2| Молитва в до мажоре

Alexandre Desplat — Childhood

Была тьма, после — секундные яркие вспышки, в которых слышались чужие голоса, резкие и строгие, но слов различить было нельзя. Вместе со вспышками приходила боль. Ее было так много, что, когда тьма снова простирала к нему свои черные руки и настойчиво просила не пытаться сопротивляться, он надеялся, что новых вспышек уже не будет. Он ничего не понимал. Тьма успокаивала, тихо напевая свою долгую печальную колыбельную, и обещала, что скоро настанет покой. И он ей верил. Но следующая вспышка была ярче и дольше предыдущих. Была боль, на этот раз приглушенная, тупая. Тьма отступила.

***

ДЖЕЙМС ГРАНТ

Боюсь снова доверять и ненавижу быть один.Тоскую по тем временам, когда не чувствовал ничего.Чем выше заберусь, тем ниже паду.Не могу утопить своих демонов, они умеют плавать.

Bring me the Horizon

Директор тюрьмы строжайшего режима долго и нудно болтал о том, как жизнь играет со всеми нами в разные игры, о том, что иногда они заканчиваются хорошо, а иногда плохо. Я же удивился тому, какую мотивирующую речь он подготовил для отбросов общества, брошенных гнить в темницу.

— Некоторые сдаются. Они думают, что выходят из этой игры и просто не мучаются. Но суицид — это не выход. Это вход. В то же самое, отчего сбежать хотят, но похлеще и навечно.

Он еще долго размазывал эту кашу. Впрочем, к этому времени машина скорой помощи уже успела приехать за трупом несчастного самоубийцы, зафиксировать смерть и забрать тело в морг. Время от времени я ковырялся вилкой в сардельке, одиноко плавающей в миске чего-то отвратительно безвкусного. Слушал глупую болтовню тюремщиков. Узнал о древних традициях и обычаях здешнего заведения: задумал суицид — сделай, заодно, и шоу, дабы развеселить народ. Как оказалось, нож в живот — самый популярный способ. В некоторых случаях получается лицезреть, как органы вываливаются прямо из пуза бедняги. Но тут директор ушел, приказав всем вернуться в свои камеры, и мои охранники опять схватили меня за локти, направляя к выходу из столовой.

Мы пошли вдоль пустого коридора, где было намного холоднее. Единственными звуками здесь были эхо наших шагов и отдаленные крики. После преодоленной лестницы на второй этаж, мое сердце начало биться быстрее, а ладони слегка потеть. Я замедлил шаг, за что тут же получил толчок в спину. Возможно, я пропустил пару-тройку злобных указании мимо ушей, но вдруг мне стало совсем плохо. В глазах потемнело, а к горлу подступил комок, голова кружилась, словно я прокатался на американских горках раз десять подряд. Я почувствовал, как сгибаются колени, но предотвратить этого не мог. Это все было непроизвольно, и я знал, почему это происходило. Я плохо справлялся с ломкой и на воле, не представляю, что же со мной случится здесь.

Думаю, на этом моменте я отрубился. Очнулся уже в своей камере. Я почувствовал противный привкус желчи, густым слоем осевшим на моем языке, когда пытался подняться с койки. Но тело словно сковало цепями, я не мог собраться силами, чтобы банально прочистить желудок. К горлу подступил ком, когда я, нащупав края жестяной кушетки, приподнялся на локтях и свесил голову вниз.

Но из меня так ничего и не вышло. Наверное, это было из-за того, что не ел я уже больше суток, а нормально пообедать мне мешал мерзостный запах резины, исходившей из еды. Что ж, придется привыкать, выхода нет. Из меня вырвался слабый стон, когда я откинулся на спину, с силой вдохнув воздух в легкие. Не хочу ничего, не хочу жизни, только лишь морфия. Я бы сейчас все отдал хотя бы за крохотную дозу самого дешевого наркотика.

Эти мысли испугали меня самого. Они менялись каждую секунду и казалось, что голова вот-вот взорвется от такого напряжения.

Меня бесила вся моя жизнь. Меня бесили мои грехи. Я не хотел быть собой. Я не хотел причинять людям боль. Я не хотел убивать всех этих людей. Но я их убил. Потому что я чертов ублюдок и не пойми почему я стал им.

Из мыслей меня вырвал звук внезапно появившихся шагов, эхом отбивающихся от каменных стен коридора. Дверь в мою камеру отворилась, и я увидел физиономию, как видимо, закрепившегося за мной охранника.

— Мне поручено доставить тебя в класс занятии по изучению Библии.

