на глазах. Разбивалось на миллионы неосязаемых осколков. В холодной камере был только я со мной, отдаленные крики и мои кричащие мысли. А я сидел и думал о том, сколько раз может разбиться то, что уже было разбито? Я был в эпицентре борьбы, где противником мне был я сам.

Люди не меняются. Я на своем опыте понял это и знаю об этом, как никто другой. Просто в определенные периоды времени они носят разные маски. Если одни из них перекрывают их настоящую сущность достаточно плотно, то в другое время они абсолютно обнажены. Ведь настоящая сущность так или иначе объявится, рассыпая карточный домик, которые недалекие людишки успели построить вокруг себя, обнажая ту самую, единственную часть, которую они предпочитают никому не показывать – душу – будь то рано или поздно. У Хейли с самого начала были суицидальные наклонности, а я этого не замечал. Тот, кто мог спокойно провести без пищи несколько дней, а затем принять экстремальную дозу амфетамина, запив его двойной порцией водки – ненормален. Она всячески издевалась над собой, безразлично наблюдая за тем, как жизнь вытекает из нее, как из откупоренной бутылки. А вместе с ней жизнь уходила и из меня. Нет, она этому радовалась. Она была этим восхищена. Восхищена тем, как бросалась из края в край, доводила себя до неимоверной, бешеной боли. Она провисала над пропастью, прекрасно осознавая, что от смерти ее отделяет один единственный шаг. И она отступала, бесконечно счастливая тем, что ей вновь удалось обхитрить смерть. И, кто знает, может, она была куда безумнее меня. В ее красоте была тьма. Она совершала глупости одна за другой, восторгаясь тем, как далеко ей удавалось заходить с каждым разом. А что, если она умирать не хотела? Что, если это в ее планы не входило? Что, если моя девочка слишком заигралась со смертью, явно не подозревая, что это был конец, не имея понятия о том, что она забежала слишком далеко, что под ногами ее больше нет земли, а висит она над бездонной пропастью?

Я встряхнул головой, издавая сдавленный стон безысходности от невозможности собственных мыслей. Что за чепуха! Она была идиоткой, до чего же глупой она была!

Вам никогда не понять, каково это – знать, что внутри тебя похоронены десятки жизней. Каково это – открывать каждый день глаза, говорить, смеяться, смотреть, как живут другие, и понимать, что к вечеру ты снова умрешь после того, как закроешь глаза. Мне снятся эти люди почти каждую ночь. Я хорошо запомнил их лица. Как будто все записано на пленку, и кто-то специально включает мне красочный минутный фильм. А с недавних пор я стал слышать их голоса, тоже.

С тех пор, как все это началось, я не засыпал один. Один – значит точно увижу эти кадры, с кем-то – вероятность гораздо меньше, пьяный – точно ничего не приснится. Поэтому последние пять лет я засыпал либо не один, либо до смерти пьяный. Это стало моей рутиной, привычкой, которой я даже не собирался противостоять. Потому что некоторые привычки становятся жизненно необходимыми. Даже самые глупые из них становятся ориентирами, благодаря которым мы идем вперед. Три раза ставить будильник по утрам прежде, чем встать. Пить только любимую марку кофе. Всегда сидеть за одним и тем же местом за столом. Спать на левой стороне кровати. Жесты, которые становятся ритуалами, и если они будут не соблюдены, все пойдет не так. Все будет потеряно. Все потеряно.

А сейчас все мои страхи собрались вместе, и теперь я лежал один в темной камере. Здесь не было окна, чтобы я мог получить хоть какой-нибудь источник света, так что я не мог знать, какое сейчас время суток или сколько дней прошло с моего заточения здесь. Это сводило с ума. Мне казалось, что я провел здесь целую вечность. Или это Земля так медленно вращается? Неделя, которую я должен был провести в карцере, тянулась мучительно медленно.

Я провожу свои бесцветные дни среди этих мягких стен, которые начинают раздражать меня все больше и больше. Я потер глаза и провел рукой по засаленным волосам, гадая, какой сейчас час. С каждым днем тяжесть на моей душе увеличивалась, а голоса в голове становились громче. Я никак не мог описать это иначе. Эта невидимая, но такая ощутимая, вязкая и приставучая чепуха, от которой я не мог избавиться. Я не мог убежать от роящихся в голове мыслей, самого себя, своих демонов. Не мог просто взять и выключить себя, как бы мне этого не хотелось. И я в тысячный раз проклинал все человечество за эту беспомощность.

А каков смысл? Ведь в жизни-то его нет, а это, кстати, величайшая ее ценность. Все остальное – лишь рамки, вроде «смысл в любви, смысл в вере, смысл в деньгах»... Вы сами насыщаете свою жизнь. Вот, например, твой смысл – сбежать от самого себя. Но не можешь ты выпрыгнуть из этого окна, и не только потому, что на них решетки, а эта боль за спиной никогда уже не пройдет. И мы сгорим здесь, в этом ледяном пожаре, на верхнем этаже твоего...

У меня были с собой сигареты, которые мне выдали еще до того, как я оказался заперт в карцере. Хотя они и чуть притупляли мои наркотические ломки, не оказывали на меня должного эффекта. Толку от них почти не было, мой организм слишком пристрастился к веществам покрепче. Раньше я всегда думал, что под кайфом мир кажется лучше, а наркоманы – глубоко несчастные люди, которым реальный мир уже не нужен. Чушь! Наркоманы – глубоко несчастные люди, которые без наркоты просто жить не могут. Без них становится больно. Да, может, в первый раз это прикольно и весело, но мир под кайфом не лучше, он чертовски отвратительный, но когда ты уже стал зависим, выхода нет. Потому что тебе становится больно жить нормально. Но ведь людям все нужно попробовать. Довести себя до экстремальной боли, чтобы понять, что это конец, и пора сворачивать.

