4| Тюремный саботаж

Twenty One Pilots — Cancer

ДЖЕЙМС ГРАНТ

Нельзя сначала убивать,Потом шептать: я не нарочно.Нельзя все время предавать,Потом молить: исправлюсь, точно.Нельзя вернувшись сделать вид, мол, все как прежде остается.Ведь жизнь на месте не стоит,За все всегда платить придется.

О.К.

Эти чертовы наручники врезались в кожу с каждым движением, а спина все еще адски болела. Мое тело потрепали, а ум устал, в пустой комнате звучали только мои мысли. На полу был слой пыли, а я только что убил третьего паука, которого увидел за последние два часа. Нечестно, да? Жил он себе, никого не трогал. А я его убил.

Прошлой ночью, впервые за все время в Сан-Квентине, я хорошо спал. Отключился я еще до двадцати пяти хлыстов, но проснулся с перебинтованной спиной и адской болью. Я не знал, сколько спал, но спустя пять минут после моего пробуждения пришел охранник и сказал, что пришло время посещении и меня ждут, так что я решил, что проспал достаточно долго.

Я вышел на цементный пол и медленно пошел по коридору здания, где-то в котором меня ждала Агата. Пусть приходит, сколько ей вздумается. Я не настаиваю, в конце-концов. Она ведь хочет оценить уровень моего безумия и узнать больше о моих жертвах. Я все сам ей расскажу.

АГАТА ХАНТИНГТОН

Как только я прошла через двойную дверь, ведущую в зал, я осмотрела помещение в поисках Джеймса. Обычно, благодаря притягательной внешности, он бы выделился из толпы измученных, похожих на призраков, тюремщиков. Но его нигде не было видно, так что я прошла к нашему прошлому столик и села за него.

Я стучала пальцами по столу, но вскоре это надоело мне, так что я просто следила за стрелкой моих наручных часов. Я просидела здесь ровно пятнадцать минут, а он так и не появился. Где он?

Как только в моей голове появился этот вопрос, в комнату вошел Джеймс.

Это было будто в кино. Все смотрели на него, будто на парня был направлен прожектор, а сам он был какой-то знаменитостью. Только вот смотрели на него без обожания и восхищения. Даже самые злобные преступники, казалось бы, боялись его, поскольку внимательно наблюдали за парнем, будто боялись, что он набросится на них. Но он не набросился. Вместо этого он просто облизал губы и подошел ко мне, не обращая внимания на взгляды.

— Агата, — протянул он, садясь на стул, и я слегка удивилась этому. После того, что произошло вчера, часть меня думала, что он не вернется.

— Привет, Джеймс.

Когда я посмотрела на него, у меня перехватило дыхание. В тусклом свете лампы его глаза казались почему-то неестественно зелеными, второй же отдавал болезненной белизной. И мы сидели в тишине. Не комфортной, а нагнетающей, учитывая то, что Джеймс не сводил с меня взгляда.

— Я надеюсь, тебя не наказали за вчерашнее, — я пыталась уменьшить напряжение. — Ты в порядке?

Черт, это самое худшее начало разговора, которое только можно было придумать.

— Я в полном порядке, — он откинулся на спинку стула, усмехнувшись, но потом его непоколебимое лицо исказила гримаса боли. Стало ясно, что его выпороли. Мне вдруг ужасно захотелось сорваться с места, подбежать к нему, обнять его и подуть на ранку. — Я имею ввиду, блять, это адски больно, но я в порядке.

— Мне жаль, — фыркнула я.

Это несправедливо. Здесь должны лечить людей, а не бить, загоняя в еще большее безумие.

— Ты не виновата. Это не единственный раз, когда мне придется страдать от наказания.

Только не наделай еще глупостей, прошу.

— Но если уж речь пошла об этом, я хочу, чтобы ты рассказал что-то о себе.

— Хорошо, — пожал плечами Джеймс. — Что ты хочешь знать?

Существовало столько всего, чего я хотела узнать о нем, поэтому вопросы сами слетали с моих губ.

— Ты убил тех семерых человек? Если да, то какой у тебя мотив? Что с ними случилось? И где ты вырос, только будь честным? Ты разговаривал с родителями? Что твоя семья чувствует на счет всего этого? И где ты...