Я сидел на краю кровати, облокотившись руками на колени и положив на них голову.

— Я неверующий, — пробормотал я, хотя, скорее всего, всем здесь было плевать на это.

— Здесь никто не верит, честно говоря. Просто иногда стоит развеяться. Так и свихнуться можно.

Охренеть, теперь я должен был исповедоваться перед Господом или кем там еще в своих грехах, за которые мне не хотелось просить прощения. Но я решил, что в моем случае легче было бы сдаться, нежели проявлять свою худшую сторону. Я читал о этой тюрьме когда-то. Дело в том, что Сан-Квентин — неофициальная тюрьма для душевнобольных преступников, одинаково принимающая как и тех, кто провинился в мелкой краже или какой-нибудь другой чепухе, так и тех, чьи адвокаты были достаточно умны для того, чтобы свалить все на психическую травму. Вроде моего. Иначе мне бы уже давно отсекли голову или что-то вроде этого.

Проходя мимо камер после группового занятия по изучению Библии, я слышал бормотание или крики, разглагольствования, которые не мог понять. Я просто надеялся, что не закончу так. А до тех пор, меня направили на своеобразную экскурсию по зданию. Объяснили, как тут все устроено, чего делать нельзя, когда отбой, что на обед, и прочая чепуха, к которой я даже не стал прислушиваться.

— Все моменты тюремной жизни арестантов: сон, работа, принятие пищи, отправление естественных нужд, свидания с родными — должны протекать на глазах тюремного начальства или стражи. Особая непрерывность надзора установлена в тех местах заключения, где введены совместные, общие работы или система обязательного молчания.

Бла-бла-бла.

— При нарушении всех вышеперечисленных правил, соблюдаются соответствующие наказания. В качестве первого наказания, арестанты подвергаются до тридцати ударов «кошкой», особого рода плети; второе наказание — помещение в «темную камеру», карцер, без возможности выхода из темницы на неделю; третье — шоковая терапия. Все они направлены не только к увеличению чувства неприязни к преступности, но и к развитию в них стремления к самодеятельности и собственной инициативе.

Вау. Оцените мой сарказм. Зачем мне, извольте спросить, стремление к самодеятельности и собственной инициативе, если я здесь застрял пожизненно? Неудивительно, почему эта тюрьма для душевнобольных. Да здесь «не свихнуться» уже расценивается как целое достижение! Клянусь, даже нормальные люди, не то, что я, с ошметками вместо нервов, прожившие в одной из таких камер хотя бы неделю, сойдут с ума. Здесь не лечат, здесь нет нормальной еды, зато есть ужасные наказания, например, порка. Конечно, я знал, что Сан-Квентин — не рай, но то, с чем я столкнулся, превышало все ожидания. Особенно меня впечатлил «Забор-убийца». К высокому забору длиною в два с половиной километра, который окружает тюрьму, подведено высокое напряжение. При первом прикосновении — теряешь сознание. При втором — уровень напряжения: смертельный. Напряжение достигает четырех тысяч вольт. Такого не переживет ни один человек. Чудо, не правда ли?

— Поговори с кем-то, Грант. У тебя есть десять минут четыре раза в неделю.

— Мне не с кем.

Вообще-то, меня много кто просил позвонить. Не мог себя пересилить. Как низко нужно было пасть, чтобы ждать звонка из тюрьмы? Нет. Скорее, сойду с ума от одиночества, но из тюрьмы звонить не буду. Лучше бы они все меня забыли. Так легче.

Одной ногой я в могиле, которую сам же себе и вырыл.

Черт побери мою гордость.

— Заключенные должны иметь возможность регулярно лично общаться с родными и друзьями.

Я шел по твердому цементному полу, направляясь к кровати.

Однажды я пытался поговорить со своим охранником, но он, кажется, нервничал рядом со мной. Наверное, думал, что я ненормальный, и поэтому отвечал такими отрывистыми предложениями. Черт, я даже отлить без охраны, ведущей меня в ванную, не мог. Куда бы я ни шел, они постоянно рядом. Охранник, я имею в виду. Один я только сейчас, когда закрыт в камере. Здесь только я и мой любимый матрас.

— Время посещении, Грант. К тебе пришли.

— Кто это?

Приехать в такую глухомань на окраине штата был способен только мой брат. Но и его я попросил не навещать меня, не мозолить зря глаза. Ведь потом он уйдет, оставит меня, а сам он уйдет на свободу. Да кто меня послушает...

— Она не представилась.

Она?