Я стал шарить по карманам. В правом кармане комбинезона я наконец нащупал зажигалку. Щелк. Щелк, щелк. Пламя не зажигалось. Громко выругавшись, я зажал затвор настойчивее. Все-таки добился маленького огонька. Я сидел на грязном полу, уперевшись плечом в стену, и смотрел на клубы дыма.

— Не кури, — послышалось издалека.

Меня передернуло – настолько реалистичным мне показался голос Роберта. Никак не могу привыкнуть. До этого со мной разговаривал отец. Правда, полноценным разговором это было трудно назвать, этот голос нагнетал, а я в конце-концов не выдержал и наорал на него. Я сидел в кромешной тьме и кричал в пустоту, теперь-то можно быть уверенным в том, что мой рассудок уже дал сдвиг. А хуже всего было то, что я понимал, что это все было моей фантазией, чертовой галлюцинацией, которую мой мозг придумал, чтобы развлечь себя. Каждая минута проведенная здесь лишь приближала безумие, через которое мне проходить не хотелось. Именно здесь, находясь наедине со своими внутренними демонами, я впервые серьезно задумался о побеге. Возможно, в этот самый момент случился мой переломный момент, а безумие окончательно проникло в вены, но в одном я ничуть не сомневался – Сан-Квентин – это Ад, и я собираюсь во что бы то ни стало выбраться из него. У меня был план, черт возьми, за целую вечность, которую я провел, истекая кровью, у меня затеплилась надежда. И возможно, что эта психическая нестабильность и наделяла меня силой.

— Грант? Что на сегодня? Морфий или кокаин? — прозвучал на этот раз голос в темноте.

Да, а до тех пор, меня ждала долгая борьба с моими внутренними демонами. Я положил голову на сгиб локтя, надеясь, что мой разум перестанет генерировать новые галлюцинации. Я понимал, что это было всего лишь начало, и я пока хотя бы в силах различать реальность от своих фантазии. Но также я понимал, что наступит время, когда я потеряю свою способность и к этому, и это сводило с ума еще больше. Я не хотел верить в неизбежность моего недуга. Но, тем не менее, я действительно слышал голоса, которые, являясь нереальными, составляли часть моей реальности.

— Конченый наркоман, серийный убийца, так теперь еще и тюремщик, знала бы твоя мать, что с тобой стало...

Я зажмурил глаза от резкой боли в голове.

— Заткнись! — я не выдержал и перекрикнул мысли в своей голове. Вот к чему я пришел. Джеймс Грант сидит один в темноте и кричит в пустоту. Феерично испоганил свою и без того дерьмовую жизнь.

Границы времени перестали существовать для меня. Невозможно было понять, прошла минута или целый час. Я как раз начал раздумывать о несущественности всей Вселенной, о том, что время, как и все остальное, является иллюзией, как за камерой послышался шорох. Я слегка зажмурился, когда заметил, как в карцер проник слабый луч света из коридора, которого не наблюдалось за все время проведенное мною здесь. Сквозь приоткрытые веки я увидел своего охранника, на чьем лице застыло отвращение.

— Пора, — сказал он.

Я обычно не хотел видеть его возле своей камеры, поскольку тогда он бы сопровождал меня на бесчисленные сеансы терапии или разные мероприятия для заключенных. Но на этот раз раздражения не было и в помине, так как целой недели в темнице мне хватило по горло. Одна и та же комната, одни и те же мягкие стены, та же грязь и вонь. Ну и отвратительная кашица дважды в день, которую пищей-то назвать нельзя было. Никакого разнообразия, разве что в моей голове, где мысли становились все безумнее и растеряннее. Клянусь, я сошел с ума в этом месте, и если я еще не  выглядел безумным, я был уверен, что стану выглядеть так, если еще немного побуду заключенным в этом ужасном здании.

И даже видя отвращение охранника, я не раздражался. Мысль о том, что я увижу Агату, радовала меня. Казалось, чем больше с каждым днем я приближаюсь к своему краю, тем отчетливее мысли о ней. Она как терапевт, хотя при этом не терапевт. Она разговаривает со мной, не анализируя психическое состояние. И это было моей слабостью, если заметить то, что я считал себя сильной личностью, но нуждался в ней. Она относилась ко мне, как к равному. Я чувствовал, что она слушает то, что я говорил, не уменьшая ценность моих слов. Это не обязательно могла бы быть Агата, это мог бы быть любой, с кем можно было бы нормально поговорить здесь. Без такого человека я бы говорил с собой круглые сутки, как большинство пациентов здесь, которые, безусловно, не выглядели здравомыслящими. Но даже если этим слушателем мог быть любой другой, как я уже говорил, я рад, что это именно она. Мне чрезвычайно повезло, что моим анонимным слушателем оказалась Агата. Она мне, правда, нравилась.

— Грант, — рявкнул охранник, и я поднялся с пола и вышел в коридор. Глаза покалывало из-за резкой смены освещения, тело ломило из-за продолжительного бездействия. По расписанию мне предполагалось первым же делом пойти на сеанс к психологу, прямо из одиночной камеры, даже не приняв душ.