— Воу, — усмехнулся он, вскинув руки, защищаясь. Его наручники создали невообразимый лязг из-за этого резкого движения. — Притормози, любимая. Я отвечу только на один вопрос.

Черт. Может быть, он рассказал бы больше, если бы я не вывалила все сразу. Я задумалась на минуту, пытаясь выбрать правильный вопрос. Я собиралась спросить, виновен ли он, но часть меня пока что не хотела знать это. И сомневаюсь в том, что он сказал бы правду.

— Хорошо, обещаешь, что будешь честным? — поинтересовалась я.

Он кивнул с серьезным видом и как можно более бесшумно сложил руки вместе, смотря мне прямо в глаза. Я наконец-то выбрала вопрос, на который ему будет легко ответить честно, но этого ответа все равно не будет достаточно, чтобы я могла понять Джеймса Гранта.

— Каков твой наибольший страх? — наконец спросила я. Он ответил не сразу. Его брови сошлись вместе, он достал сигарету и зажигалку из кармана. Я ненавидела саму мысль об этом, но когда он поджигал сигарету и затягивался, я не могла отвести от него взгляда, он выглядел чертовски сексуально.

— Хороший вопрос, — пробормотал он, держа сигарету во рту. Я терпеливо ждала, пока он поправит комбинезон, положит зажигалку обратно в карман и снова поднимет глаза. — Ты действительно хочешь знать, чего я больше всего боюсь? — спросил он, выдыхая облако дыма.

Я кивнула, надеясь на то, что он просто ответит и перестанет говорить так соблазнительно медленно. Он осмотрелся, убеждаясь, что никто не смотрит, и наклонился ближе.

— Больше всего я боюсь того, что никогда не выберусь отсюда. Я осознаю, что застрял здесь на всю свою жизнь, но я еще не совсем свыкся с этим. У меня не будет детей, дома, работы, даже собственной одежды. Я буду вынужден сидеть с этими умалишенными идиотами, без возможности нормально поговорить с кем-то. Я буду жить в тесной и грязной клетке, всю ночь слушая крики и бормотание. Я не смогу нормально спать и буду чувствовать себя ужасно. Это место сведет с ума кого угодно. Ведь я умру здесь, Агата. Это здание будет всем, что я увижу в следующие пятьдесят лет. От меня ничего не останется. Потому что я не хочу ничего отдавать. У меня не будет похорон, будут только люди, которые, проходя мимо тюрьмы, скажут: «Я слышал, что маньяк, который убил семерых, вчера наконец-то умер здесь». И они будут рады тому, что меня не стало. И это будет последним воспоминанием обо мне — псих, который наконец-то умер. И самая худшая часть этого всего — страх не уйдет, потому что он внутри меня.

Я была удивлена этой речью, ведь не ожидала, что он скажет столько всего. И вдруг я почувствовала себя жалкой. Я знала, что не должна была, ведь он заслуживал худшего, но не могла не думать о том, какого это — быть им. Быть запертым в Сан-Квентине до конца жизни. А что, если он невиновен? Что, если ему придется пройти через все это ни за что? Я выкинула эту мысль из головы. Конечно, он виновен. Должен быть виновным.

— Ты собираешься бежать? — тихо спросила я.

— Я пока не думал об этом, — сухо ответил он.

— Знаешь, будет не так плохо, если ты подружишься с кем-то, — предложила я.

Джеймс покачал головой.

— Нет уж, спасибо.

— Почему нет? — удивилась я.

— Ты издеваешься? Большинство из них едва ли могут связать слова в одно предложение.

— Ты когда-нибудь пытался поговорить с ними? — спросила я.

— Нет, и у меня нет никакого желания.

— Это глупо.

— О, Агата, не веди себя так, будто вообще подошла бы к кому-нибудь из них, если бы была на моем месте. Ты бы избегала их любой ценой и ты прекрасно знаешь это.

Это заставило меня заткнуться. Он был прав. Я бы не стала дружить с кем-то из этой комнаты, будь я на месте Джеймса. Он не был таким же, как и все другие преступники в этой комнате. Он был другим, а еще прекрасно знал это.

Я посмотрела на него, но он не смотрел на меня, так что я больше не могла видеть, что он чувствует. Внезапно он поднял взгляд, но я все еще не могла понять, какие эмоции скрывались в этих зеленых глазах, обрамленных длинными ресницами. Он оставался таким же серьезным, когда заговорил.

— Помнишь, когда я нечаянно назвал тебя Хейли, ты спросила меня, кто это?

Я осторожно кивнула. Когда-то я нашла ее фотографию у него на чердаке, и решила, что она была его предыдущей жертвой. Однако, услышав с какой нежностью и грустью он произносил это имя несколько раз после этого случая, я эту мысль из головы выкинула.

— Я не убивал ее, — он выдержал долгую паузу перед тем, как продолжить говорить. Длинные пальцы теребили холодную сталь наручников, натирая запястья, взгляд был опущен вниз. — Но это уже не имеет значения, блять, она все равно с собой покончила. Просто выслушай меня. Я хотел сделать ее счастливой. Я хотел, чтобы она любила меня. Я хотел любить ее. Хорошо? От этого чертовски больно.

Он выглядел настолько искренним и ранимым, когда говорил это, я впервые видела его таким. Сейчас Джеймс был честен и мужественен, но я знала, что это будет длиться всего ничего, как он снова скроется за маской безразличия и сарказма. На мои глаза навернулись слезы.

— Я понимаю тебя.

Он хмыкнул.

— Спасибо за понимание.

Ну вот, он опять начинает. Опять закрывается в себе.

— Я действительно тебя понимаю, Джеймс. Я знаю, как это больно.

Над нами снова нависла давящая тишина, а я почувствовала острую необходимость заполнить ее словами.

— Мне больно каждый раз, когда я прихожу на могилу своей матери. Больно осознавать, что не могу ничего сделать. Ни обнять, ни поцеловать, ни поговорить с ней. Я так сяду рядом с ее оградкой и начинаю ей рассказывать, как сейчас живу, как мне ее не хватает, и слышу в ответ тишину...

— От этого становится еще тяжелее.

Сердце больно кольнуло из-за его слов. Ведь теперь он не может даже навестить ее могилу, потому что заперт здесь. Даже если он и сломан, он находил в себе силы жить. Этого хватало, чтобы раз за разом поражаться его стойкости.

— Ты мог бы написать ей письмо. Так ты не будешь винить себя в том, что не навестил ее. Тебе полегчает, вот увидишь.

— Не надо.

— А может...

— Я ничего не хочу, — не дал договорить он. В голосе чувствовалось некоторое раздражение. — Ничего не надо.

Я сжала губы и отрывисто кивнула. Сердце сжималось. Нужно было что-то сказать.

— Она была очень красивой.

— Она была идиоткой.

Я нахмурила брови.

— Прошу прощения?

Несколько секунд он сомневался, но все же продолжил говорить.

— Она была идиоткой. Просто взяла и перечеркнула год моей жизни. Эгоцентричная идиотка. Вот и все.

Я не успела ничего ответить, как охранник Джеймса подошел к нашему столику и объявил, что время посещении окончено. Мне вдруг стало неимоверно тяжело на душе.

— Ах, и еще, Агата... Может быть, это поможет тебе оценить уровень моего безумия и узнать больше о моих жертвах, — Джеймс встал со своего места, направляемый грубыми движениями своего охранника. — Меня шантажировали.

Я так понимаю, что он взял в привычку выпаливать к концу посещения что-то, что терзало бы мою душу до моего следующего разговора с ним. Но даже если его и шантажировали, снимет ли это с него вину за убийство? Скорее всего, нет. Да и решение суда уже давно принято, его признали виновным, больше вариантов нет. Но я не могла определиться со своим решением. Стоит ли мне вообще доверять ему? Вопрос, увы, только ко мне. Остальные бы предпочли держаться от него куда подальше. Что-то настолько сильное тянуло меня к нему, настойчиво закрывало мне глаза на все его грехи, и я не могла понять, что это было.

Тогда я и не подозревала, как сильно привяжусь к нему год спустя. К парню с растрепанными кудрями и стеклянными глазами, так беспардонно вломившегося в мой мир, разрушившего все мои представления о здравом уме.

Потому что с этого дня начинается безумие.